Журнальный вариант

Об авторе | Надежда Грауберг родилась в 1973 году в Новосибирске. Большую часть жизни прожила в Тюмени, работала графическим дизайнером и арт-директором в рекламе и медиа, писала для местного глянца. Юношеские стихи печатались в тюменской периодике. Сейчас живет в деревне на севере Италии. В «Знамени» публиковались рассказы «Одноногий король» (№ 11 за 2024 год) и «Будущее республики» (№ 3 за 2025 год).

Надежда Грауберг

Кольцевой маршрут

повесть

Глава 1

Иногда лучше опоздать на поезд, честное слово. Пассажирский состав Тюмень — Махачкала подрагивал и фыркал, готовый тронуться в путь. И тут эти двое, запыхавшиеся и обвешанные сумками, выбежали на перрон в последнюю минуту.

Осень к тому дню уже облезла, пообмазалась грязью и съежилась в предчувствии близких холодов — начиналась последняя неделя октября. И начиналась она, разумеется, с понедельника, что подмешивало в настроение то особое противное чувство, которое бывает только после выходных и которое ни с чем не спутаешь.

Один из опаздывающих, упитанный и коротконогий, определив по номерам на окнах, где у железного удава начало, где конец, рванул к голове согласно купленным билетам. Второй, высокий и худощавый, проследовал за ним, не теряя достоинства и поэтому все более отставая. Женщина в форме РЖД уже стояла на подножке.

Задержись они еще на какие-нибудь пару минут, и все, что им осталось бы — со вздохом проводить глазами грохочущий, распыляющий сажу металлический хвост, не подозревая, как им фантастически повезло.

Но они успели.

И уже пробирались по узкому коридору, высматривая нужные места. Едва они уселись на своей боковушке, поезд издал сиплый свист, дернулся и шумно покатился в вязкое, как кисель, утро.

— Ну надо же какая невезуха, — сокрушался упитанный. Это был Михал Михалыч Лайкин, фотограф.

— Вчера еще все нормально было, — продолжил он, — а седня предохранитель, копать его колотить, сгорел. И где я его возьму ни свет ни заря? Думал, может, с печки переставить, но там ампераж другой.

В тот день на девять утра был назначен репортаж с открытия молокозавода, построенного туземным предпринимателем, что само по себе заслуживало нескольких разворотов. Планировалось, что съемочная группа (из соображений экономии усохшая до двух человек) должна выехать пораньше на Михалыче, но он не завелся.

Спутник фотографа при свете оказался женщиной. Вытянув длинные ноги, она наткнулась ими на тимберленды сослуживца и с тяжелым вздохом, похожим на стон, поджала пятки под свое сиденье. Михалыч посмотрел время на мобильнике.

— Если машину там сразу найдем, успеем.

Женщина стянула с головы капюшон и бейсболку. Темные волосы, подстриженные в короткое каре, упали ей на щеки и лоб. Проходивший мимо мужик с одеялом в руках вылупился на нее, как на кролика из шляпы фокусника, и чуть не врезался в идущего навстречу подростка со стаканом кипятка. Пассажиры с ближайших мест то и дело поглядывали в ее сторону, деликатно пытаясь не пялиться. Но она к этому привыкла, в городе ее знали.

Видимый соседям профиль с яркой бровью и изящной линией губ, аристо­кратичная шея, тонкие запястья, а главное, равнодушная уверенность в движениях транслировали ту неистребимую красоту, которая не сдается ни по утрам, ни после тридцати. Однако ее может редуцировать какой-нибудь катаклизм: женщина поправила волосы, и в темном окне отразилась другая сторона лица, изуродованная длинным ярким рубцом. Шрам полз по лбу и потом, совершив короткий прыжок над глазом, спускался мимо уха до края нижней челюсти.

— Ненавижу плацкарт, — сообщила женщина.

Ее звали Вера Примакова. В штатном расписании она значилась как «журналист». Так в редакции назывались те, кто изготавливал рекламные тексты, замаскированные под контент. До того как скатиться поближе ко дну, Вера была ведущей на местном телевидении. Тоже не предел мечтаний, но все же не совсем осадок. Еще недавно кадры с ее лицом использовали для заставок канала, а сейчас…

— Воняет… — она сделала паузу, подбирая подходящее слово, — убожеством.

Люди вокруг устраивались на своих полках, кто-то натягивал простыни и взбивал подушки, чтобы доспать украденные ранним подъемом часы, кто-то листал соцсети или выкладывал на стол бутерброды в фольге. Вера зевнула. Михалыч получил сообщение и влюбленно смотрел в телефон.

— Вот, — он показал коллеге фото лысого плачущего ребенка, прижимающего к груди резиновый тапок, — жена прислала. Пишет, что как я ушел, так Артёмка схватил мои шлёпки и не выпускает. Конечно, это я — мамка, а Лилька что, молодая она еще.

Михалыч недавно развелся, женился и вновь стал отцом. Его новой супруге было около сорока, и то, как он гордился ее юностью, и вправду выглядело мило. Но младенец был некрасивый, с верхней губы у него свисала сопля, а колготки на коленях оттопырились пузырями — Вера не собиралась утруждать себя имитацией искреннего восторга. Она растянула губы в улыбке, отвернулась и за­крыла глаза.

Заговорили запахи: техническая пыль, чьи-то носки, дешевая колбаса, слабый, но всегда узнаваемый аромат мочи из санузла, потные поры сбившихся в кучу лузеров. Где шоу с миллионной аудиторией, интервью у звезд мировой величины? Что насчет красных дорожек, что насчет вожделенного лицемерия под вспышками фотокамер? Где твоя жизнь, достойная сплетен в глянцевой макулатуре? Все могло сбыться, но оборвалось в одно, будь оно проклято, мгновенье…

Вагон вздрогнул и дернулся. Вера открыла глаза. Рассвело. Вслед за очередным столбом убегала вывеска «Тугулым». Что?

Она вскочила. Михалыч тонко похрапывал. Она схватила с верхней полки тубус со штативом и слегка двинула им фотографа в плечо.

— Хватай чемоданы, мы нашу станцию проспали. И никто нас не разбудил! Минут через десять Юшала должна быть. Там выйдем.

Михалыч потряс головой, надел куртку и повесил на себя сумки и штатив.

— Ну что за день такой! — воскликнул он. — Одно к одному.

На двери в купе проводников висело расписание.

— Верун, смотри — жопа. — Михалыч прищурился, разглядывая мелкий шрифт. — Нет такой станции Юшала. Следующая — Талица, через час.

— Как через час? — Вера тоже уставилась на листочек с цифрами. — Проклятье, это же скорый поезд!

— Ладно, — Михалыч свалил багаж на ближайшую боковушку, — пойду покурю, что ли.

Доходило восемь. При блеклом дневном свете облезлый октябрьский лес, мелькающий за болотными лужами, выглядел особенно уныло.

Поезд замедлился и остановился. Из двери, ведущей в тамбур, выбежал розовощекий Михалыч.

— Бери сумки, идем быстрее, — он обернулся. — Надо выбираться отсюда. Мы еще недалеко от Юшалы. Пешком дойдем.

Михалыч с грохотом откинул с пола какую-то желязяку, из-под нее выехали ступени, путь был открыт.

— Я в юности проводником подрабатывал. Вагон-то такой же! Ему поди лет пийсят.

Вера успела проскочить в дверь. Состав завибрировал, словно подгоняя ее. Она поскользнулась и проехалась задом по железным ступенькам, но через мгновение была на свободе.

Глава 2

— Давай от железки уйдем, — крикнул фотограф Вере в ухо.

Та не стала спорить. Они спустились сквозь мокрую от росы полынь и во­шли в лес.

Михалыч подобрал какую-то палку и шевелил ею палые листья.

— Грибами пахнет.

У него зазвонил мобильник, отвечал он долго и заискивающе.

— Все в порядке? — спросила Вера.

— Бывшая звонила. Час от часу не легче. Собака еще, сука, заболела. Опухоль у нее, усохни она в малом улуе. Операцию надо. Заберу потом к нам, с Тёмкой будет играть. А так чё, еще всякое.

— Ладно, — даже ради приличия про «всякое» Вере знать не хотелось.

— Дочери старшей за учебу платить скоро, — добавил Михалыч.

Вера помолчала, чтобы не поощрять продолжение исповеди.

— Такая вот карусель египетская, — пробубнил он, убирая телефон в карман.

Какое-то время они шагали параллельно железной дороге. Деревья начали редеть, под ногами зачавкали лужи.

— Не зайти бы в болото, — сказал Михалыч. — Пойдем-ка к железке обратно.

Они повернули налево, туда, где осталась невидимая теперь за туманом насыпь, но слева было еще жиже. Пришлось снова углубиться в лес. Вера хотела посмотреть, далеко ли до Юшалы, но Гугл с его картами не грузился.

Михалыч вдруг остановился, постукивая палкой по воздуху. Воздух издавал слабый вибрирующий звон.

— Верун, смотри, тут сетка какая-то.

Действительно, справа от них тянулось ограждение из тонкой, почти невидимой решетки. Его верхний край терялся в тумане. Михалыч подергал проволоку и отдернул руку.

— Током бьется!

— Может, это мы к заводу вышли? — предположила Вера.

Сразу попасть на территорию было бы спасением. Вера снова попробовала открыть навигатор, но сигнала не было.

Вдруг палка Михалыча провалилась в туман — в заборе обнаружилась приличная дыра. Михалыч посмотрел на Веру.

— И не думай, — прочла она его мысли. — Мы журналисты, а не малолетки.

За забором послышалось слабое шуршание, по ту сторону сетки возникла маленькая пожилая женщина с ведром.

— Здравствуйте! — радостно приветствовал ее фотограф. — А мы тут за­блудились.

Бабуля стояла, вытаращив глаза на Михалыча и прижав руки к туловищу, как пластиковый солдатик, так что ее ведро перекосилось.

— Мы журналисты, из областного центра, — вставила Вера.

Женщина перевела на нее взгляд. Рот у нее открылся, из него вырвался короткий и беспомощный звук «ы». Вера непроизвольно потрогала шрам.

Тут бабуля увидела оборванную сетку. Глаза ее еще больше выпучились, она развернулась и побежала в туманную глубину за забором. Михалыч в недоумении посмотрел на Веру и с криком «женщина, нам бы только дорогу узнать!» полез в дыру.

На другой стороне почему-то стало темно, как ночью.

Послышалось сбивчивое гулкое чавканье. Разбавленное тишиной, с каждой секундой оно становилось звонче, будто приближался великан с мешком металлолома. Вера с Михалычем замерли, всматриваясь в темноту.

Показался силуэт трамвая. Звеня, как связка консервных банок, он замедлился, пропел сиплым колокольчиком и остановился.

Михалыч с Верой рванули к нему. Они уже перепрыгивали рельсы, когда трамвай, издав писклявый гудок, тронулся с места. В заднем окне стояла бабуля. Причем с таким лицом, будто хоронила и Веру с Михалычем, и всю свою родню. Так она и растворилась вместе с трамваем в тумане.

Рядом обнаружилась остановка. Это была ржавая металлическая коробка, на ее лбу виднелась полустертая надпись «Горбольница № 1».

Вера достала мобильник, он оказался разряжен.

— Странно, — она показала фотографу темный экран, — вроде еще процентов семьдесят было.

Михалыч сунулся в свой телефон, но и тот отключился.

Было темно и тихо, как в космосе. Будто трамвайная остановка висела в вакууме. Вдруг Вере показалось, что немного поодаль мрак сгущался в еще более черное пятно, похожее на какое-то строение.

— Михалыч, — позвала Вера.

— Тсс… — фотограф приложил палец к губам.

Еле слышно стучали по рельсам колеса. Из мрака снова выплыла подсвеченная фарами физиономия вагона.

Вера еще раз всмотрелась в архитектурный силуэт за остановкой. Нигде не светилось ни окна, ни фонаря. Вряд ли там кто-нибудь есть.

