Об авторе | Светлана Богданова — поэт, прозаик. Родилась и живет в Москве. Автор одиннадцати книг. Лауреат нескольких литературных премий. Предыдущая публикация в «Знамени» — рассказ «Дух Смерти» (№ 12 за 2025 год).

Светлана Богданова

Мох

повесть

Володя застыл в свете фонаря, и Лера увидела, как вокруг рыжего луча, расширявшегося конусом книзу, трепещет тьма. Свет отпугивает тьму, но все же не настолько, чтобы она расступилась. И чувствуется ее дыхание. Тьма здесь, а свет — лишь небольшое препятствие, которое она с легкостью обтекает, заполняя собой все улицы, все дома.

Лера остановилась и подумала: а правильно ли она поступила, переехав сюда, в этот город? Так резко поменять жизнь, разрушить все то, что уже давно сложилось. Отодвинуть работу, друзей, — ради того, чтобы быть здесь? Володина фигура ей показалась какой-то странной, чужой. Она неестественно вытянулась под фонарем: Володя смотрел вверх, на лампочку, и с удовольствием курил, выпуская колечки дыма в небо. Мягкий шерстяной кардиган. Потертые джинсы. Дорогие ботинки. Аккуратная бородка. Красивый мужчина, вдруг почему-то показавшийся ей чужим. Еще вещи не распакованы. Еще флорариум со мхами не установлен на свое постоянное место, на западное окно дома. Еще не налажена подсветка. Да и в самом доме — Лера пока пользуется гостевым полотенцем, не своим. И белье в их постели как будто линялое, старое, его срочно надо заменить, ведь у них начинается новая, совместная жизнь. Хотя Володин дом ей очень нравится. Настолько, что она даже решила: выхожу замуж немножко за Володю, и немножко за его дом. Старинный, деревянный, купеческий, со скрипучими полами, с изразцовой печкой. С толстыми стенами: зимой здесь очень тепло, а летом — прохладно. Вокруг дома — просторный палисадник и — как у Чехова — вишневый сад. Конечно, не такой древний, как дом, вишням, наверное, лет по пятьдесят, хотя некоторые из них уже умирают, но их корявые мощные стволы и изогнутые ветви делают пространство романтичным и загадочным. Выйти замуж за художника. Стать его музой. Лера никогда такого не хотела. Она не хотела служить мужу, не хотела, чтобы ее содержали. У нее была профессия — учитель биологии. У нее было хобби — мхи и лишайники. Она чувствовала себя в этом самодостаточной. Она встречалась с мужчинами, но не видела среди них тех, с кем ей бы хотелось прожить вместе до самого конца. Володя, конечно, другой. Он наполненный. Он знает так много о красоте, об искусстве. И свои знания выплескивает на холсты. Известный человек в маленьком городке. К нему приезжают даже из Москвы — чтобы посмотреть дом, насладиться картинами, приобрести что-то. Лере больше не надо работать. Но если она хочет, Володя только за. Он лишь просил ее иногда позировать ему. У него период прерафаэлитов: он очарован их загадочными женщинами: античные накидки, сочные полные губы, длинные рыжеватые волосы, точно водопад, точно туман, окутывающие полуобнаженные торсы… Лера как раз такая. Чувственная, молочно-золотистая. Хотя и хрупкая. А вот манера у Володи другая — густая, пастозная, мазки выпуклые, трепетные. Лера у него получалась таинственной чаровницей, пленившей современного Ван Гога — так о нем и говорили. Наш, местный Ван Гог. Лере нравились его картины. Но дом — больше.

— Пойдем? — Володя обернулся. И Лера как будто очнулась и вспомнила, что сейчас август, прохладный вечер, что они медленно бредут по центру города из гостей домой. И что там, в гостях, в другом купеческом доме, у местного чиновника Таранова, легко говорили обо всем на свете — с людьми, которых она вовсе не знала, но для которых она, как им казалось, была уже разгадана — благодаря Володиным полотнам.

— Пойдем, — она кивнула и взяла его под руку. А перед глазами еще стояла чужая вычурная гостиная, тафта, гобелены, тяжелые шелковые кисти, старинная мебель, овальный стол, накрытый расшитой советской скатертью — звезды и колосья, перламутровый сервиз «Мадонна» — мечта советского мещанина. Гора пирогов на блюде — шарлотка, ватрушки, — ничего особенного, но все такое ароматное, мягкое! И лица хозяев, чиновника и директрисы местной школы, — слегка припухшие от легкого увлечения алкоголем («мы за ужином всегда выпиваем бутылку крымского»), рыхлые, белые, но добрые и внимательные.

— Мхи, говорите? — удивленно спросил Таранов. А его жена сдобно улыбнулась: — У нас вы наверняка найдете что-нибудь для коллекции. На берегу, на камнях, у нас бывают очень живописные мхи, особенно осенью — они краснеют… Вы ведь видели пейзаж Володеньки, «Дыхание октября»? Он писал его как раз там.

— Лера не могла его видеть, — бодро сказал Володя. — Он ведь давно в нашем краеведческом музее. А Лера только приехала!

— Ну, ничего, ничего. Еще сходите, — и Таранова кивнула.

— Прогуляемся завтра на реку? — спросила Лера, когда они подошли к калитке. Пискнул код, зажегся свет над крыльцом, и они зашагали к дому, словно раздвигая темные полосатые тени от вишен, резавшие дорожку на тонкие черно-коричневые ломти.

— Я завтра никак, — он отпустил ее руку, порылся в кармане, достал ключи. — Сходи сама. Тебе ведь надо осваивать местность. Завтра к нам очередная делегация приезжает, хотят посмотреть портреты. А может быть, и заказать. И заказ этот будет очень богатый.

Они прошли в сени, половицы узнали их и весело скрипнули, и дом отозвался, загорелся торшер с бахромой, кухня осветилась серебристо-желтым, чайник включил фиолетовый глаз.

— Давай еще чаю? — предложил Володя, и она согласилась. Уют дома не отпускал, не давал лечь, попрощаться с этим вечером. Хотелось тянуть до позд­ней ночи, не засыпать, но хорошенько запомнить каждое мгновение.

И все же она сдалась — почти сразу после чашки густого ассама, слишком много было незнакомого, слишком тяжело было сориентироваться в этом широком потоке событий, к которым она еще не привыкла. Веки отяжелели, мысли стали неповоротливыми.

Володя и Лера легли на просторную старинную кровать с железным изголовьем, украшенным хромированными шишками, обнялись и заснули, не успев сказать друг другу «спокойной ночи».

Утро было хмурым, легкая морось пеленой повисла вокруг дома, и сквозь нее дневной свет, который проникал в окна, казался прохладным, голубовато-серебристым.

— Все равно пойду, — уверенно сказала Лера после завтрака. Володя обнял ее и поцеловал в шелковистую рыжую макушку — рядом с высоким пучком, едва не задев щекой шпильку.

— Будь осторожна. Возьми тот зеленый плащ, он вообще непробиваемый, град выдержит.

— Когда к тебе приедут?

— Через полчаса.

— Хорошо, я на обратном пути зайду в булочную, куплю что-нибудь к чаю.

— Да они не по чаю. Они по водке. А водка у меня есть. И хлеб с колбасой.

—А когда мы сможем с тобой установить подсветку во флорариум?

— Да хоть сегодня вечером. Если я буду в силах.

Лера не торопилась. Она не хотела встречаться с Володиными гостями. Не хотела, чтобы они видели в ней ту девушку с его полотен. А потому решила посвятить своей прогулке большую часть дня. Надела джинсы, футболку, резиновые сапоги и прорезиненный зеленый плащ. В руках у нее был легкий, но большой пластиковый контейнер, внутри позвякивали лупа на длинной ручке, маленькая лопатка и перочинный нож. Набор охотницы за мхами.

Серые улицы извивались и медленно спускались к реке. Палисадники напитывались влагой, местный храм блестел крошечными золотыми куполами, похожими на праздничные безе. Набережная оказалась ухоженной, одетой в темный камень, усеянная изогнутыми фонарями и массивными скамейками. Лера открыла навигатор. Похоже, надо пройти километр по течению, чтобы оказаться возле дикого русла. Правда, придется гулять по промзоне, мимо гаражей, не слишком приятный ландшафт. Зато потом, похоже, будет природа! И лес, и какой-то, кажется, мост… Или что это… Лера увеличила карту и удивилась: мост был огромным, он не просто проходил над рекой, он прорезал местность и тянулся с высокого берега, по которому Лера и двигалась, и уходил далеко в лес на противоположном, низком берегу. Вот там, под мостом, и поищу редкие экземпляры, решила она и уверенно зашагала вдоль реки.

Когда она дошла до гаражей, медленно стемнело, тучи набрались чернил, морось сменилась мелким дождем. Но Лере было тепло — ходьба и свежий воздух согрели ее, ей все казалось интересным и непривычным. Прохожие почти не встречались, и ей это было по душе: хотелось разобраться в себе, почувствовать новую местность, освоить ее, присвоить, сделать родной.

За гаражами Лера еще несколько сотен метров шла по разбитому асфальту — здесь уже никто не старался привести набережную в порядок. А затем и вовсе оказалась на проселочной дороге, кое-где покрытой старой щебенкой. И, наконец, на узкой песчаной тропе среди диких трав, которые под дождем источали прохладный и насыщенный аромат зелени. Река приблизилась, стали слышны редкие всплески. В зарослях ив показались маленькие пляжи, здесь наверняка бывают рыбаки, подумала Лера, а потом сама себе удивилась: почему же нет ни одного сейчас, ведь рыбу ловят в дождь... Постепенно деревья и кустарник расступались, и среди дождливой мути Лера с удивлением увидела мост.

Это было огромное сооружение, похожее на античный виадук. Его опоры плотно оплетал дикий виноград, они-то и не давали идти берегом: каменные, широкие, они частично были погружены в воду, и, чтобы двигаться дальше, пришлось бы по зарослям взбираться на холм и обходить мост поверху.

И все же Лера решила хорошенько осмотреться и спустилась к реке. Берег, еще недавно песчаный, здесь щетинился крупной и грубой серой галькой, порой лохматой от водорослей и самой обыкновенной изумрудной, лоснящейся от влаги блефаростомы. Лера аккуратно переступала по скользким камням и добралась, наконец, до самого моста. Он был мощный, высокий, рядом с ним стало еще темнее. Держась за влажную кладку, Лера склонилась над землей, но ничего, кроме тонкой полоски упругого сфагнума, медленно завоевывавшего территорию у опор, да рыжеватых звездочек синтрихии, едва заметных на тусклом песке, не нашла. Она двинулась через заросли вдоль моста, все еще надеясь натк­нуться на что-то интересное. Но — нет, лишь несколько бархатных округлых кочек плевроциума.

