Об авторе | Евгений Вячеславович Бесчастный (1988, Севастополь) — преподаватель английского языка. Стихи  публиковались в журналах «Артикль», «Homo Legens», «Новая Юность»,  на интернет-порталах «Textura», «Litradio.by», «Сетевая словесность», проза — в журналах «Этажи», «Звезда», «Новый мир». Предыдущая публикация автора («Знамя», № 2, 2025). Живет в Санкт-Петербурге.

Евгений Бесчастный

Ничего такого

* * *

перед будильником самые вещие сны

разные руки дотягиваются до меня

разные лица кривляются в облаках

о, будущего потёкшая тушь

и сколько ни длится жизнь и кто бы ни

ворочался рядом, всегда рука

тянется к кнопке заветной,

да:  «ещё минутку, господин палач!»

* * *

так бы и дожить свои денёчки

строчки сочинять да шить сорочки

но

правок не воспринимает повесть

на вокзале ждёт тяжёлый поезд

из окна его — да всё одно

всё поля, поля, поля в тумане

ворожат вороны над домами

и несмело высятся холмы

рельсы, рельсы — неминуемы

растянулся путь прогорклой патокой

как рассвет дрожащий над Елабугой

* * *

Ветер кончится, и будет до упаду

шевелить деревьями листва.

Если не умру, то, значит, сяду,

потому что все вокруг — братва.

Ветер кончится. Родные, понятые,

стрелка, тень крестового туза.

Катятся по скалам головы крутые,

расшибая о бугры глаза.

* * *

а спустя двадцать лет я вернулся —

в синей робе стою на заводе,

пусть тот мир давно навернулся,

и страны нет в некоем роде,

обнялись мы всем коллективом —

с бунтарями и со стукачами —

и необъяснимым порывом

некий праздник большой отмечали.

пели хором таким до упаду,

чтоб к утру протокольная рожа.

«а принцессу мне и даром не надо» —

вы ей тоже, дядя Серёжа.

эти годы были адом — и ладно —

кроме них, ничего нет другого.

на крыльце загорались гирлянды

как в преддверие Нового года.

всё прошло, я дополз до подъезда,

там, как прежде, воняет и сыро,

хлопнул лифт — на восьмом эта бездна,

а, вернее, эта квартира.

сколько там томился и плакал

и себя не чувствовал дома,

а теперь сел в углу прямо на пол

и листал черновики и альбомы.

* * *

посмотри, как падает дом

он всё равно был на слом

и люди в нём жили плохие, исчадия ада

так им и надо

а хорошие так те пусть живут

на оконцах копоть-уют

чашки в раковинке, жир на плите

а руины — траве оплести

цепляясь за крюк воронья

посмотри как падаю я

* * *

нет, ничего не надо говорить

потёртый фантик жизни обменять

на алкоголь в «копеечке» у дома

такой жарой не лень тебе идти

мне скажет тётя выходя из лифта

с запыхавшимся псом на поводке

от духоты часы остановились

тревога сумерек

пошли нам боже дождь!

шафранный блик на ламинате

боже, дождь!

и ничего не надо говорить

здесь каждому известно: перемена

погоды снится к смерти

но

но если поменяться может только это

пусть поменяется хотя бы это

* * *

все умерли, и я один

вглядываюсь в пустоту

произведения искусства

вот-вот бессмысленность его

меня затопит, как вода

на корабле, сражённом течью

в иные дни — тогда, тогда —

что останавливало от?..

она, бессмысленность одна —

улыбки, песнопенья, щебет,

цветы и птицы

но если кто-то далеко

остался — я туда пойду

—

а всё равно, пока дойдёшь

уже не будет никого

* * *

…и отправлюсь бродить по Бресту, как Кафка — по  Праге,

фоткая новоделы, особняки, бараки.

Девичьи юбки, троллейбусов гуд — всё утратило чары.

В жизни моей прошло ощущенье начала,

наблюденья за ней, неких сил сквозь глазок объектива.

Героем жилось как попало, но, казалось, — красиво!

А теперь кофейня, дерево, лофт, все предметы

далеки от меня, как в пустоте — планеты.

А теперь плетусь, минуя позитивные стройки,

сквозь портал магазина — до съёмной койки.

* * *

Время списало все долги и награды.