Они вошли в пустой трамвай. Им управлял красивый, как манекен, молодой человек в забавной форме и фуражке.

— Мы из областного центра, станцию свою пропустили. Здесь где-то новый завод неподалеку должен быть, — завел разговор Михалыч.

— На следующей остановке вас встретят, проводят. Вам необходимо пройти регистрацию и получить талоны, — ответил водитель красивым голосом автоответчика.

— Нам бы побыстрее к директору попасть, — вставила Вера, несколько удивившись, что трамвай, похоже, везет их ровно куда им нужно.

— К директору не положено.

— У нас с ним договоренность. Мы освещаем открытие, — пояснила Вера.

— Вас встретят и проводят, — повторил водитель.

— А времени сколько, подскажи а? — спросил Михалыч.

— Шесть часов восемь минут.

Вера с Михалычем переглянулись.

— Как шесть? Не может быть! А мы вообще где?

— Шесть часов девять минут, — произнес водитель. — Добро пожаловать в город Удольск.

Глава 3

Трамвай сопровождал каждый свой маневр лязгом или писком, это действовало на нервы. Михалыч упорно пытался добиться чего-нибудь вразумительного от вагоновожатого-манекена. Снаружи по-прежнему стояла темень. Вдруг пол задрожал, стены задребезжали и вагон резко остановился. Так, что Вера приложилась виском к окну.

— Остановка «Главпочтамт», — объявил водитель своим искусственным голосом. — Покиньте вагон.

Двери, судорожно трясясь, открылись. Физиономия фотографа раскраснелась от злости.

— Ну и где оркестр? Встретят они нас! — проворчал он, выйдя и осмотревшись.

Послышался размеренный скрип. Вера с Михалычем пошли ему навстречу. На пути обнаружилась семейка невысоких деревьев. За спутанными ветками метались туда-обратно по короткой дуге какие-то светящиеся точки — словно фары двух маленьких, размером с суповую, летающих тарелок. За деревьями обнаружилась детская площадка.

На качелях синхронно скользили по воздуху два молодых парня в форме. Рядом с качелями на краю песочницы сидел паренек в синем полупальто нараспашку. Увидев Веру с Михалычем, он подскочил и вытянулся в столбик по стойке смирно.

— Здравствуйте! — громко поприветствовала Вера. — Не подскажете, где тут можно взять такси?

Молодой человек стянул с головы черную вязаную шапку. Он смотрел на Веру и Михалыча восхищенно и испуганно, что Вера объяснила своей известностью и шрамом.

— А у нас нет такси, — промямлил он.

Он был длинный и совсем молоденький, может, лет двадцати. Тощая красная шея со следами порезов бритвы торчала из искусственного мехового воротника.

— Вам нужно зарегистрироваться сначала, — и тут парнишка вспомнил что-то и снова расцвел искренней улыбкой. — Я почтальон, — он протянул руку сначала Вере, потом Михалычу и жадно потряс их ладони.

— И что? — без ответного восторга спросил Михалыч.

— Как что! Я вас провожу — тут недалеко. Зарегистрирую по высшему разряду!

Михалыч хмыкнул и обернулся к Вере:

— Подзарядим тогда там телефоны.

Парни в форме встали и последовали за ними.

— Мы что, арестованы, что ли? — спросил Михалыч.

— Да не, — беззаботно сказал почтальон. — Это же Синие Фуражки. Не нападают же, просто идут. Зарегистрируетесь, и отстанут.

— Эй, почтальон, времени сколько? — спросил Михалыч.

— Где-то пол седьмого, — отозвался паренек.

— Послушайте, может, у вас в городе часы отстают? Сейчас уже хоть как девятый час, — вставила Вера.

— Да не, вы что! Мне в шесть ноль пять позвонили, я сразу на будильник посмотрел. Думал, проспал, что ли. А тут такое! У меня рабочий день с восьми, но, когда важное дело, я же понимаю. Побежал, конечно, даже умываться не стал!

— Какое важное дело? — не поняла Вера.

Почтальон замешкался, подбирая слова.

— Ну… в первый раз к нам приезжают из Центра! — и он почему-то показал пальцем вверх.

— Тьфу, — Михалыч смотрел с отвращением, — что у вас, секта, что ли, какая-то?

— Почему же секта? У нас как у всех, как у людей, — пробурчал почтальон.

Цепочка фонарей, вдоль которой они шли, уперлась в круглую площадь. На фасадах зданий, стоящих по периметру, поблескивали вывески «Столовая № 1», «Библиотека № 1», «Администрация г. Удольск». На ближайшей было написано «Главпочтамт».

Синие Фуражки уселись на скамейку неподалеку от входа. Глаза у них ни­сколько не светились. Но тут Вера разглядела их лица — они были совершенно одинаковыми. Хуже того, они как две капли воды походили на водителя трамвая!

Глава 4

Почтальон отпер двери и отправился вглубь помещения, по пути щелкнув выключателем. Поморгав, лампы осветили обшарпанный линолеум, покрашенные голубым до половины стены, высокую стойку, за ней у дальней стены столы, заваленные какими-то папками и коробками. И страдание, исказившее Верино лицо.

Почему ей за тридцать, у нее нет ни денег, ни мировой славы, и она стоит на пороге самой паршивой дыры планеты, воняющей клейстером?

— Вот вы сердитесь, обзываетесь «сектой», — не утихал в это время почтальон, — а мне директор поручил вам выдать талоны по повышенной норме за всю неделю, хотя уже среда!

— Спасибо, но мы не собираемся оставаться, — сказала Вера, с некоторым раздражением, что это надо объяснять. — И сегодня понедельник, молодой человек.

Паренек на ее замечание отреагировал ворчливо.

— Чего это понедельник? Среда сегодня, двадцать четвертое октября.

Он показал на стену, где рядом с черно-белым портретом какого-то гладко выбритого субъекта с поджатыми губами висел маленький отрывной календарь.

— Вот, — он ткнул пальцем в цифру 24.

После этого с серьезным видом извлек откуда-то толстую тетрадь и три рулона бумажных полосок разного цвета.

— Всю неделю на эти талоны, — почтальон потряс розовым рулоном, — можете питаться за двоих каждый! Буфет для вас специально пораньше открыли сегодня.

Вере понравилось слово «буфет». Очень хотелось горячего кофе.

Михалыч положил на стойку темный мобильник с уже подсоединенной зарядкой.

— Воткни куда-нибудь, — попросил он почтальона.

Тот взял девайс двумя пальцами и осмотрел с разных сторон с ужасом и восхищением, будто ему доверили подержать инопланетное насекомое.

— Это что?

Михалыч покачал головой.

— Ну ребят, вы как тут живете? Вы типа мормонов, что ли?

Почтальон посмотрел на него исподлобья.

— Каких еще мормонов?

Фотограф сам прошел за стойку и включил свой и Верин телефоны в розетку.

Почтальон открыл тетрадь.

— Назовите ваши ФИО и должность, пожалуйста, — обратился он к Вере нерешительно, видимо, опасаясь отказа. — Я только запишу вас и все, можете идти завтракать.

Перспектива завтрака подействовала на Веру гипнотически. Она продиктовала свои данные, хотя Михалыч неодобрительно цыкал и качал головой.

— Теперь свидетельство о регистрации, — и почтальон достал какой-то бланк.

Высунув язык, он переписал в него данные из своей тетради, подышал на печать, вдавил ее в угол листочка и вручил результат Вере. После этого принялся отматывать ленту от одного из рулонов, считая вслух.

— Так, на еду двадцать восемь талонов на день, — он протянул Вере жирный моток.

Михалыч в это время сражался со своим телефоном.

— Ять твою, не включается! — пожаловался он. — Эй, мормон, у тебя что, розетка эта нерабочая, что ли?

— Все у меня рабочее, — откликнулся почтальон и взялся отматывать от рулона с синими штампами.

Михалыч кинулся к телефону Веры, лежащему на стойке.

— Включи, я с твоего позвоню.

Вера давила на кнопку, но мобильник будто впал в кому — никакой реакции. Почтальон протянул ей второй бумажный моток.

— Этих поменьше, на хозяйственные принадлежности, мыло там и прочее.

— Да на хрена нам твое мыло? — взвыл Михалыч. — У тебя розетки не работают!

— Все работает у меня, — проворчал почтальон и включил настольную лампу в розетку, которая подвела Михалыча. Из пластикового абажура, склонившего голову на проволочной шее, на линолеум послушно упал бледный кружок света.

— Да к хибиням собачьим все это! Дай со стационарного позвоню. Работает у тебя что-нибудь?

На столе паренька среди бумаг и сломанных карандашей стоял телефон с дисковым еще набором. Фотограф схватил трубку, и лицо его просияло.

— Есть гудки! — подмигнул он Вере.

Почтальон в это время отсчитывал зеленые талоны.

— На этом только по Удольску можно разговаривать, — сообщил он Михалычу.

— Что б вашу гипотенузу! Как по межгороду звонят здесь? Из тех кабинок? — он указал рукой на деревянные будки в конце зала.

— Да, но нужно заказывать междугородный разговор.

— Так я заказываю!

— Придется подождать, там что-то сломалось. В понедельник починить обещают.

Физиономия Михалыча уже походила на ошпаренный помидор.

Почтальон протянул Вере короткую полоску зеленых талонов.

— Это в общежитие на текущую неделю. В понедельник за новыми придете.

Вера уже тоже закипела.

— Я не собираюсь здесь оставаться! Зачем мне общежитие?

— Ты что, мормон, издеваешься? — Михалыч вышел из-за стойки.

— Вам тоже надо зарегистрироваться! — сказал начальник почты дрожащим голосом.

— С чего бы это? — прошипел Михалыч.

— Так а как же? Вас до новогодних праздников все равно никто не выпу­стит. У нас же закрытая зона. Нужно особое распоряжение. Если директор даст. Я так понял, вы направлены освещать… производство и все такое… Вы ж только приехали!

У Веры появилась надежда, что все-таки они попали куда и собирались, и происходит какое-то недоразумение.

— Так это у вас тут ООО «Милка»? Молочный завод у вас? — спросила она у совсем оробевшего паренька.

— Нет, у нас Удольский станкостроительный.

— Разгидрат на керосине, — разочарованно выдохнул Михалыч. — Есть у тебя номер директора вашего?

— Так а его нет в городе, он только в понедельник будет.

— Дурдом! — воскликнул Лайкин.

— Ладно, — сказала ему Вера, — давай сейчас подкрепимся и подумаем, как отсюда выбираться. Может, в буфете что-нибудь узнаем, или позвонить получится.

Они направились к выходу. Но тут же в дверях возникли знакомые близнецы в синих фуражках.

— Нарушаем, — сказал один голосом автоответчика.

— Каждый, кто находится на территории город Удольск, обязан зарегистрироваться, — добавил второй.

Повисла пауза. Грузному дыханию Михалыча аккомпанировало гудение правоохранительных частот. Обострять конфликт, пытаясь обойти братьев, виделось Вере бесперспективным.

— Ладно, — произнес, наконец, Михалыч, — черт с вами.

Он вернулся к стойке и четко проговорил свое имя. Почтальон заискивающе улыбнулся и принялся за дело. Когда он протянул Михалычу разноцветные рулоны вместе с бланком о регистрации, близнецы один за другим одинаковым голосом сказали:

— Добро пожаловать в город Удольск.

И вышли первыми.

Глава 5

— Надо это перекурить, — Михалыч задымил сигаретой на свежем ночном воздухе.

Близнецов нигде не было видно. То, что они успели мгновенно раствориться, как-то напрягало. Вдруг раздалась тоскливая, как собачий вой, сирена.

— Рабочий день начался, первый гудок! — почтальон указал через площадь, где над циклопическими кубами без окон торчала труба. — А буфет там же, в одном здании с заводской столовой. Сбоку там.

Одно за другим вспыхивали желтые окна — город разлеплял сонные глаза. Почтальон перевел Веру с Михалычем через трамвайные рельсы, обнимающие площадь наручником, и они направились в сторону пятиэтажки с надписью «Столовая № 1».