Она уже собиралась пуститься в обратный путь, но вдруг увидела среди длинных мощных лиан дикого винограда какой-то пролом в стене. И, приблизившись, поняла: это старая арка, ведущая куда-то вглубь, в темноту. Должно быть, когда-то под мостом можно было спокойно ходить и даже ездить в карете, но со временем эта дорога оказалась ненужной и опасной, если мост находится в аварийном состоянии… Тем более, по хребту высокого берега проложили шоссе. Лера прислушалась. Было очень тихо, но из заросшего прохода тянуло сыростью, и листья винограда едва заметно колыхались на этом небольшом сквозняке.

Лера поежилась. Ей вдруг показалось, что за ней кто-то следит. И хотя она любила гулять на природе в полном одиночестве, сейчас ей стало не по себе. Надо поскорее уходить отсюда. И все же… Через заросли ив и дикой ежевики не пройдешь, так что вернусь к реке, подумала она. И аккуратно, медленно ступала по скользкой гальке, пока не вышла на так внезапно оборвавшуюся тропу.

Обратно Лера почти бежала. Ей не хотелось останавливаться, осматриваться, ей хотелось поскорее выбраться из этого странного места.

Домой попала ближе к вечеру. Гости разъехались, Володя стоял в задумчивости в мастерской и делал наброски углем на холсте. Она подошла к нему и едва коснулась поцелуем его губ: от него пахло алкоголем, но он был трезв. Лера отстранилась. Она все еще переживала свою странную неуютную прогулку. Однако мягкий свет дома, его дыхание, его скрип быстро привели ее в чувство. Она села в гостиной, включила маленький свет и принялась искать в сети фотографии моста.

Выяснилось, что мост построили еще в девятнадцатом веке. А раньше на этом месте был деревянный, наплавной. Мимо него по набережной шла бревенчатая мостовая, которая приводила на старое кладбище.

Лера открыла навигатор. Никакого кладбища. Там вообще уже ничего нет, один лес. Впрочем, изображение ей показалось как будто слегка замутненным, словно программисты, работавшие с картами, хотели что-то стереть. Одно было ясно: там, на той стороне, за мостом, место дикое и безлюдное. Да и сам мост давно закрыт — в двух километрах далее через реку идет современный, бетонный, недавно отреставрированный. Но тогда почему этот старый мост никто не разрушит?..

— Что делаешь? — Володя вошел в гостиную совершенно бесшумно. Или Лера просто была настолько погружена в себя, что не заметила его присутствия?

— Вот, смотрю. Ты знаешь этот старинный мост, который ниже по течению?

— Конечно. Это Львовский мост, он давно заброшен.

— Львовский? В Яндексе почему-то нет названия… Лера ввела в поисковике «Львовский мост», но вышли только Львовские мосты в Петербурге, Софии, где-то на Украине, а также пара захолустных старинных усадеб, каждая — с собственным Львовским мостом.

— Нашего моста нет, во всяком случае, быстро он не ищется, — заметила Лера.

— Ты и не найдешь его, это местное название, а официальное его название вообще тебе ничего не даст — Каменный мост, — заметил Володя. — Как в Москве. И еще, наверное, в сотне городов. Я заказал пиццу, будешь?

— С удовольствием. Я замерзла и хочу есть, — Лера отложила телефон.

За ужином они продолжали говорить про мост, и только позже Лера спохватилась — она ведь так и не спросила у Володи, как прошел его день.

— Да отлично все, сделали заказ, там надо пять портретов намалевать, лично они не приедут, так что пришлют фото. Но, я думаю, эти фото можно и не ждать: все их прекрасно знают… — он посмотрел на Леру с нежностью. Она улыбнулась. Синяя клетчатая рубашка с рукавами, перепачканными углем и белилами, очень ему шла. Лера потянулась и поправила завернувшийся воротник. Володя поймал ее руку, чмокнул ладонь, потерся о пальцы Леры колючей щекой и вдруг добавил: — Месяц до свадьбы, а мы с тобой ничего еще не спланировали. Может быть, ты хочешь, чтобы мы походили по ресторанам, выбрали меню? И платье… Тебе ведь хочется красивое платье?

Лера пожала плечами. Ей почему-то все это не приходило в голову. Она просто приехала в этот дом и просто поселилась в нем — так, словно он ей уже принадлежал, словно ей не надо было ничего решать, ничего выбирать.

— Но ведь мы поженимся? — внезапно тревожно спросил Володя.

— Конечно, — Лера поднялась и поставила чайник. — Просто здесь время идет как-то по-другому. Все медленно. Кажется, что месяц — это так долго еще.

— Хорошо, — Володя встал и приобнял ее за талию, пока она задумчиво смотрела на свое отражение в черном окне. — Мне кажется, мы с тобой какие-то слишком спокойные для жениха и невесты. Обычно все волнуются, что-то организуют, без конца подсчитывают. А мы живем так, словно уже двадцать лет женаты.

— Но так же лучше? — Лера положила голову ему на плечо. Теперь они оба отражались в окне. Тяжелые капли, подсвеченные далеким уличным фонарем, барабанили по стеклу. — Никаких нервов, плывем по течению…

— Ты права, — он снова поцеловал ее ладонь. — Мммм… Как ты пахнешь… А ты сможешь попозировать… — он запнулся, — на днях?

— Смогу, — Лера усмехнулась. — А мы займемся моим флорариумом?

— Обязательно.

Ровно шипел пульверизатор, камни становились ярче, мхи словно бы вытягивались навстречу влажной пелене, кутались в нее и дышали. Всего несколько скромных колоний, но такие редкие! Там, на крупном деревянном обломке пня росла зеленовато-серебристая пена лишайника менегации. А рядом, по куску серо-желтого пористого известняка ползли плотные, мохнатые струи коричневато-зеленоватой индузиеллы тяньшанской. Между ними на мокром песке вспухла крошечная бурая куртина дихитона, медно-красные шишечки гимномитриона покрывали плоский коричневатый булыжник. В отдельном круглом аквариуме виднелся кусок пористой черной лавы, на которую заползла темно-зеленая, мелкая, но слегка растрепанная полия Кардо. Лера залюбовалась.

Володя пристраивал лампу для досветки прямо над подоконником. Оба молчали. Оба думали о том, как легко познакомились, как легко стали парой. Эта давняя встреча на презентации, два года переписки и созвонов — простых, деловых, будничных, легкая влюбленность, волнение. Затем — Володя приехал к ней, а через пару недель — она к нему, и вот уже все решено, они будут вместе навсегда. И им обоим от этого решения спокойно и как-то прозрачно, как будто их судьбы для того и были приспособлены, чтобы сложиться, как два фрагмента пестрой головоломки.

— А почему Львовский? — вдруг спросила Лера, внимательно разглядывая через лупу какую-то крошечную поросль внутри флорариума.

— Мост? Так это на деньги Львова построили. Того самого, кстати, в чьем доме мы с тобой живем, представляешь? — Володя явно увлекся. — Он был город­ским головой, думается, одним из самых молодых в России, ему было лет тридцать, когда он занял пост. Жениться так и не успел — его невеста умерла от туберкулеза, и он очень сокрушался. А ведь был человеком известным, меценатом… Но когда потерял ее… Зачах…

— Про него есть что-то в краеведческом музее? — поинтересовалась Лера.

— Конечно! Сходи туда, посмотри. Заодно и на мои работы глянешь.

Я выхожу замуж за дом какого-то Львова, подумала Лера. Но на ком женится Володя? — И вздрогнула. Странные мысли.

— А что за старое кладбище там было? Когда мост был деревянным?

— Представь себе, оно до сих пор там есть. Только туда никто не ходит, — наконец, Володя установил лампу и включил ее. Прохладный розоватый свет разлился над флорариумом. В нем Володино лицо стало мертвенным и отстраненным, похожим на старое изображение, фарфоровый медальон — то ли дамского кулона, то ли могильного камня.

— Почему? — Лера поежилась.

— Знаешь, там странная какая-то штука случилась. Однажды, лет сто семьдесят назад, нужно было провести экспертизу, кто-то там кого-то отравил. Это, кстати, при Львове было. И полиция затребовала эксгумацию. Покойник успел пролежать в земле только неделю, причем, в гробу. Но когда его раскопали — все ахнули, — Володя взял интригующую паузу, но Лера его не торопила. И ему пришлось продолжить. — Труп окаменел. То есть произошла минерализация. Знаешь, это когда ткани организма заменяются минералами…

— Да, сам процесс, на самом деле, называется фоссилизация. Благодаря ей до наших дней дошли ископаемые окаменевшие моллюски, — Лера усмехнулась. Похоже, это кладбище жутковатое местечко с окаменевшими трупами. И все же… — А минерализация — это только часть процесса. А завершается он диагенезом… Это когда остатки тканей окончательно превращаются в камень.

— Ну так вот, — невозмутимо продолжил Володя. — Такое бывает не только с моллюсками. Но и с деревьями, и с животными.

— Да, я читала об этом. Но никогда такого не видела, — Лера раскраснелась. Ей страшно захотелось увидеть все это своими глазами. Ее огненные пряди выбились из пучка. Она чувствовала себя сумасшедшим профессором, и это ей нравилось. — Но что повлияло на фоссилизацию? Там должны быть источники, например. С высоким содержанием кремния.

— Так и есть. Оказалось, что под кладбищем протекает подземный ручей. Он впадает в реку. Об этом раньше никто не знал. И когда стали проверять, выяснилось, что там, видимо, все похороненные стали камнями, — сказал Володя. — Об этом даже писали в местной газете, статья есть в музее…

— «Эти мертвые камни у нас под ногами прежде были зрачками пленительных глаз...»

— Что?

— Это Омар Хайям. Но по правде… Это потрясающе! — воскликнула Лера. — Ведь на этих останках может встречаться редкий мох! И… Вот почему там была синтрихия! Песок и… пойменная почва, кремнезем. А если там есть еще и кальций…

Володя любовался ею. Она была одержима своими мхами.

— Раздевайся! — велел он.

Лера недоуменно посмотрела на него, словно только что вообще заметила.

