Об авторе | Кирилл Михайлович Корчагин (03.09.1986, Москва) — поэт, литературный критик, переводчик, филолог. Стихи и переводы публиковались в журналах «Воздух», «TextOnly», «РЕЦ», «Носорог», альманахах «Новая кожа», «Абзац», «Транслит», на сайте «Полутона». Статьи в журналах «Новое литературное обозрение», «Новый мир», «Октябрь», «Синий диван», «Русская проза». Стихи переводились на английский, французский, словенский, сербский и другие языки. Лауреат премии «Московский наблюдатель» (2011), малой премии «Московский счет» (2012) и премии Андрея Белого (2013) в номинации «Литературные проекты и критика». Первая книга стихов «Пропозиции» («АРГО-РИСК», 2011). Дебютировал со стихами в «Знамени» (№ 11, 2022). Предыдущая публикация в «Знамени» — «Четвёртый год» (№ 8, 2023). Живет в Москве.

Кирилл Корчагин

Пятый год

* * *

Ложится гроза среди пашен и град

словно в каких-то плохих стихах,

вам неизвестных, о тягостных судьбах

славянских народов.

И кто-то идёт, пока не упадёт

в зелёном тумане проснувшихся вод,

и в мокрых кроссовках у края войны

рассматривает велосипеды.

Ты помнишь, как иволга под дождём

сквозила в просветах жёлтым огнём,

как мы собирались уже уезжать?

А я ничего не помню.

На том же закате у той же стены

нам снятся всё те же самые сны,

но те, кто там были среди воды,

едва ли уже вернутся.

* * *

Исходящий из хлама ветошный человек

ворошится в набросанных куртках,

в детских игрушках, вынесенных на балкон,

из моей расслоившийся памяти

собирает себя, чтобы подняться повыше,

перебирает ногами, тряпичным голосом

тянет какой-то мотив — что от нас

ничего не останется, кроме порванных маек,

которыми моют полы, воспаряющих

над невысокими этажами, утопая в листве:

мы в них прячемся при бесконечных осадках,

при шкворчащих налётах становимся ими,

рассыпаясь ворохом искр: так и песня моя,

скользкая на поворотах, поначалу пугает,

чтобы тут же забыться, так пусть от её

холодных напевов разгорается ветошь —

и вдохнёшь ты мучительно-яростный дым

на далёком парижском балконе.

* * *

Отовсюду ушёл и стал бомжевать

потихоньку то на вокзале, то около трассы

среди роскоши октября и других

не настолько пышных времён,

и затишья мира на краю плохих новостей.

И теперь для него так много вокруг

музыки, снов, рокота рек и деревьев

и того, что под иглистой мостовой

всё звучит, и тоску заглушая и наше веселье,

и когда соберутся все звуки трескучие,

резкие, плавные и вокруг него встанут —

разольётся прокопчённый воздух, и, в сумерках переливаясь,

что-то вверху проплывёт в молчании площадей.

А мы спим и не верим уже шелестящим берёзам:

как лежит он среди пакетов и прочего барахла —

только можно увидеть над простором заборов,

как задумчиво меркнет звезда.

* * *

В любую страну, куда я прилетаю,

со мной прилетает дождь

и рыжая молния в ангарах аэропорта

отблеском в сердце пустыни —

так почему же все мы боимся,

правды о том, как мы слабы,

как лежим тёмным днём в сотах

бесконечных наших кроватей

и смотрим, как ветви, волнуясь,

только они в опереньи заката,

живут за нас нашу жизнь

и знакомятся с чёрным дроздом,

пока мы врём нашим любимым

о том, как будет всё хорошо,

и пропадаем тут же куда-то,

когда разрывается в небе заря,

и если я прилечу с молнией и дождём,

скажи, что мы тут же пойдём

по паркам окрестным и в тихом кафе

наш заговор запланируем снова.

* * *

Дождь над заливом и снова

дождь. Я сюда возвращаюсь

в транзитную зону, где мечты

одного континента стали

мечтами другого, где золото

сякнет в песке и влажным

воздухом испепелённым

мреет над роскошью бухты,

и непонятно зачем вся эта

жизнь в фанатических грёзах,

в пепле истрёпанных простыней.

Здесь я вспомню всё о себе —

о шаткой бессмыслице прежних

стихов, о ночных беспокойных

прозреньях, всё время одних

и тех же, прикосновеньях —

так трудно их помнить,

ещё сложнее забыть, о много-

словии любимых поэтов, о том,

как почти все они превратились

в пожилых идиотов и, кажется,

ты рядом с ними — на золотом

корабле, уходящем в залив.

* * *

Как хочу я забыть обо всём:

об огнях, закругляющих побережье,

об искрящихся эспланадах,

о высоких тенистых деревьях

среди фешенебельных кварталов,

о том, как любил, и даже больше —

о том, как меня любили,

не вспоминать никогда.