С другого края столовой над невысоким крыльцом обнаружилась табличка «Буфет». Напротив нее стояла металлическая коробка чуть выше человеческого роста, подписанная «Удольский станкостроительный завод», подобная уже известной Вере и Михалычу остановке «Горбольница № 1».

Рядом на ведре сидела человеческая фигурка, сгруппировавшаяся в компакт­ный комок, словно приготовленный для отправки почтой. Это была та самая пожилая женщина, которая обратилась в бегство еще у самого забора. Перед ней стоял покрытый газетой деревянный ящик с разложенными на нем в несколько кучек грибами.

Сейчас она вовсе не выглядела напуганной, а, наоборот, излучала радость.

— Что ж вы от нас убежали, женщина? — крикнул Михалыч.

Та усиленно улыбалась в ответ и молчала.

Михалыч докурил сигарету и искал куда выбросить бычок. У торца рядом со входом в буфет стояли мусорные баки, и он направился к ним. За баками лежала куча из ящиков, тряпок и мятых газет. Куча внезапно зашевелилась, и из нее высунулась рука. Михалыч от неожиданности взвизгнул и отскочил. Вера кинулась к нему.

— Да это же бомжик, — успокоил их почтальон. — Бомжик проснулся.

Действительно, вслед за рукой показалось заросшее свалявшейся шерстью лицо.

— Дай на опохмел, — потребовал бомж.

— Лучше дайте ему талончик, а то он мстительный, — порекомендовал почтальон.

Вера поморщилась и оторвала от своего рулона несколько штук. Бомж рассматривал ее пристально, как вахтер в кожно-венерическом диспансере.

Буфет оказался чем-то средним между кулинарией и баром. От маленькой витрины, на которой были выложены бутерброды и пирожные, с обеих сторон расходились рукава барной стойки, один, покороче, у окна, другой тянулся куда-то в неосвещенную глубь вдоль рядов маленьких столиков. Почтальон свалил багаж на ближайший и уселся у стойки, жестом приглашая и Михалыча с Верой.

— Мам Том, знакомься, вот они — фотограф и журналистка.

Буфетчица покосилась на почтальона.

— Чепчик свинти.

Голос у нее был надорванный и низкий, почти мужской. Паренек стянул свою черную шапочку, оголив большие красные уши.

Выглядела буфетчица сногсшибательно. Над бритыми висками возвышался пергидрольный хохолок, окруженный накрахмаленной кружевной диадемой. В глубоком вырезе белой блузки, как в вазочке для фруктов, лежали объемные груди, причем правая была украшена татуировкой розы.

За ее спиной висели репродукция Джоконды и мишень для дартса. Буфетчица поправила на широкой талии передничек и угрожающе подбоченилась.

— Выбирайте балабас, че застыли.

Михалыч устроился за барной стойкой, а Вера садиться не стала, рассматривала витрину. И тут буфетчица радостно, будто та сообщила ей, что выиграла в конкурсе, воскликнула:

— Ого! Это кто тебе так циферблат порвал? — и чуть ли не пальцем ткнула ей в лицо.

Михалыч аж подпрыгнул на стуле и сочувственно посмотрел на коллегу. Но Вера уже натренировалась не реагировать на внимание.

— Не повезло просто. Можно двойной эспрессо?

Кофе в меню оказался только растворимый.

— Но я мешок зерен выписала, в понедельник приплывет, — пообещала буфетчица.

— Это с вашей стороны, без сомнения, предусмотрительно, — начал издалека Михалыч, — но мы сейчас у вас подкрепимся и на выход, в Тугулым. Талоны все можем вам передать за гостеприимство.

— Что-то вы восьмерите, господа приезжие, — прищурилась буфетчица. — Тут такой кипиш из-за вас. А вы уже веслами машете?

Буфетчица покачала головой.

— Глухо вы застряли, скажу я вам, — и поставила на стойку бутерброды и сырную палочку.

Михалыч снова начал закипать.

— Говорим вам, мы у вас случайно оказались!

— Что-то ты наскипидаренный какой-то. Давай-ка нацежу тебе три капли, у меня ампула беленькой початая мерзнет, — и буфетчица достала из холодильника поллитровку.

— Аа, давай свои капли, — махнул рукой Михалыч.

— И на клюв надо побольше бросить. Шпроты вот, яйцы под майонезом.

Буфетчица потянулась за шпротами. Они были выложены на полочке пирамидкой, а над ее вершиной серел портрет того же тонкогубого деятеля, которого Вера с Михалычем уже видели на почте. Здесь он был заляпан каплями цвета протекшей канализации.

— Чья эта пресная рожа? — спросил фотограф.

— Так директор же, — ответила буфетчица.

Вера взяла свой завтрак и понесла на столик в дальнем углу, где виднелись какие-то двери. Одна была помечена двумя нулями.

За нею сквозило. Открытая форточка закрашенного белой краской окна поскрипывала. На улице разговаривали двое, мужчина и женщина. Слов было не разобрать, но когда Вера умылась и выключила воду, услышала совершенно отчетливо:

— На талонах черным — номер текущего колебания. Пусть почта в данные пришельцев добавит. Понятно?

Вера достала из кармана талоны. Поперек розовых букв «Питание», «Управление торговли», еще какой-то ерунды было напечатано: XR-30073/S09. Чушь какая-то.

Женщина что-то прошелестела.

— Аааа, — протянул мужчина раздраженно, — и не надо вам понимать. Просто скажите ему, чтобы переписал номер с любого талона этой недели куда-нибудь к ним в строку, хоть куда. Наблюдение продолжаем. И пусть пощекочут их, но не сильно.

В ответ снова прозвучало невнятное робкое шамканье.

— Двоих хватит. И к обеду пусть шприц писателя готовит.

Вера потрясла головой — может, ей все это снится? И тут увидела нарисованную на дальней стене черную снежинку, как бы сплетенную из колючей проволоки. С нескольких колючек стекали красные капли.

Глава 6

Вера размяла носогубные и лобные мышцы у зеркала — хотелось вылепить на лице что-нибудь с экспрессией на один балл, не больше. В итоге ей худо-бедно удалось изобразить маску умиротворения, с какой вышибалы в клубах взирают на обдолбанных малолеток. С этим она вернулась к своему завтраку, оставленному на столике в темном углу.

В буфете появились новые посетители. Какие-то люди в серых куртках сидели у окна. Кокетливо облокотившись о барную стойку, закрывал собой обзор еще один, лысый и гигантский, как свернутый в рулон бабушкин ковер, который стоял двадцать лет в углу гостиной у Вериных родителей, пока не упал на телевизор.

У локтя гиганта завывал Михалыч:

— У меня же Лилька, вы б ее видели! Это же звезда Альфа Центавра, не меньше! Она, между прочим, в хоре поет. Вы бы слышали, как она поет!

Дверь распахнулась, на пороге возник широкоплечий человек в коротком замызганном пальто. Несмотря на состояние пальто, держался он с такой выправкой, словно соблаговолил посетить свои владения. Люди за столиками привстали, но он остановил их жестом.

— Доброе утро, Юрий Лексеич, — приветствовали его отовсюду.

— А вот и рабовладелец пожаловал! — буфетчица распахнула руки. — А у нас, Бугор, новенькие, — сообщила она ему. — Это Мишаня, фотограф из Центра, — представила она Михалыча, всмотрелась в темноту и указала на Веру рукой: — А во-он там, Веранда, журналистка, говорят.

Юрий Лексеич изволил снять кепку. Вера залюбовалась его головой, словно скопированной с античной скульптуры.

— Бугров, министр промышленности, — протянул он руку Михалычу. — А вы, значит, журналисты? Из Центра, говорите? — спросил министр, рассматривая Михалыча с прищуром таможенного офицера при исполнении.

— Да ничего мы не говорим! — возмутился Михалыч. — Мы заблудились в лесу, наткнулись на забор. Думали, к цивилизации вышли, а проходной все нет. Ну и пролезли в дырку…

Мама Тома в это время помахивала перед их лицами какой-то темной бутылкой.

— Хорошо, коньяку в кофе капни, — разрешил Бугров. — Только не этого, а из шкафчика.

Голос у него, надо сказать, был довольно приятный для чиновника. Таким голосом хорошо начитывать классическую литературу на аудиокниги. Но не Шукшина или Некрасова, а что-нибудь с дворянами, типа Тургенева или Голсуорси.

— Конечно, из шкафчика! Веранда, греби сюда, горячего кофейку тебе заодно набодяжу, — опять позвала мама Тома.

Дожили. Да чтобы Вера когда-нибудь краснела-бледнела, робея показаться на глаза какому-то сраному министру! Пусть даже у него красивая голова и перед ним раздвигают стулья. Она встала и убрала волосы с лица. Шрам и шрам себе. На пальто свое посмотри, министр.

Она ожидала, что Бугров, как все, отвернется, скрывая жалость. Но тот, наоборот, распрямился и несколько неуместно уставился на нее, будто встретил давно умершую одноклассницу, которой он, когда она еще была вполне живой и у нее выросла грудь, подбросил за шиворот дохлую мышь. Даже голову как-то склонил набок, провожая Веру взглядом, пока она не села рядом с Михалычем.

— Верун, телефон заглох намертво, вообще не заряжается! — пожаловался тот. — Давай еще по глоточку и пойдем обратно к дыре. Никак отсюда по-другому, похоже.

— Лучше не надо, — лысый великан жевал бутерброд и говорил с набитым ртом, — писатель так в обход проходной попробовал, теперь, как собака, только несколько слов понимает, и то не всегда. Там волны на границе, они на мозги влияют.

— Да ладно, какие волны еще? Мы сюда прошли, как видите, и ничего, не лаем, — возразил Михалыч.

— Фаза правду говорит, — кивнул почтальон в сторону лысого. — Сюда можно, а отсюда — никак. Все пришельцы так тут и осели.

— Да пакорабана на волны, к вам уже контора пристегнулась! — добавила ко всему буфетчица. — Не высовывайте пока хобот из окопа, говорю вам.

Михалыч переспросил:

— Какая контора? Ты про ментов, что ли, этих отмороженных?

— Между нами, приматами, — заговорил Бугров с интонацией, подходящей для беседы об охоте на вальдшнепов где-нибудь в усадьбе Спасское-Лутовиново, попыхивая трубкой с гишпанским табаком, — я бы искренне рекомендовал уклоняться от любых контактов с Фуражками. А в случае попыток покинуть нашу паранормальную обитель такие контакты неизбежны.

— Это для вашего же блага! — вставил почтальон. — Дождитесь понедельника, чего вам? А в январе вообще у всех отпуск на две недели.

Тут Фаза указал на часы на стене:

— Эй, полвосьмого!

Все сразу замерли и замолкли. Буфетчица кивнула почтальону.

— Голос говорильнику подкрути.

Тот дотянулся костлявой рукой до радио, прибавил звук.

— Прогноз сейчас будет на неделю, — пояснил лысый Михалычу с Верой.

В тишине ровный, как доска, баритон, поразительно напоминающий голоса близнецов и водителя трамвая, объявил, что в четверг, двадцать пятого октября, температура воздуха ожидается три-пять градусов тепла, переменная облачность, местами дождь. Все застыли с сосредоточенными лицами, будто передавалась сводка боевых действий.

— В пятницу, 26 октября, ожидается понижение температуры до минус одного-трех градусов Цельсия, снег.

При слове «снег» раздался всеобщий сдавленный стон. Буфетчица положила на стойку сжатые кулаки и зажмурилась, тяжело дыша. Почтальон принялся раскачиваться, бормоча что-то себе под нос. Фаза прошипел с содроганиями «неее-ет». Безымянные мужики в серых куртках тоже заерзали: кто схватился за волосы, кто спрятал лицо в ладони, продемонстрировав грязные ногти.