— Раздевайся, мне хочется сделать набросок, пока ты такая, — и Володя деловито подошел к ней и стащил с нее майку, а затем стал расстегивать ее джинсы. — Я быстро.

Она подчинилась, и, хотя все еще думала о мхах, взгляд ее стал медленно тускнеть. У нее не было настроения позировать, ей не терпелось навести справки, что там может быть, на этом удивительном старинном кладбище, на этих окаменелых останках…

— Ну, нет, нет, нет! — взмолился Володя. — Только не надо делать такое лицо! Пойдем. Ты сядешь в кресло, я тебя слегка задрапирую, и ты мне расскажешь про свою синтрихию.

Они переместились в мастерскую, Лера покорно устроилась в большом кресле, обитом гобеленом. Птицы и олени опасливо выглядывали из-за голубевших в сумерках ветвей, но кое-где еще цвели волшебные продолговатые цветы, и их темно-розовые лепестки трепетали от предвкушения вечерней прохлады… Володя включил мощный медный прожектор, накинул на хрупкую, словно фарфоровую, Леру золотистую органзу, отошел, подумал, а затем быстро шагнул к ней, резко выдернул из пучка пару шпилек и судорожно поцеловал ее лоб.

— Так что там с синтрихией? — шепнул он ей на ухо и вдруг лизнул мочку.

— Ничего, — теперь она чувствовала себя сонной. Еще несколько минут назад ей казалось, что она теряет время, позируя ему. И вот, уже покорилась, впала в какое-то подобие транса. Мастерская, всегда светлая, поблекла, пространство за слепящим прожектором казалось ей сумрачным, а Володя стал полупрозрачным, похожим на тень. Эта тень вилась вокруг нее, то поправляла — ткань, волосы, руки, — то отбегала, чтобы взмахнуть углем у мольберта, а затем возвращалась, и снова поправляла — руки, волосы, ткань. Лера тупо следила за этими метаниями, а сама думала: как странно, оказывается, здесь тоже скрипят половицы, а раньше это было совсем незаметно. Половицы скрипят, да только этот скрип не совпадает с Володиными шагами. Он будто летает над полом, а скрипит там, в отдалении, возле стеллажа с готовыми полотнами… у входа в мастерскую, куда не попадает свет прожектора, где особенно сумеречно. Лера попыталась сосредоточиться, но все было напрасно, ей казалось, что вся мастерская наполнилась какой-то дымкой, окружающее расплывалось. Может быть, у меня просто устали глаза? — подумала Лера и пошевелила рукой, ощущая жар прожектора и одуряющий запах масляной краски.

— Замри! — сказал Володя, но она не послушалась. Выпростав руку из сияющих складок органзы, она посмотрела на свои пальцы. Они были видны отчетливо. Длинные, розовые, с коротко остриженными ногтями. Тогда она подняла взгляд на Володю, он все еще был похож на тень, но его лицо медленно проступало сквозь дымку. А что же там, у стеллажа? Морок медленно рассеивался, и Лера вдруг увидела еще одну тень — это была фигура высокого стройного мужчины в темно-зеленом, с блестящими пуговицами, полукафтане. Он смотрел на нее, и хотя лицо его было слишком бледно, и трудно было разглядеть его черты, темные глаза пылали.

— Что случилось? — спросил Володя и попытался проследить за Лериным взглядом. Но — ничего не заметил.

— Я, наверное, заснула, — дрожащим голосом пробормотала Лера и потеряла сознание.

Когда она очнулась, мастерская была залита светом, горели все бра, люстра и медный прожектор. Запах краски растворился, теперь пахло слегка паленой пылью. Рядом с Лерой на корточках сидел перепуганный Володя и протягивал ей чашку с водой. Поверх золотистой органзы распластался теплый плед, его шерсть слегка покусывала ее обнаженную кожу. Несколько мгновений Лера смотрела на Володю и не понимала, где она и что происходит. А потом вдруг осознание затопило ее, и она вспомнила и себя, и свой переезд, и дом, в котором теперь жила, и всю недавнюю сцену. Ее снова затрясло.

— Ты в порядке? Выпей воды, — и Володя приблизил чашку к ее губам. Лера сделала глоток и поморщилась. Вода показалась ей какой-то холодной и соленой.

— Спасибо, я уже в порядке, — хрипло проговорила она и опасливо откашлялась.

— Что с тобой? Ты как будто призрака увидела, — Володя поставил чашку на пол и стал поправлять плед.

— Я увидела призрака, — уверенно сказала Лера.

— Ты шутишь? — Володя недоверчиво склонил голову набок, словно хотел получше разглядеть ее.

— Нет. Он был вон там, — и Лера медленно подняла все еще тяжелую и непослушную руку и указала на стеллаж.

— Наверное… Нам просто надо отдохнуть. Ты можешь идти? Пойдем спать? — предложил Володя, и Лера подумала: ну вот, говорит, как с маленькой. Но вставать с кресла не спешила — ей не хотелось идти туда, где она только что видела привидение. — Помочь тебе? — Володя выпрямился и протянул ей ладонь.

— Да. Пожалуйста, намотай мне плед на голову и выведи меня отсюда, — попросила Лера.

— Точно? Уверена? Ну, хорошо.

Так они и двинулись из мастерской: Володя крепко обнимал замотанную в плед Леру, а та шла, полностью ему доверившись, не желая ничего ни видеть, ни слышать.

— У нас есть что-нибудь… — она уже лежала в постели, но никак не могла успокоиться. — Может, осталась водка после этих твоих… гостей?

— Да, сейчас принесу, — Володя с готовностью вскочил, но Лера его остановила.

— Я с тобой.

Она встала, крепко взяла его под руку, и так, сцепленные намертво, они вместе направились на кухню.

Утром Лера встала рано. Дом был уже наполнен светом, серебристо-серым светом очередного ненастного дня. Она бесшумно оделась, накинула плотный зеленый плащ и резиновые сапоги, взяла холщовый шоппер и шагнула за дверь. До краеведческого музея было пятнадцать минут пешком, но, когда Лера оказалась возле, сообразила, что еще рано и все закрыто. Она огляделась. Нежно-лимонный старинный особняк, в котором располагался музей, был маленьким и аккуратным, напоминавшим пасхальный кулич. Его фасад выходил на главную улицу. Рядом располагался сквер с единственной скамеечкой, глянцевой от постоянных дождей, а за ним — крошечная кофейня, в которой заметно было какое-то движение: сквозь окно Лера увидела официанта, расстилавшего по столам скатерти. Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

— Работаете?

— Да, да, здравствуйте, проходите, — отозвался официант.

Лера села у окна и продолжила разглядывать музей. Отсюда он казался еще более очаровательным, его явно недавно отреставрировали и заново оштукатурили. Этот лимонный оттенок был каким-то особенно вкусным, и Лера не удержалась и заказала себе чай с ванильным бисквитом. Официант принес заказ, она поблагодарила его, но он не торопился уйти.

— Недавно у нас?

— Недавно.

— Надолго?

— Навсегда.

Они помолчали.

— В музей хотели?

— Да, но почему-то не сообразила, что еще рано.

— У меня там дядя работает. Сторожем. Я позвоню, он вас пустит.

— Правда?! А можно?

— А кто заметит? — официант усмехнулся и отошел, и правда взялся за мобильный.

А Лера пила чай и все смотрела и смотрела на музей, который светился среди скучной мороси провинциального городка.

Вскоре ее впустили в особняк, сторож Пал Палыч был вида залихватского, с закрученными вверх седыми усами и глазами навыкате. Форменная фуражка, галуны на кителе, — он выглядел ряженым, и все же Лере это понравилось.

Поблагодарив Пал Палыча, она оставила на пустующей кассе деньги за вход и прошла в зал. Ржавые навершия копий, обломки керамики, доказывавшие, что здесь, на месте этого вполне современного городка, когда-то была другая цивилизация, — все было обыденным. Карта, макет городища, пара бронзовых украшений, ткацкий станок, старинные рыболовные снасти… Лера шагнула в следующий зал, и, таким образом преодолев несколько эпох, оказалась в девятнадцатом веке. Купечество возводило особняки, мелькала утварь, газетные заметки, в углу, огороженная бархатным вишневым шнуром, собрана была обстановка купеческой гостиной. Тикали часы с боем. Стол, самовар, венские стулья, ковер, — все такое милое и такое безличное. Над комодом, покрытым белоснежным ноздреватым ришелье, овальная рама. Что такое? — Лера вздрогнула. В раме был портрет, который смотрел на нее жгучими темными глазами, и она мгновенно узнала этот взгляд, тот самый, из-за которого она вчера потеряла сознание. Лера почувствовала, как сердце колотится — в горле, в висках. Но все же теперь было утро, музей, да и недавний бисквит взбодрил ее… А потому даже немного разозлилась — что за чепуха! Она прямо смотрела в лицо мужчины в зеленом полукафтане с воротником-стойкой. Это лишь портрет! Крадучись, за­шла за ограждение. Мазки краски, потертости лака, — и никаких призраков. На раме была маленькая бронзовая табличка с надписью: «Василий Петрович Львов, 1852 г.» Лера отшатнулась. Так вот чей призрак она видела вчера! Бывшего хозяина их с Володей дома!

Это осознание ее поразило. Львов. Львов. Что можно еще о нем найти? Она вернулась к экспозиции и стала жадно разглядывать витрины. Читала каждую заметку из старинных газет, изучала каждую вещицу, принадлежавшую местным жителям. Но почему-то больше ей ничего интересного не попалось.

— Ты встала в такую рань, чтобы сходить в музей? — Володя был поражен. Лера улыбнулась — хотела загадочно, но получилось с вызовом, как будто она еще боролась со своим страхом. — Что случилось? У тебя какой-то странный вид. Все в порядке?

Она выложила на стол свежие круассаны и принялась заваривать чай.

— Да! Я видела Львова, — наконец выдавила она.

— Какого Львова? — Володя жадно следил за тем, как она отмеряет заварку и заливает в чайник кипяток.

— Нашего Львова. Владельца дома, — ответила Лера. Ее пальцы едва заметно дрожали.

— А, в музее? А картины мои посмотрела? — Володя ничего не заметил. Он деловито укусил круассан и явно приготовился услышать комплименты. Лера замерла. Она совсем забыла про картины! Ей стало ужасно неловко. Она силилась вспомнить, что говорили о них Тарановы … «Дыхание октября».