Пакет на ветру запутался в прутьях ограды.

Листья в траве не тлеют — как чей-то сборник.

Бывший писатель, бывший муж и любовник

«Лидским» открыл очередное утро.

Всё хорошо, своевременно и мудро

дымом и пеной, дымом и пеной

медленно растворяется во Вселенной.

* * *

уезжать уже — не некуда — а некому

путь-тупик выводит прямо к зеркалу

в него то хохочу а то ору

тревожный чемоданчик всё не соберу

в зеркалах мы все-то одинаковые

слюна и кровь текут по стенкам раковины

бьётся-бьётся в черепе шут-МИД

и вокзалом голова шумит

* * *

и барышня сощурившись на меня

заподозрит: а не ищешь ли ты сэкс?!

и это подозрение хуже чем если б я

намеревался отобрать у ребёнка конфету

я ничего не ищу добрая барышня

я давно всё нашёл а что не нашёл

то ищет меня само и чтобы оно не нашло

я маскируюсь потому обратился к вам

* * *

Хоть бы и так — уже хорошо

будто бы ты со мной

опуская руки на плечи

горький глоток дня

но чёрное дно чаши

всё виднее

виднее

вечер откупорен

припасённый сосудик свободы

дрессированный джинн сам попросится скоро обратно

мягкий вихрь снежинок

несётся сквозь лапы света

и тает на лицах живых, тает

Отцу

за невозможность узнаванья

и за прощенья неизбежность

(за лавы — после остыванья —

безлико-каменную внешность),

за эту вечность,

за камня глухоту, за камня

дар слепоты, за стену-пропасть.

да. тот, кто есть — всегда вне кадра,

и происходит, что должно быть.

сквозь дым и копоть

однажды к водопою выйдет

зверь и, глаза перед собою вперя,

он в зеркале воды увидит

другого зверя.

* * *

когда в первый раз услышал «люблю» —

этот хмурый взгляд исподлобья

читался как: смотри что натворил

пырнул ножом

убил

с тех пор когда спорят есть ли любовь

вспоминаю как с поезда шли вдвоём

откуда той девочке было знать

но если б и правда тогда умирала

сказала бы: я умираю

растворяя хмурым взглядом

вечные летние сумерки

* * *

Бог не тот кто всех прощает

а тот кого все прощают

за всё за всё за всё

катится колесо

* * *

навсегда уходили

рвали волосы письма

и чашки били

что-то было такое в общем

что-то было

двадцать лет спустя

в этом городе совершенно нечего делать

она продаёт какую-то дребедень

чтобы выжить

он бухает на съёмных апартаментах

чтобы выжить

всё устаканилось как говорится

хоть бы ветер поднялся

разнести все обрывки осколки

обмылки облюбки

но нет

тишина и покой

и добро пожаловать в царство

* * *

долго ль коротко ль, всё аукнется

горькие семена прорастут

жизнь — бесконечная ночь

в которой не можешь уснуть

Экклезиаст

было время

мы рождались и умирали

разбрасывали и собирали камни

и всё это было понятно

было время обнимать

тёплое дыхание утренний бред

всё это было понятно

но настала пора

решено было мне объяснить

зачем от объятий уклоняться

я сбросил нежные руки с плеч

увернулся от поцелуя

рыбой выполз из водоёма

тёплые слёзы смешивались с водой

с мировым океаном

я не оглянулся

плавники мои превратились в лапы

чешуя затвердела

и на десять шагов впереди

в необитаемом будущем

я плакал

крокодильи слёзы мои

суть алмазы на солнце

чью тонкую драгоценность

понимает наш общий Бог

* * *

не надо всей жизни перед глазами

там стыд и хлам и бред

одиннадцать лет и ещё пять лет

того что не пригодится веками

достаточно глаз других

но не вспомнить именно их

затерянных точно в сумке ключи

кричи не кричи

* * *

когда, зерно за зерном,

доклевал до точки,

до точки, где всё уже неважно;

когда уже не смотришь

ни в зеркало, ни на женщину,

как будто узнал что-то главное,

порылся в архивах спецслужб,

или

сама жизнь дала заглянуть под юбку:

там ничего такого,

нигде ничего такого —

лучина в окне, над крыльцом подкова,

амбар, в котором хранится пшено

всего,

всего, что тебе прощено.