Только Бугров портил картину — стоически поджав губы, он постукивал по столешнице неизвестно откуда взявшимся дротиком для дартса с подчеркнуто отстраненным выражением — такое подошло бы трезвеннику, пережидающему дождь в винно-водочном бутике в разгар презентации нового поступления.

Радио заткнулось, и народ начал выходить из транса.

— Вы че так, надеть вам, что ли, в холода нечего? — спросил Михалыч.

— Снег… плохо. — все, что смог выдавить из себя почтальон.

— Че плохо-то?

Никто не отвечал, вид у всех был пришибленный.

В окне прогрохотал набитый битком трамвай. В сторону заводских ворот брели рабочие в серых спецовках. Все повставали с мест, загремели стулья. Вера быстро обогнула витрину и подошла к почтальону, взяла один из его талонов и сравнила по буквам со своим. На обоих черным был напечатан один и тот же номер: XR-30073/S09.

— Что это означает? — спросила она у него.

— Ничего, — почтальон часто моргал и смотрел куда-то вниз, — серийник, наверное. Мне из Центра талоны привозят каждый понедельник. Я только выдаю.

— А какое отношение это имеет к «колебаниям», не знаешь?

— Каким еще «колебаниям»? — он поднял на нее глаза. — Вы же из Центра, — и снова указал вверх, — вам виднее.

Вера почувствовала на себе взгляд и обернулась. К их разговору прислушивался Бугров. Ей показалось, что он хотел ей что-то сказать, но осекся. И она не решилась спросить.

Глава 7

Когда Вера с Михалычем вышли из буфета, наконец рассвело (второй раз за день). Солнце просочилось в прорехи облаков, забрызгав золотистыми кляксами площадь. Из двора доносился скрип качелей.

— Что, обратно к забору? — предложила Вера. — А то нормальный выход еще полдня будем здесь искать.

Но стоило Вере с Михалычем направиться к почте, из двора вынырнули близнецы и последовали за ними, выдерживая лицемерную дистанцию.

— Давай не пойдем по улице, а рванем дворами? Может, отстанут, — на этот раз идею подал фотограф.

Некоторое время они петляли между домами, потом вышли к проложенной невысоко над землей толстой, как калифорнийская секвойя, трубе. Вера обернулась — конвоя видно не было.

Под ногами чавкали разбухшие от влаги листья. Туман подползал все ближе.

— Нам нужна остановка «Горбольница», — напомнила Вера.

Вдруг послышался вой, заунывный, как дождик на кладбище.

— Выыыйти! Дайте мне выыыыыйти!

На пути Веры и Михалыча показался бледный, будто недорисованный, фасад из красного кирпича. После панельных кварталов и гаражей благородный руст и арочные окна смотрелись диковато. Но вцепившиеся в окна грубо сваренные решетки примиряли с довлеющим в городе настроением социалистического декаданса.

В одном из окон стоял тощий мужчина с бескровным лицом, одетый в пижаму в бледную полоску.

— Бойтесь снега! Нас стирают снегом! Нас стирааааа… — снова заливисто заскулил кто-то.

И сразу с той же стороны здания послышался знакомый скрипучий голосок:

— Руководство велит, чтобы вы это… того… писателя готовили показать к обеду.

Вера с Михалычем выглянули из-за угла. Там у высокого крыльца стояли двое: бабуля, опять с ведром, и невысокий пухлый человек в белом халате и очках. Вера нахмурилась, вспоминая, о чем говорили под окном санузла: «пусть… шприц писателя готовит…». Да, мужской голос говорил «шприц».

— СделаЭм, подготовим, — сказал толстячок женским голосом и сложил розовые ручки в карманы халата.

— Верун, спорим, это и есть та горбольница. Мы где-то совсем рядом с выходом.

В окнах показались новые люди в пижамах. Они залепили своими полосатыми телами все окна, плюща лица о стекло.

Глава 8

Скоро Вера с Михалычем и вправду уперлись в уже знакомый ржавый сарай под заголовком «Горбольница № 1».

Потянуло какой-то химией — не то скипидаром, не то бензином. И тут на торце остановочной коробки Вера снова увидела это — черную окровавленную снежинку! Похоже, что граффити появилось только что — рисунок на этот раз был крупным, размером с пиццу, и вонял.

Чем дальше от остановки, тем запах почему-то становился сильнее. И вот впереди, в толще облака, показалось какое-то голубое пятно. Вблизи пятно оказалось свежеокрашенными досками.

— О нет… — простонал Михалыч.

— Уже успели загородить дырку… — мрачно констатировала Вера.

Михалыч проверил, как соединяются сетка и доски — они были сшиты проволокой. Послышался скрип радиочастот.

— Нарушаем? — раздался за их спинами знакомый голос автоответчика.

Из густой пустоты выступили две размытые фигуры. И там, где у них должны были быть глаза, сияли маленькие, но яркие электрические огоньки. Один из них, правда, помигав, потух. Не могло быть сомнения — зрачки у Синих Фуражек могут включаться, как фары.

— Ихтиандрова богомышь, — пробормотал Михалыч.

— Жители, зарегистрированные в город Удольск, не имеют права покидать территория без разрешение администрация, — уведомил один из близнецов.

— Так эээ… мы же и не… не стремились мы регисри… респри стри… — напомнил Михалыч.

— Документы, — без выражения попросил второй.

Вера с Михалычем протянули им листочки, выданные почтальоном.

— За нарушение общественный порядок вы лишаетесь части гражданских прав на срок до трех часов, — проговорил своим дикторским голосом первый, но дал петуха на слове «части», а его правый глаз быстро несколько раз мигнул.

— Какой части? — спросил Михалыч.

Близнец с западающим глазом подошел к Михалычу, повернул его к себе спиной и слегка ткнул лицом в забор.

— Вы че, током бьется! — вскрикнул фотограф.

Вера повернулась сама. Синие Фуражки несколько формально похлопали их по карманам, сняли с их плеч штативы с сумками и связали им запястья.

Тут раздался мелодичный звон, и Вера почувствовала на шее веревку. Страх прокатился по ее телу тошной, парализующей волной. Она помотала головой — раздалось приятное дзиньканье. Это был колокольчик! Она покосилась на Михалыча — он стоял с такой же удавкой на шее и позвякивал при малейшем движении.

— Вы совсем охренели? — прохрипела Вера.

— Оскорбление служащих горбезопасности влечет за собой административное наказание после трех предупреждений. Вы получаете первое.

Оказалось, что у Синих Фуражек на вооружении имеются хлыстики. Близнецы повесили на себя сумки и погнали задержанных в сторону города, то подстегивая их, то натягивая веревки на их шеях. В такт шагам позвякивали колокольчики.

Глава 9

К счастью, Синие Фуражки остановили Веру с Михалычем не доходя до клиники, на трамвайной остановке, для чего потянули на себя поводки. Послышался знакомый лязг. Из тумана, трясясь и дребезжа, выплыл мутный трамвайчик.

— Р-412, как слышно, прием, — скрипуче проговорило ухо одного из близнецов. Тот постучал себе по виску и ответил:

— Проведено задержание нарушителей, прием.

Передняя дверь трамвая с лязгом открылась. Первый близнец передал своему напарнику веревку от удавки, удерживающей Веру, занес в салон ее сумку и штатив, потом отчетливо, как будто называл адрес навигатору, произнес «305» и вышел. Когда он подхватил багаж фотографа, тот застонал:

— Рюкзак-то куда, там же все мое оборудование!

— К месту назначения, — ответил клон и, игнорируя завывания Михалыча, отправил его богатство в трамвай к уже томящейся там Вериной поклаже. При этом он назвал другое число — «420».

Вера подумала, это хороший момент для побега — у них только один близнец на двоих, да еще и с западающим глазом. Она хотела сделать Михалычу какой-нибудь знак, но он, потрясенный разлукой с рюкзаком, смотрел неотрывно на трамвай, будто пытаясь удержать его взглядом.

Верин конвоир забрал свой поводок у напарника, а тот подтолкнул фотографа в сторону, о леденящий ужас, Горбольницы. Но она милосердно проплыла мимо.

Они спустились к гаражам. Здесь конвоирующий Михалыча близнец зачем-то решил обогнать второго с Верой. Поравнявшись с одноглазым, она неожиданно для себя, можно сказать рефлекторно, поставила ему подножку, и тот повалился вниз лицом, даже не выставив вперед руки. Веревка все же выскользнула из его пальцев. Упав на полусогнутые колени, он уперся лбом в землю и замер. Вера напряглась, готовая бежать, и встретилась глазами с Михалычем.

И тут же в его лицо прилетел кулак с такой силой, что Михалыч упал. Вера метнулась было к нему, но близнец схватил ее за шиворот, пнул сзади по ногам, и она рухнула на колени. Она попыталась встать, но неожиданно твердая рука ткнула ее лицом в лужу. Солоноватые мокрые листья попали ей в рот. Она попробовала приподняться и получила сапогом под ребра. Колокольчики не умолкали. От боли она скорчилась, перекатилась на бок. Будто она оказалась в узкой бутылке, стиснутая со всех сторон стеклом, и кто-то закрутил крышку. Она провалилась куда-то в темноту, а когда вынырнула из нее, вокруг все было тихо и неподвижно.

Михалыч сидел на земле, прислонившись к столбу. В паре метров от Веры лежал упавший близнец — в той же неудобной позе, уперевшись лбом в землю. Из его головы лился потусторонний голос хриплой радиочастоты.

— Мне в декабре дочке за второй семестр платить, — сказал фотограф и всхлипнул. —  У нас ипотека каждый месяц тридцать две тысячи триста. Лильке не осилить. Мне надо вернуться живым и с рюкзаком! Там на пол-ляма аппаратуры.

Под носом у фотографа блестела сопля. В этом было что-то сердцещипательное.

— Разве ипотека не страхуется на смерть заемщика? — спросила Вера.

— Точно! Слава богу, я забыл совсем.

— Ну вот, значит, можешь подыхать спокойно.

— А старшей как с учебой? — на полном серьезе ответил Михалыч.

Вера только покачала головой.

Со стороны города послышались голоса. Из голубой дымки, лежащей у дальних гаражей, показались три человека. Двое были в форме, а третьим, похоже, была все та же бабуля все с тем же ведром. Вера не без труда села на пятки и вытянула ноги вперед. Троица подходила все ближе. Один из блюстителей на ходу мирно помахивал хлыстиком. Второй нес под мышкой картонную папку. Его лицо, точь-в-точь такое же, как у двух других близнецов, украшали густые темные усы.

— А пошто они связаны-то? А че у их лица в ссадинах? — вдруг заголосила бабуля.

— Было совершено нападение на сотрудник органов и порча, — бесстрастно произнес близнец.

— Порча? — удивилась бабуля.

Она подбежала к Вере, скрипя ведром. Попробовала развязать веревки на ее запястьях, но артритные пальцы не слушались. Она всплеснула руками, и, причитая, кинулась к Михалычу.

— Женщина, вы попробуйте узел расшатать, — попросил тот.

Фуражки на это никак не реагировали.

— Как совершено нападение? — спросил усатый близнец безусого.

— Совершено способствование падению. Посредством левой ноги.

Усатый записывал.

— Квалифицируем как порча, — сообщил он. — Сколько нанесено ударов во время задержания?

— По два удара каждому нарушителю.

— Квалифицируем как физическое воздействие второй степени в качестве возмездия.

В это время Михалыч и бабуля совместно распутывали Верины веревки.

— Итого. Гражданка Примакова, нарушения: попытка пересечения граница территории, оскорбление сотрудника горбезопасности (первое предупреждение), способствование падению сотрудника горбезопасности, порча город­ского имущества.

Вера освободилась от веревок, и они с Михалычем встали рядом, пытаясь запомнить свои преступления.

— Гражданин Лайкин, нарушения: попытка пересечения граница территории.

Наступила пауза, все ждали продолжения списка, но майор закрыл папку. Ухо лежащего на земле рядового № Р-314 потрескивало пустой частотой.