— Да, «Дыхание октября» — просто отличная! — Лера была смущена, а потому особенно рьяно хвалила живопись, которой не видела. — Краски — супер!

— А «Охота» тебе как? — Володя сиял.

— Да, да, и развесили все очень удачно…

Это был очень спокойный день, Володя работал в мастерской, а Лера читала и делала заметки в телефоне. Но в мастерскую не заглядывала. Да он ее и не звал, ее портрет был отложен, Володя занимался новым заказом.

Вечером ужинали на кухне, и Лера как будто забыла о призраке. Их дом снова был уютным и безопасным, и она любовалась и им, и своей новой жизнью в нем, и — отчасти — Володей, воодушевленным, мягким, влюбленным, Володей, который стал ее проводником в эту новую жизнь.

А утром Лера снова встала пораньше, чтобы сходить в музей — на этот раз она твердо решила посмотреть Володины картины и избавиться от легких угрызений совести после вчерашней маленькой лжи.

Пал Палыч оказался на месте и сразу же впустил ее.

— Вижу, понравился вам музей, — заметил он.

— Да, и экспонаты интересные, и особняк… — Лера привычно уже оставила деньги на кассе, на этот раз добавив туда небольшие чаевые для сторожа.

— Неудивительно, — вдруг сказал Пал Палыч.

— Хороший музей, — Лера замялась и совсем не знала, что еще сказать.

— Львовский особняк, — значительно протянул Пал Палыч.

— И этот — Львовский? Здесь все — Львовское? — удивилась Лера.

— А что еще? — Пал Палыч хитро прищурился.

— Я живу в доме, который построил Львов, — призналась Лера.

— А, так вы невеста нашего художника! Вот оно что… — и Пал Палыч стал задумчиво накручивать на палец свой острый седой ус.

— И мост Львовский… — заметила Лера.

— Пойдемте. Я вам кое-что покажу, — Пал Палыч встрепенулся, быстро взлетел по лестнице на второй этаж и зашагал сквозь залы. — Ваш дом был у Василь Петровича первым, в нем он был счастлив, собирался жениться, — он обернулся и подмигнул. — Прямо как вы.

Лера едва успевала за ним.

— А потом, когда стал уже городским головой, построил этот особняк. И тут же сломался. Сплошные потрясения. Невеста померла, и это скандальное дело с отравлением, покойника выкопали, а он оказался не того... То есть окаменел. Пришлось закрывать старое кладбище. Львовский мост еще пофурычил кое-как, а потом стал не нужен. А там деньги были бюджетные… Суммы, — и Пал Палыч театрально присвистнул. Началось разбирательство… Бедняга Василь Петрович не выдержал… — они продолжали нестись сквозь залы, и Лера вдруг поняла, что видит совсем незнакомые помещения, вчера их как будто бы не было. Или они были закрыты? Маленький симпатичный особнячок, похожий на праздничный кулич, теперь казался ей гигантским уродливым лабиринтом, в котором можно было заблудиться. Ей хотелось остановиться, рассмотреть — и залы, и экспонаты, но Пал Палыч, ловко огибавший витрины и проходивший за музейные заграждения, отодвигавший тяжелые латунные стойки, отстегивавший толстые бархатные шнуры, двигался очень быстро. Наконец, очередной раз юркнув в какую-то нишу, они остановились у закрытой двери. Пал Палыч добыл из кармана связку ключей и отпер замок. Маленькая светлая комната, все те же витрины, все те же предметы быта. В углу — все тот же венский стул.

— Узнаете? — вдруг спросил Пал Палыч. Лера огляделась.

— Что именно?

— Комната. Знакома вам?

— Я здесь впервые.

— Ну, хорошо. А портрет? — и Пал Палыч показал на небольшой круглый медальон в витрине. Лера склонилась над стеклом. Оттуда, с зеленого сукна подложки, на нее смотрела она сама. Те же рыжие кудри, та же молочная кожа, тот же тонкий нос с изящной горбинкой. Тот же внимательный взгляд. Лера отшатнулась.

— Вот, — назидательно проговорил Пал Палыч. — Я вас сразу узнал. Еще вчера. Понял, что вы вернетесь.

— Кто это? — глухо спросила Лера. В горле у нее пересохло.

— Как кто? Лизавета Матвевна, невеста Василя Петровича. Единственный дошедший до нас портрет.

— Очень странно, — медленно проговорила Лера и присела на венский стул. Ей стало душно до тошноты и захотелось на улицу.

— Подождите, я вам водички принесу, — и Пал Палыч исчез. Лера встала и, шатаясь, снова подошла к витрине. Медальон был перевязан черной, словно бы траурной, атласной лентой. Теперь Лера заметила табличку с подписью: «Елизавета Матвеевна Буткевич (1828-1855)». Она поежилась. В комнате вдруг стало прохладно, как будто кто-то открыл форточку.

— Прошу, — Пал Палыч вбежал с советским граненым стаканом, наполненным водой. — Да вы посидите, я понимаю, для вас это неожиданно. Знаете, сейчас никто в такие штуки не верит. И я бы не поверил, если бы вчера вас не увидел. Вы простите меня, очень хотелось вам показать. Это же интересно, так? Интересно?

Лера пила воду и кивала.

— Да, интересно. И пугающе, — призналась она.

— Прямо история для Рен-ТВ! — гордо провозгласил Пал Палыч. — Может, вы чего вспомните, если это ваша прошлая жизнь? Журналисты такое любят, нас по телевизору покажут…

Лера усмехнулась. Ей вовсе не хотелось сниматься для телевидения, да и вообще, то, что с ней произошло, слишком личное…

— А где похоронена эта… Елизавета? — спросила она.

— У нас, тут, — быстро ответил Пал Палыч. — Хотели в Москве, ее туда возили к какому-то светилу, там она и померла. Там ее и отпели, и думали хоронить где-то… то ли на Даниловском, то ли на Дорогомиловском кладбище, в семейном склепе… Но Василь Петрович настоял, чтобы ее сюда перевезли…

— А что стало с Василием Петровичем?

— Как что. Помер. Инфаркт. Похоронен с ней вместе. Только никто к ним на могилу не ходит, это за мостом, на старом кладбище. Он сам распорядился. Говорят, писал в дневнике, что боится разложения. Хотел стать камнем, как и Лизавета Матвевна, наверное. Может, и стал, кто его знает. Туда ведь никто не ходит, там… это… жутковато… В общем, кладбище заброшено, — подытожил Пал Палыч.

— Я была. Рядом, — тихо сказала Лера. — Я биолог. Собираю коллекцию… растений. Ходила к Львовскому мосту. Но не знала про кладбище.

— И хорошо, что не знала, — уверенно заметил Пал Палыч. — Там не очень… Хотя, наверное, фотографии можно сделать красивые. Для соцсетей. Там все такое поросшее, знаете, могилы, покрытые мхом… Разноцветным. Зеленым, красным, фиолетовым… Красиво, конечно. Но вы лучше не ходите, все равно. Одна точно не ходите. Там правда… Не очень. А если все равно пойдете, — он как-то странно ей подмигнул, — то жениха с собой берите, мало ли что.

Только теперь Лера вспомнила про Володю.

— А где его картины висят? — спросила она сторожа.

— Володеньки? Сейчас покажу. Вы здесь уже все?

— Минутку, — Лера сфотографировала медальон. — Все.

И они двинулись в обратный путь. Странно, но теперь музей снова был преж­ним, вчерашним, маленьким. Долго идти не пришлось — всего пара залов, и вот уже экспозиция, посвященная современности. Лера остановилась. У нее перехватило дыхание. Володины картины занимали целую стену. Здесь были не только «Дыхание октября» и «Охота». Здесь был и зимний пейзаж с вишневым садом у деревянного дома Львова, и весенний — с нарядным особняком, в котором располагался музей. И портрет Пал Палыча в старинном гусарском мундире, который очень шел сторожу и казался настоящим, не то что нынешняя форма с галунами, словно поддельная, насмешливая, дешевый карнавальный костюм. И еще одна картина — на ней по реке плывет обыкновенная дощатая лодка. Ветви ивы полощутся в спокойных волнах. А в лодке — Василий Петрович Львов и его невеста Елизавета Матвеевна. Она оглядывается назад и ведет по воде маленьким цветком гортензии, и вода расступается, появляется едва заметная дорожка на прозрачной глади. Василий Петрович — на веслах, повернул голову, чтобы видеть, куда они плывут, но глаза его немного косят: он не выпускает из поля зрения свою невесту.

Лера вздрогнула. Володя явно понял, что она не видела его картин. Потому что он знал: Лера — копия Елизаветы Матвеевны. И промолчал. Сделал вид, что поверил ей. Как она могла так глупо его обмануть? Ведь его живопись — вся его жизнь! Ей стало ужасно стыдно. Она сфотографировала каждую работу Володи и все его картины вместе, одним кадром, поблагодарила Пал Палыча и направилась к выходу.

— Вы ведь еще вернетесь? — вдруг услышала она вдогонку. Обернулась. Но никакого Пал Палыча сзади не было. И не было никого вообще.

— Пал Палыч? — робко позвала она, но ей никто не ответил. Лере стало страшно. Она прижалась к перилам лестницы, по которой спускалась на первый этаж, и постаралась унять сердцебиение. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Снова глубокий вдох. Прислушалась. Тихо. Музей должен был открыться через четверть часа. Здесь никого нет. Наверное, это все-таки сказал Пал Палыч. Или ей послышалось… Впрочем, зачем отрицать очевидное, зачем врать самой себе? Ей не послышалось. И Пал Палыч уже ушел. Это спросил кто-то другой. Неужто сам Львов с ней заговорил?.. Снова накатила паника, снова пришлось успокаивать дыхание. Но до конца прийти в себя не получалось, и Лера, крепко держась за перила, медленно двинулась вниз, открыла дверь и жадно втянула носом влажный воздух.

Небо прояснялось, по нему летели рваные золотистые облака, похожие на длинные куски пакли. Дул ветерок. Здесь было свежо, главная улица провинциального городка просыпалась и оживала. Август две тысячи двадцать пятого, родной двадцать первый век, где все так понятно, так привычно. А другой, мрачный, мутный, полный странных загадок век девятнадцатый остался за дверью, которую она только что закрыла. Лера нарочно проговорила себе под нос сегодняшнюю дату, чтобы отстраниться от чужих, давно забытых судеб, от своей необычайной схожести с портретом девушки, умершей более чем полтора века назад…

Сад встретил ее шелестом уставших от дождей вишен, но дом облегченно вздохнул, когда она вернулась, заскрипел, приготовился к радости. Навстречу ей вышел Володя, заспанный, в мягкой клетчатой пижаме, и Лера, шурша пакетом со свежей выпечкой, бросилась ему на шею. Он не ожидал такого яркого проявления чувств, неловко и счастливо заулыбался, обнял ее и забормотал:

— Ну ты даешь, снова раньше меня встала? Опять разорилась на круассаны? Как круто… Давай завтракать!