Мы отдохнём в теснине холмов,

на ветру услышим постукивание

тростника, и костры из листвы

станут для нас как родные:

где сады в перекрестье свалок

и море с каждой волной

приносит всё больше удушья.

С переменой ветра короче

дорога от ванной до кухни,

и вокруг задремавшего в кресле

шорохи или обрывки букв

подтвердят, что погаснет город

и тени сгустятся когда-нибудь

для неудачников новых дней.

* * *

Вот и твой звёздный час:

он так короток и смешон

в незнакомой стране

среди снежных вершин.

Ты любовался пейзажем

всего-то около часа, и

на фотографии со спины —

взорванный вертолёт.

Поэты не знают значений слов:

война, свобода, любовь —

всё это серый песок,

просыпанный на тетрадь,

как сон прошедшего года,

как туман, нисходящий

в проёмы равнин, где река,

летним выжженная огнём.

Покажи ей, как ты живёшь,

один среди рокотов мая,

и никакой красоте

всё это уже не сберечь.

* * *

Наконец-то разорванный солнцем свинец облаков:

посмотри на движенье колосьев

вокруг незнакомых ещё часовых поясов

сквозь глину глобального года.

Точит сердце трава, ископаемый ветер

как герой Достоевского громоздит

башню на башню, до рассвета и снова

сидит в тишине, наблюдая, как падают

гранулы времени с мебели и одежды —

так в отеле на побережье его я увидел сон,

когда облака окружали высотки,

которых так много здесь среди песка,

сметая башню за башней,

и вся в толчее облаков

его лодка по небу струилась к востоку

как поток, как любовь, —

искрой, сжигающей пух тополиный.

* * *

Физики — это ответственность,

лирики — это вина. Результаты

давнего спора на парковке

у «Мираторга», где взвилась

Хиросимой чья-то судьба

и отгорела, вспыхнув,

ухнув за горизонтом.

Змеи идей, лестницы веры,

отчаянья и мясорубка надежд:

для сновидца, спящего в парке,

тёплый март оказался подарком,

и теперь в складках пальто

ищет он поцелуи, улыбки,

но найдёт что-то не то.

И на сборище выпускников

физикам и сновидцам предстанет

чернеющих крыльев полёт, и она,

о которой мечтал ты, бухгалтерша,

иволга леса, но лет сорока

в этом горении волглом —

потерянное звено.

* * *

Моим первым психоаналитиком

был один русский немец из Омска:

бихевиорист. Он таскал с собой

аппарат для электромагнитной

стимуляции, полагал, как втайне

многие психоаналитики, что

удача — это когда клиент

от ненависти к аналитику готов

практически на что угодно. В школе

он учился на класс старше

Егора Летова и потом никак

не мог понять, что значительного

мог создать этот невнятный тип

в кедах и очках. А в большом

доме где-то за Коммунаркой

у него жила стайка нетопырей.

Однажды моя подруга сильно

отравилась: обычный рассказ о том,

что такое молодость. И я запомнил,

как постепенно синела её кожа,

пока на носилках её спускали

на первый этаж. Возлюбленная

становилась вещью, агломератом

органики: я уже видел такое,

когда утром (мне было что-то

около четырёх) обнаружил

дедушку за просмотром

потустороннего телевизора.

Может, поэтому мне нравилась

вся эта бодлеровская история

на грани влечения и тошноты.

Но в тот раз всё-таки обошлось.

С тех пор их во мне двое, а может,

и больше — шарятся по углам,

ищут чем поживиться, и я всё

езжу по малознакомым местам,

показываю им то горы, то море,

чтобы хоть как-то смогли они

завершить свой спор: кто виноват,

и как достигнуть свободы —

мы читаем с ними стихи и романы

Пруста, чтобы среди историй

чужих поражений найти

собственное: железную клетку,

где нас обоих посадят на цепь,

наблюдать, как свободна

и недостижима луна, плывущая

над заливом.

* * *

Почему я не помню горящие искры,

что просыпались на подоконник,

лица и чем занимались мы днями

за днями в 2010 году.

И сейчас у Пушкинской в переулках

я снова и снова тебя встречаю,

и как ты смотришь в глаза мне,

не замечая, не узнавая

с новым любовником на «Ягуаре»,

в круговращении капитала,

в памяти новой, себя позабывшей

на задворках веганских кафе:

ясен тот день, и настолько, что можно

только оплакать его. Он как сон

прошлогодний, туман нисходящий,

как морок реки за холмом.

* * *

                    Иранской поэтессе  Парнии Аббаси

                                                            in memoriam

Повесть о том, как ракета

попала в поэта

где-то среди высоких-

высоких домов.

Я чувствую шорохом ткани

на пальцах искрится судьба,

и в продувном колодце сирени

мы их всех с тобой вспоминаем

то ли в начале, то ли в конце эона,

и слетаются мухоподобные духи

на горение наших сердец,

засыпающих под огнепад

над столичными островами.

И так мы живём, излагая

за чашечкой кофе

интервью для журнала «Пашня»

о срезанных колосках.