— Наказание за попытку пересечения в виде лишения части гражданских прав сроком до трех часов считаю исполненным методом физического воздействия. Таким образом, гражданин Лайкин может считаться отбывшим наказание.

— Первое предупреждение гражданке Примаковой занесено в личное дело. За способствование падению и порча имущества мерой возмездия может выступить лишение части гражданских прав сроком до трех часов начиная с текущего момента, — он посмотрел на часы, — или однократное физическое воздействие.

Вера вслушивалась очень внимательно, но ничего не поняла.

— Однако в связи с тем, что сегодня, 24 октября, является первым днем нахождения гражданка Примакова в город Удольск, объявляю частичная амнистия гражданки Примакова. Постановляю предпочесть физическое воздействие второй степени и заменить его физическим воздействием третьей степени.

Раздался ультразвуковой свист, и острая боль лезвием прошлась по Вериной спине. Это безусый близнец, тихо стоящий позади, саданул ее со всей силы хлыстом.

Майор одобрительно кивнул и убрал папку подмышку.

— Разрешаю всем приступить к повседневным обязанностям, — произнес он своим дикторским голосом. — Напоминаем, что нарушение правопорядка всегда влечет за собой наказание. Хорошего дня.

— Ээээ… товарищ майор! Разрешите обратиться! Вещи наши куда увезли? — спросил Михалыч.

— Ваши вещи доставлены по месту вашего жительства, в общежитие город Удольск номер один.

— Недалеко от столовой, сердешный, — пояснила бабуля. — Во дворах там. Вот видите, все у нас по справедливости, все по закону. Совершили — ответили. Ответили — свободны.

— Да ведь мы же ничего не совершали! — возмутился Михалыч.

— Как не совершали? Видели же забор? Забор — он значит нельзя. А вы лезете!

На берег ближайшей лужи прилетело несколько воробьев. Они взялись скакать в бурой воде, с опаской поглядывая на Веру с Михалычем. Вдруг в самую гущу их осторожного веселья врезалась жирная синица, за ней еще несколько, и воробьев разметало по сторонам словно взрывной волной. Тут на бережок прилетела еще одна желтая птичка и робко запрыгнула в воду. Но соплеменницы набросились на нее, и та отскочила подальше, да так и осталась там одна — и не с воробьями, и не со своими. Чем-то она от всех отличалась. Вера пригляделась и поняла: у других синичек головы были черными, а у этой белая. И еще она какая-то мелкая.

— Думаю, придется идти обратно в город, — сказала Вера. — Я бы предложила изобразить смирение с судьбой, осмотреться и собрать побольше данных.

Глава 10

— Дорогие удольчане! — внезапно раздалось со всех сторон. — Вас приветствует директор, ваш учитель и лучший друг, залог мира и процветания. В эти дни я провожу ряд совещаний в Центральном правительстве, где решаю задачи развития в контексте общемировых тенденций. Но уже в понедельник, 29 октября, я возвращаюсь в Удольск и сразу же перейду к осуществлению непосредственных процессов. Сердцем я всегда с вами…

Голос лился, казалось, со всех сторон, расслаиваясь на эхо разной громкости.

— Рад сообщить, что нас становится больше! Сегодня к нам присоединились квалифицированные специалисты, направленные из Центра для поддержания непрерывного роста наших экономических и социальных показателей. Новые жители, Примакова Вера и Лайкин Михаил, готовы внести свой посильный вклад в копилку наших совместных достижений…

— Неее-понял, — нахмурился Михалыч.

— Выражаю уверенность, — продолжал голос, — что они будут честно трудиться на благо города и станут нашими добрыми соседями. Чем добросовестнее каждый из нас будет выполнять свои обязательства перед обществом, тем сильнее мы будем, тем быстрее светлое будущее станет нашим счастливым сегодня.

Вера с Михалычем шли в сторону площади, а голос все продолжал в том же духе, не отставая от них. На столбах, березах — повсюду — были развешаны репродукторы. Когда директор, наконец, попрощался с горожанами, показалась изнанка столовой.

— Пойду-ка я в буфет, Михалыч. Ты со мной?

— Не, Верун. Я в общагу. Хочу обнять свой рюкзак, убедиться, что он цел.

Вера осторожно обошла свалку, готовая к тому, что из нее вылезет бомж. Но мусор не пошевелился. Только кусок мятой газеты прополз пару человеческих шагов и помахал рваным углом, приветствуя ветерок.

В буфете никого не было. Мама Тома, сидя под репродукцией Джоконды, вязала на спицах красный носок и, когда Вера вошла, посмотрела сквозь очки. За линзами глаза ее сделались огромными, а благодаря носку весь облик — уютным и мирным. Мама Тома поспешно спрятала очки и вязание куда-то под кассу.

Вера села за барную стойку, поморщившись от боли.

— По батареям, что ли, втетерили тебе?

— Это как?

— Вдохни. Не так, что ты жмешься? Глотай сколько влазиит — воздух бесплатный.

Вера послушно наполнила легкие.

— Я, конечно, не докторесса, но поломатых-то повидала. Пузо покажи мамочке.

Вера подняла толстовку. Под ребрами и в центре, прямо под грудью, расцвели два ярких синяка. Спина горела от ударов кнутом.

— По мне так кости целы, только разукрасили малец, — поставила диагноз буфетчица. Потом осмотрела ссадины на лице. — Ну а паспорту твоему не привыкать. Йодиком бы надо. Мишаня-то живой?

— В общежитие пошел.

— Давай-ка прими на грудь росы. Не для куражу, для здоровья.

Вера кивнула.

— Коньяку, если можно.

Она даже не почувствовала вкуса: жар током пролился по пищеводу. Немного полегчало.

— В клюв не забывай подбрасывать. А то недолго и в пампасы уйти, — буфетчица поставила перед ней тарелку с бледной сырной палочкой.

Есть не хотелось. Тем более грызть эту сухую, как музейная кость, классику отечественной пищевой промышленности.

За окном раздался тягучий однотонный вой. Вера вздрогнула — еще не привыкла к заводскому гудку.

— Щас потянутся косяком голодные, — Тома с неудовольствием посмотрела на улицу.

На стойке лежала газета. Буфетчица заметила Верин заинтересованный взгляд.

— Бери, сегодняшняя.

На первой полосе располагалось во всю ширину фото человека с прилизанными волосами, склонившегося с паркером в руке над лежащим перед ним чистым листом. Крупным шрифтом было написано «Директор г. Удольска заботится о горожанах».

Вера изучила шапку: над жирным словом «Правда» размещалось среднего размера «Удольская». А под «Правдой» мелко сообщалась дата выпуска: 24 октября, среда.

Среда!

Вера пролистала несколько страниц. Судя по заголовкам, жизнь здесь была счастливой и нарастающими темпами становилась все счастливее. Собственно, как и в родных официальных СМИ.

На предпоследней полосе внизу она увидела фото граффити с черной снежинкой. В материале рассказывалось о таинственном нарушителе, которого пока никто не видел. «Министр промышленности Ю. А. Бугров метко окрестил его “Малевичем”». У органов горбезопасности, говорилось в заметке, были все основания полагать, что Малевич действует не в одиночку, руководя группировкой деклассированных изменников и вражеских агентов. Целью преступников было внести разлад и подорвать фундамент общественного строя.

— А, ну рада, что у вас все хорошо, — отложила газету Вера.

— Аха, хорошо! Знаешь сколько правды в ей? — она положила газету первой полосой вверх и ткнула в «правду» в названии, — вот, одно слово на всю наволочку.

После этого она развернула газету, вытащила из-за прилавка карандаш, написала перед заголовком две буквы и продемонстрировала Вере результат: теперь газета называлась «Удольская НеПравда».

Глава 11

— Хорошо, что ты здесь.

Вера вздрогнула. Открыла глаза: за ее столик уселся тот мужик в задрипанном пальто с головой Давида Микеланджело. Министр.

— Я уж приготовился тебя искать по всему городу.

Вера протерла глаза. Ему-то что от нее надо? Буфет к этому времени заполнился рабочими.

— Ты в порядке? — мужик всматривался в нее изучающе и вдруг, будто они были всю жизнь знакомы, взял ее за подбородок и повернул к себе поцарапанной щекой — той же, на которой был шрам. — Что с лицом?

— Немного полежало в луже.

Она отодвинула от себя его руку.

— Юрий Алексеевич, кажется? Бугров?

— Юра, просто Юрой можешь звать. Надо продезинфицировать, — на этот раз он поводил пальцем по своей скуле, словно там были такие же царапины.

— Я сейчас, — он встал, — только не уходи, есть разговор.

Через несколько минут он вернулся со стопкой водки и салфеткой.

— Вот, есть только набор аккуратного алкоголика. Вместо йода и ваты, — извинился он и промокнул Верину щеку холодной бумагой, воняющей спиртом.

Больно. Вспомнилось, как мама промывала ей содранную в кровь коленку.

Бугров поводил вокруг глазами, видимо, определяя, не подслушивает ли их кто-нибудь.

— Не просто так вас разукрасили. Администрации нужно, чтобы вы какое-то время боялись трепыхнуться, — сообщил он. — А потом будет поздно.

— Поздно для чего? — опять не поняла Вера.

На этот раз Бугров оглянулся по сторонам, повертев головой, наклонился ближе и понизил голос:

— У нас по пятницам в шестнадцать часов двенадцать минут с неба сваливается гора снега. Тебе нужно во что бы то ни стало до этого отсюда выбраться.

— Двенадцать минут? — уточнила Вера.

— И шесть секунд.

—  Что значит «по пятницам»? — спросила она терпеливо. — Имеешь в виду эту пятницу? Ближайшую?

— Послушай, снег выпадает каждую пятницу, — настаивал Бугров. — Но тебе нужно уходить на этой неделе. Иначе уже никогда не выйдешь. У тебя есть только три дня до пятницы. Понимаешь?

— Ну как бы... так.

Бугров провел пятерней по волосам. Вера машинально отметила: русые, густые, без седины.

— Да я сам не все понимаю. — признался Бугров.

«Это заметно» — подумала Вера.

— А что не так со снегом? Дороги заваливает на всю зиму? — спросила она вслух.

— Нет, — Бугров покачал головой и даже поморщился, будто Вера сказала какую-то глупость. — Какие тут дороги… После снегопада все возвращается назад, вот в чем дело.

— Куда назад? — спросила Вера, едва сдерживая раздражение.

— В предыдущую пятницу.

Услышав еще раз «пятница», Вера набрала в грудь воздуха, чтобы не заорать.

— После снегопада все отматывается на семь дней обратно, — продолжал между тем Бугров. — И память за всю прошедшую неделю стирается. Ну не вся, так… кусками. И здесь никогда не будет следующего понедельника, и января никакого тем более. Почтальон все понедельника ждет. Все его ждут. А его не будет.

Вера подняла левую бровь. Правая над шрамом не поднималась.

— Следующего не будет, 29 октября, — уточнил свою мысль Бугров. — А этот-то, 22-го, вернется, так, что взвоешь еще, чтоб его…

— А что насчет вторника?

— У нас повторяется одна и та же неделя! С понедельника, 22 октября. Вторник — всегда 23.

Они помолчали, глядя друг на друга с неприязнью.

— Но это же ерунда какая-то, согласись? — наконец спросила Вера.

— Соглашусь, но уж как есть.

— А января, говоришь, не будет ни одного?

— Именно! Да и вообще ничего не будет — только октябрь. Конец октября и все. Одна и та же неделя копируется один в один.

Вера решила сменить тему.

— Хорошо. А о каком «Центре» тут все говорят?

— Для масс — это столица нашей Родины. А на самом деле… черт его знает, что это такое.

— Что значит «черт знает»? Где он находится? Ты там бывал?

Бугров помотал головой.

— Какая мне разница, где этот Центр, если я все равно никак туда не попаду?

— Почему?

— Потому что я все, застрял тут. Никто из нас отсюда никуда никогда не выберется. Только у тебя еще и у этого Потапыча есть шанс, повторяю, до пятницы.