— Я забыла тебе сказать, — начала Лера, когда они уже сидели за столом и пили чай. — Меня поразила твоя картина, на которой Львов со своей невестой.

— А! «Прогулка»! — Володя просиял. — Так ты все-таки видела мои картины!

Лера смущенно рассмеялась.

— Конечно! Я их даже сфотографировала, — и она показала ему телефон. Володя был тронут. — А все Пал Палыч. Знаешь его?

— Сторож? Конечно. Он когда-то дружил с моими родителями, — Володя удивился. — А ты как с ним познакомилась?

— Официант познакомил. Из кафе напротив, — просто ответила Лера. — А вообще, необычный мужик, согласись.

— Местная достопримечательность, — хмыкнул Володя. — Знаешь, как его фамилия? Буткевич. Он потомок невесты Львова, Елизаветы, или как он ее называет, Лизаветы Матвевны. Непрямой, конечно, у нее детей не было. Не успела она.

— Ах вот оно что, — обрадовалась Лера. — А я-то думаю, откуда такая осведомленность. Он же не гид. Оказалось, лучше гида. Потомок.

— Ну да, его предок — родной брат Елизаветы.

— Понятно, понятно.

Они помолчали.

— А ты… — тут Лера запнулась, а Володя мягко посмотрел ей в глаза. С таким можно говорить обо всем на свете, подумала Лера. — А ты… Видел портрет этой Елизаветы? Ты знаешь, как мы с ней…

— Похожи? Конечно, я же художник. И у меня отличная зрительная память, — и он улыбнулся. — Ну и что?

— Тебе не кажется это странным?

— Нет. Подумаешь, кто на кого похож. Всякое бывает, — и Володя пожал плечами. — А эти, эзотерики, которые любят говорить про квантовый мир, сказали бы, что я тебя сначала намалевал, а потом ты появилась в моей жизни. То есть я притянул тебя как образ. Придумал, и ты появилась. Как идеальная возлюбленная.

— Невеста, — уточнила Лера.

— И будущая жена, да.

— Ну, может, эти эзотерики и правы.

Они снова замолчали.

— Что ты намерена сегодня делать? — спросил он.

— Пока ты будешь рисовать?

— Малевать. Хотя я думал сегодня устроить себе выходной. Если хочешь, отведу тебя куда-нибудь. Покажу что-нибудь интересное. А можем взять напрокат лодку и покататься по реке…

— А ты можешь сходить со мной… на то заброшенное кладбище? Пал Палыч советовал там пофотографировать. Но при этом настаивал, чтобы я не шла туда одна.

— А ты прямо готова была туда одна пойти? — недоумевал Володя. — И что вообще мы там забыли, тоже мне, прогулка.

— Ну… там могут оказаться редкие мхи. Из-за специфических условий произрастания, — пояснила Лера.

— Ладно, — со вздохом согласился Володя. — Если мхи, тогда я готов. Это же твоя коллекция. Я люблю коллекционеров.

Лера рассмеялась.

— Правда?

— Правда. Соберемся и пойдем, куда хочешь.

И так они и сделали.

В руках у Леры привычно позвякивал пластиковый контейнер с инструментами: лопаткой, лупой, перочинным ножом. У Володи на шее висела большая зеркалка — фотоаппарат, которым он собирался поснимать Леру среди замшелых камней. А что если выйдет красиво и можно будет прямо с фотографии сделать таинственное и эротичное полотно?..

Они шли по берегу реки и болтали. Иногда Лера привычно нагибалась и разглядывала что-то среди травы. Но ничего достойного ее внимания не встретилось.

— Что именно ты ищешь? — наконец спросил Володя.

— Редкие мхи и лишайники, — терпеливо ответила Лера. Ей показалось, что она уже раз сто ему об этом говорила.

— А какие именно — редкие?

— Например, краснокнижные. То есть те, которые занесены в Красную книгу.

— А их разве можно собирать?

— Я беру примерно один квадратный сантиметр, и потом даю им разрастись, часть возвращаю обратно в природу, часть оставляю в своем флорариуме. Хотя у меня их еще совсем мало.

— Представляю себе. Через десять лет у нас дома — целая оранжерея с твоими мхами. И к тебе приходит не меньше гостей, чем ко мне. Только у меня покупают картины, а у тебя… наверное, ничего не покупают. А просто смотрят и слушают, как в музее.

— У меня была мечта устроить собственный ботанический сад. Но это трудно, — призналась Лера.

— Ничего не трудно. Я это запомню. В конце концов, всегда можно поговорить с Тарановым. Он наверняка в курсе, где у нас есть пустующие участки. А может даже, никому не принадлежащие. Приобретем тебе на аукционе пару гектаров для сада…

— Правда? Правда? — Лера смотрела на него во все глаза. Он навел на нее объектив, и Лера отвернулась. Она не умела позировать на камеру, не умела испытывать яркие чувства, когда знала, что ее снимают. Володя вздохнул.

— Ну конечно, — произнес он уверенно.

— Класс, — выдохнула она куда-то в сторону реки. И река сонно плеснула рыбьим хвостом.

Они зашагали дальше, и в конце концов над зарослями, над рекой стали проступать очертания моста. Солнце пробивалось из-за туч, волны вспыхивали золотистым, мокрые листья дрожали на свету, и все казалось радостным. Лера шла легко и весело, Володя иногда фотографировал — то ли ее, то ли прибрежные ивы, макавшие в воду серебристые пряди. Наконец, оказались возле стены, увитой диким виноградом. Арку заметили почти сразу, раздвинули лианы и бесстрашно шагнули в сумрак.

— Мне не по себе. Дай руку, — сказала Лера. И тут же ощутила теплую большую ладонь. Они медленно продвигались в темноте тоннеля. Володя шел немного впереди, и фонарик его телефона освещал каменистую тропу, засыпанную крошевом стен, поросшую склизкими водорослями и мхом.

— Наверное, весной, когда река разливается, здесь бывает вода, — предположил он.

— А кладбище? Зачем его сделали так близко к реке? Ведь могилы могло размывать, — рассуждала Лера. Она говорила тихо, потому что ей не нравилось слышать гулкое эхо тоннеля.

— Ты увидишь, оно чуть выше разлива, на высоком берегу, — ответил Володя.

— И все-таки странно, — недоумевала Лера. — Не слишком удобное место для захоронения.

— Могу лишь предположить, что в девятнадцатом веке… и в восемнадцатом, когда кладбище работало, река либо не разливалась, либо вообще была помельче.

— Надо же. А то все говорят, что реки у нас высыхают. Видимо, некоторые высыхают, а некоторые — наоборот…

— Да уж. Непонятно. А может, русло было другим? Хотя зачем тогда было строить мост…

Вдруг Лера остановилась.

— Погоди-ка. Выключи фонарик.

Володя выключил. И они стали оглядываться. В темном проходе в нескольких местах вдруг стало заметным слабое зеленовато-золотистое свечение. Оно было похоже на скопление микроскопических точек, разбросанных по каменным стенам.

— Что это? — прошептал потрясенный Володя. — Огни святого Эльма?

— Нет, — рассмеялась Лера. — Это золото гоблинов. Или дракона, как больше нравится. Юный мох. Его научное название — схистостега перистая.

— Тебе хочется его собрать? Посветить тебе?

— Он вовсе не редкий. Выглядит, конечно, эффектно. А все потому, что у него есть специальные чешуйки-линзочки, которые поглощают синий и красный свет и отражают зеленый. Но он это делает, пока молодой. Взрослый мох не светится.

— Круто. Золото гоблинов. Может, мне намалевать твой портрет во мхах? Или даже целиком сделать тебя из мхов и лишайников, как Джузеппе Арчимбольдо, который создавал портреты из фруктов и овощей…

— Прикольно.

— Слушай. А тебе не кажется, что сверху мост не широкий… А тоннель оказался слишком уж длинным, — едва Володя это произнес, как впереди забрезжил свет. И вскоре они оказались на широкой аллее, некогда усаженной лиственницами. Теперь деревья частично были повалены, их корни торчали из земли, как мертвые кривые провода, которыми когда-то лиственницы были подключены к единому источнику, жили, дышали, освещали все вокруг, а потом их отключили, и они померкли. Древесина посерела, словно ее припудрили золой.

— Как величественно, — сказал Володя и сделал пару кадров.

— Погоди-ка, — Лера наклонилась к одной из упавших лиственниц и дотронулась до нее. — Это камень! — вдруг воскликнула она. — Смотри!

Но Володя уже тоже с восторгом ощупывал окаменевшую древесину.

— Знаешь, долго тут находиться небезопасно, — заметила Лера. — Я слышала о таких местах, правда, не у нас, а в Италии. Где-то под Неаполем. Там кто-то скрывался, то ли от извержения Везувия, то ли какие-то бандиты от полиции, не помню… И если в этом месте оставались на пару дней, уже не просыпались, а за неделю превращались в камень…

— Ужас какой. Надо будет погуглить. Ты считаешь, здесь тоже такое место?

— Ну ты же говорил, что была эксгумация, буквально через несколько дней после погребения… И в могиле обнаружили окаменевшего покойника…

— Да, это всех шокировало. Заметка в газете, конечно, распалила интерес столичных ученых, и к нам сюда приезжал какой-то знаменитый минеролог. Скандал был немаленький. Он-то и ударил по бедняге Львову, твоему старому знакомому. А еще невеста незадолго до скандала умерла.

Лера поежилась. Она вспомнила призрак, который видела в Володиной мастерской, его неявные очертания и жгучий взгляд.

— А ты знаешь… — она решила все рассказать. — Я ведь видела…

Но Володя неожиданно стал быстро подниматься по тропе, шедшей от аллеи на высокий берег, и, не оборачиваясь, крикнул:

— Нам сюда!

И Лера послушно зашагала следом.

Лучи солнца то вспыхивали, то гасли, заглушенные тревожно-серыми кучевыми облаками, и то вспыхивала, то гасла зелень мхов, покрывавшая старинные надгробия, а бурые и синеватые мхи темнели в тени. Ограды покосились, кресты выглядели фантасмагорично, словно опутанные лианами дикого вино­града застывшие птицы, которые вот-вот встрепенутся, взмахнут крыльями, порвут путы и взлетят в небеса. Среди крестов виднелись простые надгробия, а памятников не было. Когда-то здесь хоронили и городских, и деревенских. Аллеи между могилами были каменистыми, и все они вели к фрагменту полуразрушенной стены — должно быть, оставшейся от часовни.

— Странно, — сказал Володя, продолжая делать фотографии. — Почему дикий виноград не каменеет? А лиственницы окаменели… Или вот, мох. Он же тоже мог бы окаменеть…

— На самом деле, это очень загадочный процесс, — Лера медленно шагала среди оград, всматриваясь в надгробия. Ей было интересно подмечать имена давно усопших и годы их далеких жизней. — До сих пор точно не выяснено, какие именно ткани подвержены фоссилизации. Иногда, например, шишки одной и той же сосны… оказываются в разном состоянии. Какая-то окаменела, а какая-то — разложилась.

Она застыла возле очередной могилы.

— Елизарий Михнев, покойся с миром, тысяча шестьсот шестьдесят девятый… тысяча семьсот… ого! Семьдесят девятый. А здесь есть и долгожители!

— Замри, — попросил Володя и принялся ее фотографировать: лицо, склоненное над старинной оградой, огненную прядь, выбившуюся из пучка, удивленно протянутую руку, указывающую куда-то, в несуществующую даль. — Отомри.

— Интересные слова. Когда произносишь их на кладбище. Замри — отом­ри, — усмехнулась Лера и двинулась дальше по аллее. И вдруг застыла.

И вспомнился, обрушился на нее лавиной вчерашний сон.

Она была уже не здесь, не на старинном кладбище. А снова неслась по комнатам музея, хотя чувствовала себя очень слабой. Что-то мешало дышать, что-то мешало двигаться — просто, быстро, как она привыкла. Остановилась у зеркала — тяжелого, в золоченой раме, — но не увидела своего лица, а лишь часть торса, туго затянутого в корсет. Завела руку за спину, и тотчас же, по странным, вечно меняющимся законам сновидения, увидела свою собственную спину сзади, и сама же себе стала ослаблять шнуровку. Но внезапный шум заставил ее оглянуться — она снова была не за собой, а внутри себя. Но себя ли?

В конце анфилады, по которой она только что бежала, появился незнакомец. Лера не видела его целиком, но лишь металлические пуговицы на его темно-зеленом полукафтане, часть шеи, щеку, ухо. И ей вдруг показалось, что она ужасно любит этого человека.

Лера замерла. И он, заметив ее, тоже замер. Между ними — несколько помещений, но она отчетливо видит его взгляд, и этот взгляд горяч, горюч, он прожигает пространство. И вот уже она перестает что-либо замечать вокруг, а смотрит только на жар, от которого начинает дрожать воздух, как, бывает, дрожит над открытым огнем, над свечой, факелом, костром. И она повинуется этому дрожанию, и саму ее тотчас же охватывает дрожь. Лера трепещет в этом густом, чувственном мареве. И задыхается — то ли от любви, то ли от жара, то ли от того, что грудь ее не вмещает в себя окружающее. На ее лбу появляется испарина, Лера становится вялой, тяжелой, превращается во влажный, слизистый пузырь, скользит, выскальзывает из этого волнующего зноя и мягко плюхается в волны, уходит в толщу воды, а там наблюдает за солнечными бликами, которые мерцают на глубине, сплетаясь, пересекаясь, расходясь, растворяясь. Лера пытается плыть, раздвигая ладонями воду, но это, оказывается, уже не вода, а зеленоватые ветви, занавес из ивовых, нет, виноградных прутьев, из лоз, перепутанных друг с другом так, что получается жесткая, но подвижная ткань, грубая рогожа.

Наконец, занавес раздвинут. И теперь Лера отчетливо видит старинный склеп: крошащийся мрамор, крест, окошко с решеткой. Она на том самом за­брошенном кладбище. На той самой аллее, где действительно окажется потом, на следующий день. Но пока что Лера об этом ничего не знает, для нее существует только одна реальность — реальность сна. Она робко трогает дверцу, та легко поддается. Внутри склепа — голубовато-серебристый свет, старая паутина. Внизу — ценнейшая бархатная зелень. Это мох. Он подсвечен вечерним светом, падающим через окно, и Лера сразу же понимает, что перед ней — энкалипта, безумно редкая, и совершенно невозможная — здесь. Лера опускается на корточки и гладит разросшиеся островки зелени, и удивляется, какой же этот мох теплый, приятный. Он почти что дышит, слегка пульсирует. Она прижимается к нему щекой, и вдруг понимает, что надгробие расколото, что в могиле — мужчина в темно-зеленом полукафтане с сияющими пуговицами, который она приняла за мох, и что она, Лера, прижалась щекой к почему-то вздымающейся груди спящего мертвеца.

Лера отпрянула и даже слегка вскрикнула. Сон растворился. Она стояла возле старинного склепа.

— Что случилось? Ты в порядке? — громко спросил Володя. Он был поодаль, нагнувшись, что-то фотографировал.

— В порядке, — вяло сказала Лера и открыла склеп. Внутри уже потихоньку собирались сумерки, но все же солнечные лучи пробивались через маленькое окно, наполняя влажный воздух склепа золотистым. Старинная паутина висела в темных углах. Здесь была маленькая каменная скамеечка и две могилы. Одна — пустая: саркофаг открыт, крышка разбита вдребезги. Как это случилось, почему? Должно быть, постарались мародеры. На другой могиле крышка оказалась треснута, кажется, она могла вот-вот развалиться. По камню шли изумрудные полосы синтрихии, кое-где проглядывал рыжеватый сфагнум, — обыкновенный мох, самый распространенный. Лера сделала шаг вперед и тут же заметила, как на самом деле широка и глубока трещина надгробия, и как темно там, внутри, в глубине саркофага.

— Смотри, какой склеп, — Лера попыталась крикнуть, но у нее не вышло. Ее трясло. Ее сон, казалось, хотел сбыться, но Лера не желала этого, она изо всех сил сопротивлялась. И помочь ей в этом мог только Володя. Только он мог избавить ее от этого навязчивого погружения в чужое, чуждое прошлое. — Володя! Володя! — но он не слышал, а явно был занят съемками. — Володя! — звала она, и цепенела: здесь были две надписи.

На стене, рядом с пустым саркофагом, значилось: «Елизавета Матвеевна Буткевич (1828–1855)». А возле другого, с расколотой плитой, можно было прочесть: «Василий Петрович Львов (1825–1857)».

Трясущимися руками Лера включила телефон и зажгла фонарик. И медленно, каждую секунду испытывая тяжелый, почти парализующий страх, направила луч в трещину. И замерла.

— Володя, здесь энкалипта! — ей показалось, что она крикнула бодро, но на самом деле это был почти визг. Так она пыталась разогнать свой страх, развеять ту густоту тьмы, которая на нее глянула из могилы. Но, кроме тьмы, там было дейст­вительно нечто удивительное. Пышные бархатные островки мха, на которых отчетливо виднелись мельчайшие язычки листьев и цилиндрические коробочки со спорами. Энкалипта росла там, где ей было не место: в темноте саркофага.

— Ты куда делась? Я тебя ищу, ищу, — услышала она голос Володи. Попятилась, споткнулась обо что-то, мягко, легко, безболезненно выпала из склепа на мягкую мелкую щебенку, Володя ринулся к ней, поддержал, помог встать. — Ты что, в склепе была?

— Да, — растерянно ответила она, словно только что проснулась, очнулась от сильного, ясного сна.

— Ничего себе, — Володя разглядывал крошащийся мрамор, крест, окошко с решеткой. — Это же могила Львова! Ты видела ее?

— Да, — повторила Лера.

— Хочешь, я тебя сниму в склепе? — спросил Володя.

— Нет, — твердо ответила Лера. А потом добавила: — Помоги мне, я хочу взять немного энкалипты.

— Чего? — не понял Володя.

— Энкалипты коротконожковой, это редкий мох, — объяснила Лера. Похоже, она стала приходить в себя. — Он вообще-то на севере растет, причем, насколько я помню, любит свет… А тут… Странно, под камнем.

— Наверное, бывает такое… — начал Володя, задумчиво почесывая бородку. И тут же отстранился, давая Лере пройти. — Только после вас.

Стараясь не разглядывать толком то, что могло быть под энкалиптой, в могиле Львова, Лера аккуратно собрала несколько подушечек мха в контейнер, подцепив их вместе с камнем, на котором они росли, и быстро вышла из склепа. Володя последовал за ней.

— А ты видела, могила Елизаветы пуста. Странно, скажи?

— Наверное, мародеры, — отдышавшись, произнесла Лера.

— Или любители анатомии, — хмыкнул Володя. — Знаешь, раньше, в Средние века, например, если ты хотел изучать анатомию, тебе приходилось выкапывать трупы.

— Знаю.

Они теперь шли вдоль полуразрушенной стены. Возле нее стояли древние надгробия — с едва различимыми следами резьбы, потемневшие, забытые. Во­круг надгробий пучками росла трава. Из стены торчал старый латунный кран, весь обросший известковыми потеками. Лера попыталась открыть его, но, похоже, вентиль заело, и известь забила трубу.

— Наверное, здесь раньше можно было помыть руки, наполнить вазу водой. Но вода слишком кальцинированная. Как я и думала. Кремний и кальций… Некоторые редкие мхи обожают такое, — размышляла Лера. Она снова была в порядке. Необычная находка заставила ее мыслить трезво, в конце концов, сон — это всего лишь сон, а то, что он оказался в руку, лишь доказывало, что у Леры чутье исследователя: она знает, где можно найти редкий мох.

— Пойдем домой, — она вдруг остановилась.

— Пойдем, — согласился Володя. И они отправились в обратный путь.