— Это из-за этих волн или как их там? — спросила она со стоическим спокойствием.

— Не, волны — это ерунда.

— А вот был тут один утром, лысый такой…

— Фаза, — подсказал Бугров.

— Так вот он говорил, выходить из города нельзя из-за волн. Что какой-то писатель с ума сошел. И почтальон с Томой говорили то же самое…

При упоминании писателя Бугров едва заметно вздрогнул, но тут же вернул лицу выражение озабоченности.

— Фаза тоже не знает ничего. Повторяет все, что по радио скажут.

— Хорошо. А откуда у вас тогда столько ненормальных? Я целую клинику видела.

— Ты видела больницу? — он откинулся на спинку стула и засунул руки в карманы, рассматривая Веру.

Она немного поерзала под его взглядом.

— Что у вас, эпидемия какая-то?

— Нет никакой эпидемии, — однако, говоря это, Бугров отвел глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, нет у вас ни эпидемии, ни января. Даже если и были бы, я все равно счастлива убраться отсюда прямо сейчас, не дожидаясь пятницы. Но как?

— Никак. — обрадовал Бугров. — Но я кое-что придумал. Я тебе помогу. Гарантировать, правда, я ничего не могу. Но шанс есть, идеи есть.

— И что будет, если не получится?

— Если не получится.., — Бугров склонил голову набок так же, как утром, когда в первый раз ее увидел, — пойдешь со мной на свидание.

Вера, видимо, так красноречиво хмыкнула, что он сразу нашел другие варианты:

— Нет, конечно, может, тебе захочется побыть одной недельку, или, может, тебя захватит работа в газете…

— В газете? — Вера скривилась, кивнув в сторону стойки с «Удольской (не)правдой».

— Но если тебе будет нужен друг — здесь у тебя только один вариант, — и Бугров многозначительно указал на себя.

Вера даже залюбовалась им. Не то чтобы было чем любоваться. Но его подсвеченные самодовольством грубоватые черты все же чем-то располагали. Удивительный пример как оставаться уверенным в своей неотразимости, будучи одетым в пальто с катышками и оттянутыми карманами и сидя в забегаловке унылой, как могила районного депутата, отравившегося импортной водкой, подаренной ему на День физкультурника.

Бугров увидел что-то в окне и поменялся в лице.

— Мне сейчас лучше убраться, — сказал он ей. — Мы вечерами, часов в восемь, здесь собираемся. Так, пошуметь немного. Придешь сегодня?

— А что насчет вывести нас отсюда?

— Мне нужно время все организовать. Так что приходи сегодня вечером, — он посмотрел на нее и, не увидев энтузиазма, добавил: — Пожалуйста.

Входная дверь открылась, в буфет вошел невысокий пухлый человечек в белом халате. Вера узнала доктора, которого видела у больницы.

— Всем здравствуйте, — объявил он громко неприятным сопрано.

— Ну все, до вечера, — прошептал Бугров и ускользнул в дверь, ведущую в столовую. Оттуда как раз выходил Михалыч. Увидев Веру, он снял с плеч рюкзак и сел к ней за столик.

У входной двери между тем продолжалось шоу.

Глава 12

Доктор приподнял пухлую коленку, чтобы взгромоздиться на стул у барной стойки, но на улице кто-то заголосил.

Дверь открылась, в нее протискивалась спиной фигура в белом халате — она аккуратно заполнила собой весь дверной проем, только голову ей пришлось склонить, потому что та не помещалась под притолоку.

— Санитар, я вас еще не приглашал, — взвизгнул доктор.

— Не слушается он, — раздался неожиданно хлипкий тенорок. И если женственный голос доктора вполне гармонировал с его хоть и рубенсовским, но компактным телом, то тембр санитара как-то не сходился с его масштабом. Плечи шириной с дверной проем трудились, втягивая кого-то за собой. Этот кто-то скулил на невообразимой смеси собачьего и человеческого, и ему аккомпанировал колокольчик.

— С этим писателем нет никакого покоя. Возмутительно, — пожаловался доктор буфетчице.

Санитар преодолел дверную раму и в относительном просторе буфетного интерьера принял сферическую форму, продолжая тянуть веревку. На другом ее конце показался человек в сером костюме. Галстук съехал на сторону, облизывая порог, потому что человек стоял на четвереньках, упираясь конечностями в пол, воя и звеня колокольчиком.

— Иди сюда, мой хороший, я тебе соку дам, если будешь слушаться, — тоненько пел доктор, забрав веревку у санитара.

Человек на другом конце поводка взвыл, сел на колени и заплакал. Доктор уговорил бедолагу встать с коленей и сесть за столик рядом с входом. Пронзительно закричал заводской гудок.

— Новый труд — свободный труд, — перекрикивая его, продекламировал нараспев несчастный.

— Это что, и есть тот писатель, который сдвинулся из-за волн? — прошептал Михалыч Вере.

— Надеюсь, что да. Не хотелось бы увидеть еще одного.

— У меня на этаже в общаге трубу с горячей водой прорвало, вроде залатали, но в коридоре все равно тухлятиной воняет. Духота, сырость… Кстати, твоя комната 305, моя 420 — клоны вагоновожатому говорили, когда наш багаж в трамвай сдали. Удалось тебе узнать что-нибудь?

— Непонятно, кому верить, Миш. Нет желания попасть в соседнюю палату к писателю. Но вот Бугров, министр, уверяет, что, наоборот, нам нужно выбираться отсюда быстро и нелегально.

Разговор пришлось прекратить. К ним подошел писклявый доктор.

— Григорий Мстиславович Шприценовский, — протянул он нежную ручку. — Главный и единственный психиатр, министр здравоохранения Удольска.

Так вот почему парочка под окнами туалета называла его Шприцем.

— Наслышан о вас, премного наслышан. Такие специалисты и к нам, в нашу глушь. Изумительно! У нас, — доктор обратился к Вере, — с тех пор, как произошло это несчастьЭ, — он махнул в сторону сумасшедшего, который как раз громко хрюкнул соком, — открыта вакансия главного редактора «Удольской правды». Очень, знаете, трудно найти профессионала. И тут вы, поразительно!

Михалыч начал было что-то возражать, но Вера пнула его под столом.

— Присаживайтесь, прошу вас, — она пододвинула Шприценовскому стул. — Я уже ознакомилась с газетой и, должна сказать, с удовольствием взялась бы за руководство ею. Но что произошло с… — Вера кивнула в сторону человека на поводке.

— Мы называем его «писателем». На свои имя и фамилию он очень плохо реагирует. Перевозбуждается. До происшествия у него были изданы три романа, и скольких еще мы лишились из-за досадной ошибки...

— Расправленные крылья башенного крана! — вдруг проскандировал несчастный.

— Фрагменты когда-то цельного, богатого сознания, — прокомментировал это доктор со вздохом. — Вот что значит идти против природы, против естественного течения жизни.

— А что случилось-то? — спросил Михалыч.

— В двух словах не расскажешь. Томочка, сообрази нам коньячку!

Вере показалось, что лицо его немного изменилось: то ли нос немного сузился, то ли глаза слегка отползли от переносицы.

— Вы, конечно, знаЭте сами, что творческие личности часто страдают отсутствиЭм дисциплины, — заговорил он, пригубив принесенный мрачной Томой коньяк, — они импульсивны, и эээ… что говорить, бывают излишне самоувЭренны. Это совершенно нормально, прошу заметить. Нормально, но может привести к трагическим послЭдствиям. Хотел бы и вас предостеречь, так сказать. Сожалею, что сегодня и вы подверглись взысканию…

Михалыч начал краснеть и раздуваться от злости. Вера толкнула его побольнее локтем и заговорила сама:

— Мы здесь люди новые, и нам требуется некоторое время, чтобы разобраться в местных порядках. Ни в коем случае, вы меня понимаете, не хотелось бы повторить участь писателя.

— О, разумеется, это растительная жизнь, посмЭшище и укор всему общест­ву… — лицо доктора растянулось в стороны и просело по высоте.

— Так что случилось-то? — снова спросил Михалыч.

— О, это весьма поучительная история. Вам, разумеется, известно, что Удольск — закрытый город. Есть установленные даты, в которые жители могут покидать территорию. Вот, например, ближайшие каникулы — это две недели в январе. А Писателю понадобилось куда-то поЭхать, — доктор даже махнул пухлой ручкой, как бы говоря по-гагарински «поехали», — он не желал ждать, требовал, буквально топал ногой!

Вера покачала головой.

— Да, возмутительно, — согласился Шприц. — И получил отказ. А у нас, вы знаЭте, связь с ЦЭнтром осуществляется еженедельно. Каждую пятницу специальный грузовик вывозит продукцию завода и в понедельник привозит в город все необходимое. И наш герой спрятался в кузове!

— Подумать только! — изобразила негодование Вера.

Михалыч затих.

— И в субботу вернулся уже в том состоянии, в котором вы его можете сейчас наблюдать. МЭдицина бессильна, — доктор замолчал, наблюдая произведенный эффект.

— Так, а почему он свихнулся-то? — еще раз спросил Михалыч.

Доктор покровительственно улыбнулся. Вера пристально рассматривала его, не поползут ли у него опять черты лица. Но и нос, и глаза оставались на месте и не меняли форму.

— Удольск — это уникальная зона. Здесь есть свои пространственные особенности. Горько видеть, во что превращается человеческое сознание в результате необдуманного, нецелесообразного неповиновения.

— Вы хотите сказать, это неповиновение вредит сознанию? — речь доктора была смазана таким жирным слоем морали, что Вера никак не могла нащупать смысл.

Шприц издал великодушный смешок, похожий на кудахтанье.

— В целом да, закономЭрность вы уловили совершенно верно. Последовательность, ведущая к самому плачевному итогу, — он скосил глаза в сторону писателя, — начинается именно с нарушения порядка. РегламЭнт установлен, чтобы защитить граждан. Не мы подвергаем человеческий мозг необратимым изменениям. Такие условия на границе создала сама природа! Выходить из города допустимо только через специальный безопасный коридор. Он организуется в определенные даты. — Доктор снисходительно оглядел собеседников.

— А как же водитель грузовика? — задал новый вопрос Михалыч. — На него не действует ваша стихия?

— Видете ли, технические спЭциалисты не нуждаются в высокофункциональном мозге. Они действуют по инструкции. Для этого достаточно иметь самую примитивную нервную систему. Примитивную, но зато и надежную. Ее практически невозможно повредить.

— Мы не здесь! — вдруг взвыл писатель. — Нас нигде нет! Нигде! Нас стирают, нас стирают снегом!

— Послушайте, — обратилась Вера к доктору, — в его выкриках есть какой-то смысл?

— Ах, — Шприц махнул ручкой, — это типично при его заболевании. Такие больныЭ переселяются в выдуманный ими мир чудес, и он кажется им настоящим. Не пытайтесь расшифровывать их фантазии.

Тут писатель вскочил, рванул мимо растерявшегося санитара и оказался прямо рядом с доктором и коллегами.

— Вера? — писатель поднял трясущуюся руку и указал не ее лицо. — Вера!

Ее словно парализовало. Сейчас она видела его лицо совсем близко — худое, обтянутое серой кожей, с темными кругами под близко посаженными глазами, с красивым прямым носом, — и могла поклясться, что никогда в жизни не встречала этого человека.

Писатель же обрадовался ей как родной. Он улыбнулся, обнажив маленькие, разделенные щелями зубы и даже подпрыгнул.

— Вера, Вера!

Все пришли в оцепенение. Первым очнулся Шприц и заливисто пропищал:

— Санитар!

— Спасайтесь до снега, они стирают снегом, — затараторил писатель.

Санитар подскочил к нему сзади и рванул за шиворот. Колокольчик приветливо звенел.

Михалыч встал и подошел к сумасшедшему:

— Эй, мужик, а ты откуда ее знаешь?