Всю дорогу домой Володя весело рассказывал Лере что-то про своих заказчиков. Но Лера, поддакивая и кивая, только делала вид, что слушает. Она была ошеломлена — и своей находкой, и тем, что, на самом деле, ее сон почти что сбылся. И ей казалось, что она была готова к этому: постоянное присутствие Львова в ее жизни, проявившееся тогда, когда она поселилась в его бывшем доме, разрасталось. Она видела призрак. Она видела портрет. Познакомилась с Пал Палычем, который сам показал ей бывшую комнату Елизаветы, он же и первым заметил, как Лера на нее похожа. Голос на гулкой музейной лестнице, спрашивавший, придет ли она снова… Голос самого Львова, кого же еще. И вот — сон, который, приснившись, сразу же забылся, и так бы и не всплыл, если бы Лера не пошла на кладбище и не увидела склеп…

— …и он, прикол, говорит мне на это: тебя бы в Москву вытащить… Галерею недалеко от Кремля сделали бы, всегда был бы под боком… Представляешь? — прорвался Володин голос сквозь Лерины мысли.

— Ага, а ты что ему ответил? — машинально спросила она.

— Ну, я говорю, мне вообще-то нравится моя жизнь… — и Володя продолжил что-то увлеченно рассказывать ей, а она вдруг почувствовала странную ясность. Она никогда не считала себя романтичной. Но все же, то, что происходило с ней сейчас, было и пугающим, и притягательным. Как будто она вступала в волнующие отношения в безвременье, как будто у нее начинался роман через века. Мысли о давно умершем Львове пробуждали в Лере что-то из детства, когда чувствуешь влюбленность, но не знаешь толком, в кого влюблена. Просто — приподнятое настроение, прилив сил, наполненность. А что же тогда Володя? Но почему ей надо было обязательно выбирать? Он живой, веселый, он идет рядом и что-то такое говорит. Их отношения спокойные, они происходят сами собой: без потрясений, без соблазнов, без подозрения и драматических поворотов. Просто быт, просто бытие. А вот то, что случалось теперь с Лерой именно в связи со Львовым, походило на жизнь — яркую, незабываемую.

— Э-эй, о чем задумалась? — снова прорвался Володин голос. — Давай где-нибудь перекусим?

— А, давай, давай, — отозвалась Лера.

Они зашли в аккуратный маленький ресторанчик, заказали что-то обыкновенное, борщ, пельмени, Володя взял себе еще стопку самогона. Он продолжал ей рассказывать о каких-то блистательных перспективах, о предложениях, которые пока не принял, потому что хотел с ней посоветоваться, и она поняла, что речь идет о новом переезде — обратно, в Москву. И что, если она желает ему успеха, ей придется согласиться и оставить и этот еще не обжитый ею городок, и так полюбившийся ей старинный дом. Ее захлестнула тревога, она еле глотала еду, то и дело поправляя выбившиеся из пучка рыжие пряди. А Володя все говорил, говорил, говорил.

— …а дом оставим, конечно, за собой… Но галерея, галерея в самом центре! — восторженно произнес он.

— А как же тогда мой ботанический сад, — как можно более мягко спросила Лера.

— Сделаем, — уверенно сказал Володя. — А может, и в Москве тогда сделаем… Как музей мха!

Лера поежилась. Ей стало холодно. Она огляделась. Погруженная в свои мысли, она и не заметила интерьера. Ресторан как будто застыл в далеких девяно­стых. Бордовые стены, вычурные светильники, возле них в рамках — сляпанные из глины коричневатые композиции, и не картины, и не плакетки, а нечто среднее. Уродливый крестьянин с выпученными глазами вытягивает из моря невод с золотой рыбкой. Уродливые влюбленные — царевна и царевич — скачут верхом на уродливом жеребце. Уродливая женщина в богатом русском уборе стоит возле скошенного зеркала и сердится: должно быть, зеркало только что ей сообщило, что в их глиняном мире все и впрямь уродливо. Как они здесь оказались? Почему Володя привел ее сюда? Или это единственный ресторан рядом с домом?..

Дом. Ей захотелось поскорее вернуться туда. Она снова поежилась.

— Ты замерзла? Почему так мало ешь? — удивился Володя. А она смотрела на него, и ей казалось, что это вовсе не он. Что это какой-то незнакомый мужчина — бородка, внимательный взгляд, теплый вязаный кардиган. Какой-то художник. Кажется, он хочет на ней жениться. Кажется, он любит ее. Кажется, беспокоится. И правда, что это с ней?..

Когда они вернулись, вишни были окутаны сумерками и казались особенно корявыми и безмолвными в этом свете. Дом, приняв их, не скрипнул, не зажег свет. Он хранил молчание. Володя чертыхнулся, поковырялся с пробками, перезапустил электричество, и сразу загорелся торшер с бахромой, кухня осветилась серебристо-желтым, чайник включил фиолетовый глаз.

— Странно, — бормотал Володя. — Никогда не было у нас проблем с элек­тричеством. Наверное, это ты с собой привезла какой-то полтергейст.

И, улыбнувшись, он обнял ее за плечи, ткнулся носом в теплый рыжий затылок.

— Я не настаиваю, конечно, — добавил. — Если не хочешь возвращаться в Москву, не поедем. Но ты подумай. Время еще есть.

— Сколько? — безо всякого выражения спросила она.

— Ну, до свадьбы точно.

Лера и не подозревала, что начнет мечтать о чем-то таком, несбыточном, и даже пугающем. Но — вот, свершилось. В тот вечер, когда они с Володей легли спать, она закрыла глаза и стала представлять себе совершенно другую свою жизнь, совершенно другую эпоху, других людей. Там она была нежной, женственной, там были забыты мхи и биология, а повседневность состояла из спокойного, медленного общения, чтения и вышивания. Там за ней ухаживал сильный мужчина, такой же известный, как Володя, но все же не столько творческий, сколько крепкий, земной, способный поддержать ее, защитить, стать для нее плечом.

Но разум не давал ей провалиться в эти грезы. Тут же возникали вопросы — а может ли Володя действительно поддерживать ее? Но ведь он предлагает ей больше никогда не работать. И от чего он мог бы ее защитить? Разве на нее кто-то нападал? И, наконец, что означало — быть плечом? Ведь и Володя был для нее хорошим другом, кажется, готовым разделить с ней ее увлечения, ее интересы...

Она не знала ответов на эти вопросы. Возможно, ее волновала тайна, которая окружала и этот дом, и этот городок, тайна, связанная со Львовым, очень притягательная, делавшая отныне само ее существование особенным. Связь с призраком, с потусторонним духом, связь с умершим, с умершими, ужасала и наполняла ее. Делала ее жизнь чем-то важным и осмысленным.

Наконец, заснула. Но посреди ночи что-то ее разбудило. Она открыла глаза и долго вглядывалась во тьму. Потом решила все же встать. Прошлась босиком на кухню, налила себе воды. И тут вспомнила, что оставила энкалипту в контейнере. Конечно, с ней там ничего не будет. Но можно было бы и отправить ее во флорариум. Вот только ей придется медленно приучать этот новый мох к свету — раз он рос в такой темноте, даже скудные лучи солнца, просачивавшиеся в окно сквозь ветви вишен, и пасмурно-розовая подсветка лампы могли стать для него губительными.

Лера поставила на стол контейнер и открыла его. Энкалипта чувствовала себя хорошо, влажные зеленые язычки поблескивали, среди них бодро торчали коробочки спорогона. Лера взяла лупу и стала разглядывать каждый листик мха, чтобы убедиться, что он совершенно здоров. Спросонья она настолько погрузилась в это разглядывание, что сама словно бы уменьшилась до размеров букашки. У нее было ощущение, что она попала в сказочный лес и аккуратно пробиралась среди высоких зеленых растений, путаясь в их стеблях. Заметив какой-то подсохший листик, Лера взяла пинцет и собралась было удалить его, но замерла. Только теперь она поняла, что энкалипта росла на покрытом известковыми потеками желтовато-красноватом камне, похожем… Нет, это было не сходство. Это были окаменевшие человеческие пальцы, часть руки Василия Петровича Львова.

Лера сделала шаг назад и тихо прикрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Сердце стучало, дыхание прерывалось, грудь, как жестяным обручем, сковал страх. Увлеченная своей редкой находкой, Лера будто бы и думать забыла, где она взяла этот мох. И только теперь осознала: энкалипта выросла на окаменевших останках давно погребенного. Она не могла шевелиться. Ей бы сбежать в спальню, разбудить Володю, показать ужасные окаменелости. Но страшно было повернуться к контейнеру спиной. Страшно было отдаться во власть паники. Страшно было — все. Она стояла и совершенно не понимала, что делать дальше. Наконец, смогла медленно потянуться к стулу, взяться за спинку и с огромным усилием опуститься на сиденье. Ей было душно, невидимый жестяной обруч все сильнее сдавливал грудь, должно быть, сердце качало кровь на пределе возможностей. И Лера стала хватать ртом воздух, стараясь все-таки дышать как можно более глубоко и размеренно. Но у нее не получалось. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Снова глубокий вдох. Люстра мигнула, освещение стало тусклым. И от этого стало еще ужаснее. Действительность напоминала тяжелый, вязкий сон, в котором ничего не происходило, но было невыносимо страшно. Надо все же пойти и разбудить Володю. Эта мысль, казавшаяся такой естественной несколько мгновений назад, теперь удивляла и раздражала. Какого Володю? Кто такой Володя?

— Володя… Володя… — она почти сипела, едва шевеля губами. И вдруг на нее пахнуло прохладой и свежестью. Зрение стало острым, легкие наполнились воздухом. И Лера подумала: да, здесь действительно как-то сумрачно, наверное, перепады электричества. И тотчас же заметила, что где-то на периферии зрения происходит нечто странное, какое-то шевеление. Дом судорожно скрипнул половицами, распахнулась форточка, и стало еще свежее, но Лера этого всего уже не заметила. Обернувшись, она обнаружила темную и безмолвную фигуру, стоявшую в дверном проеме. Она никак не могла хорошенько разглядеть этого человека. Но понимала, что это не Володя. Она не видела его целиком, но лишь металлические пуговицы на его темно-зеленом полукафтане, часть шеи, щеку, ухо. И обжигающий чернотой взгляд. Ей вдруг показалось, что она любит этого человека.

Утром Володя нашел Леру, лежащую на полу кухни без сознания. Вызвал скорую, стал кричать, гладить ее руки, убрал с лица растрепанные огненные пряди, потер щеки, уши. Промокнул влажным полотенцем лоб и губы. Доктора приехали, дали нашатырь, а когда Лера очнулась, померили давление. Диагно­стировали стресс, вкололи димедрол и исчезли. Лера уснула — на этот раз в постели. А Володя взял бумагу, сангину и долго зарисовывал ее, спящую, с припухшими веками, бледную, утомленную, но такую прекрасную.