Писатель болтался в руках санитара, как тряпичная кукла, и смотрел мимо фотографа, будто его не слышал. Гигант в белом халате толкнул его в сторону выхода и достал хлыст.

— Веру откуда знаешь? — повторил Михалыч громче.

— Вера из списка, — сипло выдавил он.

— Санитар! — взвизгнул Шприц. — Я сказал вывести больного!

Санитар пнул писателя в бок, тот перегруппировался на четвереньки. Колокольчик вовсю заливался нежными трелями.

Тома что-то выкрикивала. В окно заглянул бомж. Вера встала, стараясь держаться естественно, но тело ее не слушалось — казалось, что вместо крови серд­це перекачивает ментол. Она сделала несколько шагов, словно перемещаясь по планете со слабой гравитацией, и положила свою странно легкую руку на предплечье доктора.

— Мстислав Шприцевич, — голос не желал выплывать из горла, и она выталкивала его, как гель, — подскажите, о каком списке говорит пациент?

Шприц погладил ее руку:

— Дорогая, вы совершенно напрасно беспокоитесь. Это всего лишь бред, типичныЭ больные фантазии.

При этом его подбородок уменьшился и расширился, а лоб, наоборот, сузился и вытянулся вверх.

Сумасшедший обернулся еще раз и прошипел:

— Только до сне… — санитар ударил писателя хлыстиком по спине, тот взвизгнул и выкрикнул: — Будущего не будет!

Глава 13

Проснувшись, она с трудом вспомнила, как заставила себя разгрызть и проглотить сырную палочку, такую тяжелую, что рука еле подняла ее с тарелки. Потом смыла ее коньяком в желудок и, тяжело волоча ноги, отправилась искать общежитие. Михалыч остался поболтать с буфетчицей.

Вера как-то добралась до кровати, рухнула на нее прямо в верхней одежде и выключилась, как свет. Теперь ее сознание запустилось снова, и из него всплыло пугающее — есть список. У ее существования есть дополнительное измерение, и там она является строчкой в каком-то списке. И это не список Форбс.

Вера открыла глаза. C сиденья ободранного деревянного стула на нее смотрел натюрморт из мотка серой туалетной бумаги и желтого, как кирпич из мостовой в Изумрудный город, мыла. За стулом виднелась покрашенная голубой краской стена. Вера повернулась на спину и приподнялась на локтях. Ушибленные мышцы тут же отозвались таким воем, что Вера снова упала плашмя.

В комнате имелись две двери, над одной из них цокали часы. Если они не врали, через сорок пять минут местный альфач будет ждать ее в буфете. Подождет.

Она поднялась, поскуливая от боли.

К счастью, за одной из дверей оказалась душевая. Ржавая вода через несколько минут полилась чахоточной, но более-менее чистой и теплой струей. И хотя стены были в бурых разводах, шторка по нижнему краю поросла черной тиной, все было не так уж плохо. Выяснилось, что после того, как тебя отпинают и окунут мордой в лужу, представления о комфорте меняются.

Прежде чем отправиться в буфет, Вера решила заглянуть в номер 420, судя по всему, располагавшийся этажом выше Вериного 305-го. Она поднялась на один пролет, ей навстречу по ступеням сползал пар. У входа на этаж белесые клочки сырости висели неравномерно, но дальше слипались в одно большое воняющее болотной тиной облако.

Нырнув в него, Вера нашла номер 420 и постучала. Никто не отозвался. Она легонько толкнула дверь, и та открылась.

— Михалыч, ты здесь? — крикнула Вера в темноту.

Тишина. Вера нащупала выключатель. На полу валялась одежда, дорожная сумка лежала рядом расстегнутой и вывернутой. Шкаф был распахнут, единственный ящик прикроватной тумбочки вытащен. Подушка и комок одеяла брошены на полу рядом с носками и трениками. Матрас ссутулил полосатую спину, свесив край с пружинной решетки кровати. Ни его рюкзака, ни самого Михалыча не было. И зачем он устроил такой бардак?

Может, он в буфете?

Сидевшая в будке у выхода вахтерша, сонно сообщила Вере, что общежитие закрывается в двадцать три ноль ноль.

До буфета оказалось совсем недалеко. Когда Вера проходила мимо мусорной кучи, та зашевелилась. Коробки и мятые газеты расползлись в стороны, и на свет фонаря вынырнуло бурое лицо в обрамлении спутанной серой шерсти.

— Добрый вечер. Вы голодны? — спросила она.

Вместо ответа бомж поцокал языком, будто подзывая курицу.

— Скажите, почему вам не выдают талоны, как всем?

— Потому что я не раб завода. Все рабы, а я свободный, — ответил бездомный своим странным, будто коверканным голосом.

— Вас устраивает жить на улице?

— У меня хата получше твоей, — огрызнулся бомж.

— Почему же тогда вы спите на помойке?

— Я не сплю, я наблюдаю. Люблю наблюдать за людишками.

— И что вам удалось подсмотреть?

Бомж поправил мусор у себя за спиной и облокотился на него, как на подушку.

— Десять розовых.

Вера не поняла, что это значит, и ждала пояснений. Бездомный набычился и требовательно процедил:

— Талоны на питание давай.

Вера послушно оторвала от своего рулона полоску нужной длины, помахала ею, но не отдала бомжу.

— Сначала тайны, потом талоны.

Бомж понимающе усмехнулся, наклонился вперед и сообщил, понизив голос:

— Самые башковитые здесь — психи.

Вера разочарованно покивала головой.

— Да, психи — самые умные. Не считая меня, конечно. — и он расплылся в улыбке, обнажив на удивление полный комплект зубов. Я что хочешь могу творить — такая у меня репутация. Захочу — пальто наизнанку надену или кучу навалю посреди площади — ничего в моей жизни не изменится. А большому начальнику пернуть нельзя, сразу в газеты попадет, а газеты в библиотеках хранить будут.

— Вас только должность начальника интересует? Можете на завод попробовать устроиться.

— Сама пробуй. За ту же жрачку, что я имею, полеживая целый день, рабочий выращивает на себе грыжу за грыжей. Делает, что скажут, говорит, что позволят. Думает, что по радио велят. А я никому не подвластен, любые делишки могу проворачивать, и никому дела нет. Так кто самый умный, а? — и бомж, довольный собой, загоготал не своим напряженным басом, а чистым мягким голосом.

Она вытянула руку с талонами, как с лакомством для собаки. Бездомный растопырил пятерню и ухватил свой гонорар. Пальцы и рукав у него были вымазаны чем-то красным.

Глава 14

В это время здесь всегда играла одна и та же пластинка с мелодиями тридцатых годов — другой не было. В восемь вечера, когда официально буфет закрывался, Тома переворачивала портрет директора лицом к стене и открывала обтянутый синей фиброй чемоданчик-проигрыватель. Столы сдвигались ближе ко входу, на них вверх ногами укладывались стулья, и так в глубине помещения освобождалась забаррикадированная танцплощадка.

Бугров с Фазой сидели за барной стойкой, мама Тома — на своем обычном месте между мишенью и Джокондой.

— Я таких делов понатворяла, это до сих пор меня гложит, — вздохнула Тома, и Фаза покачал круглой головой.

— Том, как умела, так и жила. Свою цену ты уже заплатила, — утешил лысый.

В это время в глубине буфета поддатые посетители отплясывали что-то сверхъестественное. Только на библиотекаршу Мусю можно было смотреть без удивления. Ее невысокая стройная фигурка в скромном шерстяном платье порхала среди остальных, как бабочка, залетевшая на склад металлолома, и золотистые локоны взмывали над худенькими плечами. Коромысло, старший и еще более длинный брат почтальона, силился составить ей пару. Но получалось у него не лучше, чем у помятого граблями кузнечика.

Почтальон склонил голову в черной шапке над шашечной доской. Его противник по имени Сократ, худосочный мужчина неопределенных лет, поглядывал на него из-под бровей густых и лохматых, как щетки для обуви.

Рио-Рита откружилась, и иголка интригующе зашептала между звуковыми дорожками. Муся и Коромысло, румяные и запыхавшиеся, подбежали к стойке выпить газировки.

Бугров поднял глаза на настенные часы, достал из футляра в кармане брюк дротик для дартса и наколол на него остатки бутерброда с колбасой.

— Это был пасодобль, — сообщила Бугрову Муся. — Красивый же?

— Да хоть свеклобль, — он с видом барина, побежденного уездной меланхолией, возвел глаза к потолку.

— Ладно тебе нервами трясти, — сказала буфетчица. — Придет она, никуда не денется.

— Кто она? — поменялась в лице Муся и потянула Бугрова за рукав. — Пойдем, я тебя танцевать научу.

— Не, я лучше отсюда на тебя полюбуюсь, — отмахнулся тот бутербродом, и Муся, оборачиваясь с обеспокоенным лицом, ушла в сопровождении Коромысла в полутемную глубь.

Бугров вздохнул и не глядя бросил дротик за спину буфетчицы. Тот пронесся мимо ее виска, чуть не задев его оперением, и вонзился точно в яблочко мишени позади нее.

Фаза резко вскочил, так что его стул зашатался и с грохотом свалился на пол.

— Ты же в нее попасть мог, дебил, — прошипел Фаза, нависнув над министром.

— Не нужно нервничать, — попросил Бугров с несвойственным ему напряжением и тоже встал. — Я всегда попадаю, куда целюсь. А у тебя лицо может лопнуть.

Доиграла очередная довоенная мелодия, и аккордеон поставил музыкальную точку. В этот момент открылась дверь и сквозняк снес со стойки на пол «Удольскую Неправду». На пороге буфета стояла Вера.

Глава 15

Все вытаращились на нее, словно она объявила им о приезде по именному повелению чиновника из Петербурга. Михалыча видно не было.

Бугров указал на стул.

— Позвольте осмелиться пригласить вас присесть рядом со мной, — произнес он в полупоклоне, — если это не отяготит вас.

Мама Тома хмыкнула.

— Далеко поплыл, Бугров? Смотри-ка, Веранда, у него аж морда пятнами пошла, как из бани.

Вера присела на предложенный стул.

— Я бы с удовольствием отяготилась чем-нибудь съедобным, Тома.

Она действительно внезапно почувствовала какой-то зоологический голод.

— Для этого дела с обеда скучает зимний салатик, а еще, — буфетчица сделала многозначительную паузу, — у меня заныкан ба-лы-чок!

Оставив партию недоигранной, взгромоздились за стойку почтальон и его противник Сократ с лохматыми бровями над глазами большими и грустными, как у коня, украденного цыганами на продажу в цирк.

— А для тебя, Веранда, припрятана у меня боеголовка натурального шампуня, — с этими словами Тома достала из холодильника шампанское.

Бугров взялся откупорить бутылку. Рядом с ним уселась розовощекая Муся.

— Тома, матушка, шампанское предлагаешь из горла принимать? — поинтересовался Бугров, сняв фольгу с бутылки.

— Матушки передачки в Ахунслаг шлют, — проинформировала буфетчица.

Но достала из-под прилавка узкий бокал и подвинула его к Вере. Потом посчитала головы и поставила на стойку разноформатные емкости для употребления напитков.

Бугров снова возвел глаза к потолку.

— Вер, прими со снисхождением эту сервировку в колхозном стиле.

— Назовем этот стиль эклектикой, — предложила Вера перед тем, как закинуть в себя очередную дозу оливье. — У нас в Центре это сейчас в тренде.

Бугров посмотрел на нее с уважением, выкрутил пробку, выпустив из стеклянного горлышка легкий вздох и немного нежного дыма, разлил игристое и помахал пустой бутылкой.

— Тома, сознавайся, это у тебя не последняя бутылка.

— А кто расслюнявит свой гаманок? Не у всех хрустят листья по карманам. Седня ангишвана, а потом скучать месяц без обеда.

— Что за нелепые идеи, — Бугров достал из кармана жирный моток розовых талонов, — никто без обеда не останется, я всех угощаю!