К вечеру она проснулась, захотела сразу и пить, и есть, но двигалась вяло и говорила тихо. А когда пришла на кухню — теплая мятая пижамка, шелковое кимоно с вышитыми хризантемами, — встала и долго стояла, бессмысленно глядя на стол, на чашки с горячим чаем, на блюдо с тостами, на баночку абрикосового джема.

— А где мой мох, — едва слышно произнесла она.

— Я поставил на подоконник, — с готовностью сказал Володя. — Он же должен находиться там, во флорариуме?

Теперь уже Лера и не думала о том, чтобы медленно приучать энкалипту к свету. Она думала об окаменевших пальцах, на которых требовательная энкалипта почему-то выросла. И хотела только одного: чтобы никаких останков дома у них больше не было.

Но впереди была еще одна ночь, ночь, когда тьма становится особенно густой, когда дом оживает, когда в каждой тени можно увидеть чье-то присутствие. И когда Володя спит, а она, Лера, если вдруг просыпается, или не может заснуть, — остается сама по себе, без собеседника, без поддержки, без защиты. Она боялась ночи. И потому попросила Володю сбегать в аптеку и купить еще снотворного. Тот с готовностью отправился, а она так и сидела за столом, изредка прихлебывая чай да покусывая тост. Она больше не чувствовала себя защищенной в этом доме, который поначалу приняла за убежище. Зачем ей надо было приехать именно сюда? Зачем ей надо было оставаться здесь? Зачем ей надо было соглашаться выйти замуж за Володю?

А если, вдруг мелькнула мысль, отказаться от свадьбы? Пока не поздно. Попробовать отыграть все назад. Написать директрисе с прежней работы, пообщаться с друзьями. Что-нибудь придумается. Вернуться, продолжить свою привычную безопасную, пусть и одинокую жизнь. Разорвать все связи с этим странным городом, с этим странным домом. А коллекцию мха… Просто оставить у Володи. Пусть сам решает, что с ней делать. Даже если он и выбросит этот мох, тот, вероятно, выживет, размножится, зацепится в этих скучных провинциальных садах, на пнях да камнях, которые знавали и другие, славные времена?..

Предательская идея. Лера чувствовала, что не сможет так поступить. Но не замечать происходившего больше было нельзя. Она менялась, чувства ее менялись, а вместе с ними менялась и судьба. Энкалипта. Сначала, конечно, ее надо сфотографировать. А потом… Лера вздохнула и снова сделала глоток чая. А потом вернуть все это на кладбище. Подо всем этим она подразумевала пальцы покойника. Вернуть в саркофаг. Ее передернуло. Она скрестила руки на груди — туго, как можно туже, чтобы ощутить себя, свое тело, свою грудь. Чтобы стать прежней. Правда, ей это не удавалось. Она как будто продолжала пребывать в полусне.

Вернулся Володя, принес снотворное.

— Сильного не дали, вот, зато натуральное, — пояснил он, протягивая ей упаковку. Лере было все равно: хоть какое.

— Ты не мог бы подождать, чтобы я первой заснула? — попросила она его. Он согласился. И пока они устраивались в постели поудобнее, поворачивали подушки, растягивали и подтыкали одеяло, — он вдруг мерно засопел, и Лера поняла, что снова осталась одна.

Но вскоре и она провалилась в сон. И снова ей снились анфилады комнат, музейные экспонаты, картины, рамы, сияющие пуговицы, жгучий взгляд Львова, и снова было трудно дышать, и снова она тонула в реке, а потом выплывала прямо на кладбище, туда, где теперь отчетливо колосился в сумеречном сизом свете гигантский мох.

Утро было простым и пасмурным. Володя еще спал, и Лера решила, как и несколько дней назад, прогуляться в музей. Пал Палыча на месте не было, и никто не мог впустить ее внутрь. А потому она отправилась в кафе через площадь, чтобы еще полюбоваться на старый особняк Львова. Знакомого официанта она тоже не встретила, в кафе суетились две женщины, маленькие, темноволосые, они зычно переговаривались на незнакомом южном языке и смеялись, сверкая золотыми зубами. Лера заглянула к ним и спросила про кофе, и почувствовала облегчение, когда они, растерянно покачав головами, отказали ей: дескать, никого из официантов еще нет на месте, а им не разрешается обслуживать гостей.

Тогда Лера решила пойти в булочную и купить им с Володей к завтраку круассанов. Круассаны были, да еще и появились какие-то фисташковые корзиночки, и Лера не устояла и взяла парочку.

Дома застала Володю в странном настроении. Он сидел за столом и смотрел на Леру исподлобья. Она же сделала вид, что не замечает этих взглядов, рассказала про свой неудавшийся поход в музей, про странных теток в кафе, где работал племянник Пал Палыча, а потом выложила на стол выпечку, и ей показалось, что Володя слегка улыбнулся, и лицо его смягчилось.

— Что ты сегодня собираешься делать? — спросил он.

— Пойду прогуляюсь по городу, — неопределенно ответила она. — А ты?

— Вообще-то мне надо работать, — заметил он. — А вечером нас приглашали Тарановы. К ним приезжают какие-то высокопоставленные друзья из Питера. Они хотят познакомиться с местным Ван Гогом. То есть со мной, — Володя усмехнулся. — И с его невестой. То есть с тобой. Ты как?

— Хорошо, давай пойдем к Тарановым, — с готовностью ответила Лера. Володя просиял и взялся за фисташковую корзиночку.

После завтрака Лера отправилась к реке, прихватив с собой контейнер. Она шла, и с каждым шагом чувствовала себя все более одинокой и подавленной. И думала, что, пожалуй, не сможет жить с Володей. Что дом, в который она была влюблена, оказался слишком мрачным, что ей надоели чужие страдания, разбитые судьбы, надоели тайны и романтика отношений с призраком. Ей хотелось обыкновенной жизни, жизни здесь и сейчас. Ей хотелось освободиться от этого наваждения, неуклонно тянувшего ее в какой-то другой мир, в забытье, в смерть. Она понимала: если хочет выжить, то первое, что надо сделать, это вернуть пальцы покойнику. И второе — собрать вещи и покинуть город как можно скорее.

Она бодро дошла до стены, миновала темный тоннель под мостом и очутилась на аллее окаменевших лиственниц. Ее больше ничего не удивляло здесь и ничего не притягивало. Она деловито поднялась по тропинке на кладбище. Сквозь тучи стало пробиваться бледное, почти уже осеннее солнце, его прозрачные лимонные лучи слегка подсвечивали старинные надгробия и покосившиеся кресты, которые выглядели совершенно бутафорски, словно их поставили для съемок какого-то кино.

Лера с радостью ощутила, что в ней проснулся и утвердился ученый, вечный скептик. И этот ученый, кстати, совсем не понимал, зачем Лере понадобилось возвращать окаменелости в саркофаг. Ведь на них вырос редчайший мох, да еще и в таких условиях, в которых он вообще не растет! Можно было бы изучить это и написать какую-нибудь работу, опубликовать ее в профессиональном журнале… Поехать на конференцию…

Мысленно Лера уже писала статью, уже ехала на конференцию, когда до­шла до склепа Львова. Дверь была открыта — вероятно, это они с Володей не закрыли ее в прошлый раз.

Тишина, коричневато-золотистый свет, старая паутина, вся в каплях росы после холодной августовской ночи. Расколотая крышка саркофага выглядела спокойно и буднично. И Лера даже решила немного сдвинуть одну ее часть, чтобы легче было положить окаменелость на место. Тяжесть была почти невыносимая, но Лера изо всех сил толкала плиту, упираясь ногами в соседнюю, пустую, могилу. Наконец крышка поддалась, заскрежетала, а потом вдруг, повинуясь инерции, соскользнула на пол склепа и еще раз раскололась — на этот раз на несколько частей. Лера спокойно смотрела внутрь саркофага. Там лежал окаменевший Василий Петрович Львов.

Его руки были вытянуты вдоль тела, и заметно было, что на правой не хватает части указательного и большого пальцев. Лера открыла контейнер и аккуратно, чтобы не разрушить хрупкие окаменелости, взяла их. Медленно приложила вместе с энкалиптой на место. Не удержалась и почему-то погладила пышные зеленые листики мха.

Ей показалось, что он теплый. Она снова коснулась поросли и снова почувствовала, насколько мох живой, он как будто дышал, приподнимался, повинуясь какому-то невидимому природному пульсу. Лера положила руку на каменное запястье Львова и посмотрела ему в лицо. Оно было неподвижно, черты еле угадывались, камень был слоистым, полосы и морщины избороздили некогда гладкую плоть, тело словно покрывала грубая каменная кора. И все же Лере показалось, что покойник слегка улыбается, что его глаза полуоткрыты, что он смотрит на нее, и его взгляд такой жгучий, такой страстный, такой знакомый. Такой родной.

Не соображая, что делает, Лера обняла труп и устроилась рядом. Ей было тепло. Она словно погрузилась в густые зеленые заросли, и они поднимались над ней, ветвились, листья гигантского мха дрожали, коробочки спорогона, огромные, цилиндрические, с изумрудной, как бы бархатной бахромой, качались, позванивая, и теплая рука сильного, надежного мужчины обвила ее талию. Ей уже не хотелось ничего другого. Ей хотелось быть здесь, с ним. Остаться навсегда.

Через несколько дней ее окаменевшие останки были обнаружены в склепе Львова. Разделить этих двоих было невозможно: тело Леры подверглось стремительной фоссилизации, к тому же не только Лера обнимала давно почившего Львова, но и то, что осталось от его рук, крепко обвивало ее талию. Впрочем, над этой загадкой никто особенно не стал ломать голову. Саркофаг кое-как прикрыли, а склеп для порядка обмотали пломбировочной лентой, на дверь повесили большой замок.

Володя был безутешен. Несколько месяцев он еще жил и работал в своем доме, но к Новому году запер его и уехал. Судьба Лериной коллекции никого уже не волновала. В начале двадцать шестого года стало известно, что Володя живет в Москве, что открыл там свою галерею — прямо рядом с Кремлем. В одном интервью он признался в любви к столице и выказал полное нежелание возвращаться в родной город. На вопрос, кем же была его муза, рыжеволосая красавица, образ которой стал таким узнаваемым, ответил уклончиво, мол, то была лишь мечта, да и у настоящего художника бесконечное множество муз.