Вера к этому моменту успела подкрепиться. Пора было заняться делом.

— Кто-нибудь знает, что случилось с Михалычем?

Буфетчица осмотрелась по сторонам.

— Не пора ли лишним пассажирам разбредаться по шконкам? — она подняла тонарм, перебив очередное танго на полуслове. — Все, сказка спать ложится, расходимся!

Посетители послушно потекли к выходу, только один, особо веселый, за­протестовал, указывая на сидящих за стойкой, которые продолжали потягивать игристое.

— У нас кружок вышивания, — оборвала его буфетчица, — только для передовиков.

Когда последний двуногий, не удостоившийся членства в кружке, покинул помещение, буфетчица кивнула почтальону закрыть дверь на щеколду.

— Что случилось с Мишаней, — буфетчица подвинула поближе к Вере последний бутерброд. — С двух наперстков божьей росы Мишаня поплыл куда-то в египетскую степь. А тут еще и заглянул на огонек Душман.

— Это кто? — спросила Вера.

— Министр внутренних дел, — пояснил почтальон.

— А Мишане че — ему хоть министр, хоть глиста — у него наводнение мигалки уже затопило. Я ему говорю — задерни ты свой иллюминатор. А он «у меня права»! — буфетчица, как Кинг Конг, постучала в выпуклую грудь. — Ну и набарнаулил себе на трое суток.

Вера простонала.

— Тома, тебе и самой лучше быть поосторожнее, — заметил Бугров.

Как и в обед, неожиданно его лицо самодовольного баловня судьбы стало серьезным и даже мрачным.

— Ой, я по скальпелю ходить не умею, — отмахнулась та. — Но чего лезть прямо на пулемет? А вот Мишаню увели высшие силы, только колокольчиком прозвенел.

Вера снова ощутила этот ужас, когда веревка сдавливает горло.

— Но я же могу получить свидание с Михалычем? Могу кого-нибудь попросить пересмотреть дело? — спросила Вера.

— В Администрацию сходите, — Коромысло вытянул красную шею над головами Муси и Бугрова, — там заявление можно подать.

У Веры было еще очень много вопросов.

— Слушайте, а что за партизан у вас рисует страшные снежинки? Кто-нибудь в курсе?

— Да, это бельмондо какой-то дурит от безделья, — махнула рукой Тома.

— А мне известно из достоверных источников… — заговорила Муся, но буфетчица ее перебила:

— Душман, что ли, наплел?

Библиотекарша проигнорировала вопрос и продолжила:

— …что это действует подпольная организация, которая финансируется спецслужбами враждебных нашему правительств. Готовится заговор...

Бугров повернул голову и слушал одним ухом. Но при слове «заговор» обернулся и прокомментировал:

— Муся, Душман — идиот.

— А он такого же мнения о тебе, — парировала та. — Он говорит, что мы, гражданские, не подозреваем, что битва за сферы влияния происходит прямо у нас под носом, более того, даже в наших умах.

— Ага, только в его уме она и происходит, — высказала мнение буфетчица.

Муся хотела было что-то возразить, но Тома ее перебила:

— Вот что на самом деле подозрительно, так это башня.

— Что за башня? — спросила Вера.

— Заброшенная водонапорная башня, — пояснила Тома.

— И что с ней не так? — спросил Фаза.

— Че не так… из верхних этажей свет выползает, вот че.

— Так она же заколочена, — сказал почтальон, — я даже как-то ходил во­круг нее, думал, может, внутри что интересное есть. Но там никак не войти.

Бугров повернулся к Томе, но на нее не смотрел, хмурился и крутил свою пустую чашку.

— Заколочена, — кивнула буфетчица, — однако кто-то в ней киловатты жжет.

— Думаешь, там скрывается кто-то? — спросил Сократ.

— Не думаю, а знаю. Я одна живу с той стороны с видом, подо мной весь торец пустой. Вот придете ко мне, покажу: под окном кухни сначала ров, за ним пустырь. Дальше ничего, только башня. И вот когда они из оврага выходят, а потом крадутся через все поле, мне их видно.

— Кто они-то? — спросил Сократ.

— Пихто и компания! — огрызнулась Тома. — То Душман, то Шприц, то бабуленция. Ну бомжара тоже, но у него вроде где-то там нора.

Все выдохнули.

— Ну главное же не враги какие-нибудь, — сказал Коромысло. — Может, просто гуляют. Бабуля — та везде рыскает. Не грибы, так бутылки собирает.

— Сплетни она собирает, — отрезала Тома.

В этот момент кто-то с силой рванул входную дверь. Все повернули головы. Дверь дернулась еще раз, хлипкая щеколда сорвалась, и в буфет, выпятив грудь в тельняшке, ввалился бомж.

— Куда ломишься, гриб обоссанный? — набросилась на него буфетчица.

— Мам Том, я прикручу защелку, не ругайся, — вступился почтальон и, не успел никто и рта раскрыть, ввел вошедшего в курс разговора. — Бомжик, ты же как Тома, рядом с водонапоркой живешь? Тома говорит, что там кто-то поселился и что туда Шприц и Душман ходят. А ты что-нибудь такое видел?

Бомж вдруг замер. При свете стало видно, насколько у него неестественное и оттого жуткое лицо, лишенное мимики. После паузы он державно расправил плечи, будто позируя для памятника. И потребовал сломанным низким голосом вместо ответа:

— Коньяка мне плесни две порции. Банку шпротов гони и полбулки белого.

— И на луну в купейном вагоне? — поинтересовалась буфетчица. — Чеши отсюда краковяком, у меня тут не богадельня.

Бомж подошел к стойке и вывалил из бурого кулака мятые талоны. Вера рассмотрела бедолагу вблизи: кожа у него была красно-кирпичной, вся в белых кракелюрах морщин. На щеках и на сгибах пальцев она вспучилась, как отклеившаяся тряпка, а у глаз, губ и ногтей шелушилась так, что местами висела бахрома. Его рука сильно дрожала. По буфету поплыл душок аммиака и гнилых овощей.

Буфетчица, морщась, пошевелила бумажные катышки одним пальцем.

— Деньги не пахнут, слышал про такое? — рявкнула она на бомжа. — А твои смердят как гнилой рот. Иди на помойке свой коньяк ищи, с крысами тебе только и бухать.

И она столкнула комочки талонов на пол. Почтальон охнул и кинулся подбирать.

— Мам Том, ну ты что, бомжик целый день их добывал. Он же голодный.

Тот затрясся от гнева, указал рукой на перевернутый портрет вождя и прошипел:

— Ты, контра, под директора копаешь?

Ткнул пальцем в недопитую бутылку:

— Барыжничаешь?

Тома выпрямилась во весь свой немаленький рост и поставила кулаки на стойку.

— Ты кому дупло скалишь, чмо?

Почтальон собрал вонючие талоны в кулачок и кинулся мирить конфликтующие стороны:

— Бомжик, мы тут отдыхаем просто. Страшные истории травим. Про снежинку, про заговор в башне…

Бездомный затрясся и прошипел Томе в лицо:

— За все ответишь, Иуда.

Забрал свои талоны и ушел, хлопнув дверью.

Глава 16

Все стали собираться домой.

— Кстати, Веранда, — Тома выдвинула из-под прилавка что-то тяжелое, — твой кореш позабыл с собой на симпозиум взять.

Нашлось оборудование на полмиллиона! За целый день это была первая хорошая новость. Может, как и рюкзак, не все еще потеряно?

Народ топтался у двери, разбирая пальто. Муся, проходя мимо Веры, толкнула ее плечом, и, даже не взглянув на нее, потянула Бугрова к двери.

— Нам же в разные стороны, — не сдвинулся с места тот.

— Но уже поздно и страшно, — она подняла на него голубые глаза и улыбнулась.

— Я тебя провожу, — подскочил к ней Коромысло. — На велике прокачу.

Рюкзак при этом мешался всем посреди дороги. Вера мысленно примерила его на себя, и на ее лице отразились внутренние сомнения. Тут рядом возник Бугров.

— Могу принять на свою спину этот тяжкий поклажник.

— Поклажник… — повторила буфетчица задумчиво, словно нашла слово, достойное добавления в свой вокабуляр.

Бугров с Верой встретились глазами и прыснули. Отказаться от столь нелепо оформленной инициативы было бы глупо. Между ними к выходу прошли Коромысло с Мусей, губы у той были поджаты, подбородок поднят. Бугров взгромоздил рюкзак на себя, от чего в своем встопорщившемся на груди пальто стал напоминать увеличенного и состаренного первоклассника. Элегантным взмахом руки, не соответствующим этому образу, Бугров пригласил Веру к выходу.

Огни вывесок, фонарей и их отражений в мокром асфальте браслетом обнимали черную площадь. Близкий завод булькал чем-то в своей темной глубине, будто улегся спать после плотного ужина.

— Прогуляемся? — предложил Бугров, попробовав расправить плечи.

— А поклажник?

— Мои тяготы ничто в сравнении с удовольствием от твоего изысканного общества, — сказал он, слегка согнувшись в пояснице.

Поперек тротуара разлилась лужа. Бугров нашел брод и подал Вере руку. Она оперлась на его ладонь, хотя никакой необходимости в этом не было. Конечно же, когда они миновали препятствие, Бугров оставил ее пальцы в своих. Ох уж этот захолустный флирт.

Тут из двора вывернула бабуля и затормозила над разлившейся стихией. Бугров кинулся к ней, бросив только что заработанную руку, подхватил под мышки и отнес на сухое место. Приземлившись, она покачала головой и проскрежетала:

— Ой беда, беда-то какая...

— Да ладно, бабуль, завтра подсохнет все.

Старуха огляделась по сторонам, понизила голос и сообщила:

— Да пусть его, мокнет. Это не та беда. Беда, что враги не дремлют. Вербуют несознательных, проклятые, — она покачала головой. — Ты смотри, милок, не вербуйся! С Родиной шутки плохи.

— О чем это она? — спросила Вера.

— Понятия не имею, — ответил Бугров, провожая старушку взглядом. — Что-то новенькое.

Вера вспомнила утренний разговор.

— Откуда новенькое? У вас же одна и та же неделя копируется.

Бугров пригладил пятерней волосы.

— Вы с Потапычем появились и внесли новизну в нашу затхлую рутину. Изменения сюда приходят только извне. Но только до снегопада в пятницу.

— О нет, только не про пятницу снова, — взвыла Вера. — Ты в курсе, что никто, кроме тебя и пациента вашей психбольницы, ничего такого о снегопаде не говорит? Никто тут не живет одной неделей.

— Еще как живут, просто не знают. Я же говорил, у нас стирается память. Поэтому никто и не замечает, что с понедельника все повторяется, — а замечать это, скажу я тебе как антрополог антропологу, никакого удовольствия.

— А ты-то почему все помнишь?

— Не все, а только то, что записываю.

— А почему записи сохраняются, если все, как ты говоришь, возвращается назад? Тогда и страницы снова должны стать чистыми.

Бугров остановился и посмотрел на Веру, не скрывая удовольствия.

— Хороший вопрос, — он улыбнулся. — Потому что, сударыня, это не обычный блокнот — он не отсюда.

— В смысле? А откуда?

— У директора есть сейф, а в нем разные сомнительные ценности, конфискованные у пришельцев…

— Ага! Значит, все-таки есть у вас какие-то пришельцы!

Бугров пожал плечами.

— Нет, настоящих пришельцев нет. Мы так называем таких, как вы с Потапычем. Не местных.

— Я так и поняла. И что блокнот?

— Да просто хороший блокнот. Приятный переплет, бумага плотная мелованная. И я позволил себе воспользоваться преимуществами, которые мне дает мое служебное положение.

— То есть спер?

— Между нами, приматами, можно и так сказать. Пойдем посидим, здесь беседка есть в соседнем дворе.

Вера фыркнула, но снова не отказалась.

Они свернули за дом. Здесь территория была облагорожена песочницей с мусором по углам и согнувшейся, как старуха, горкой. Рядом действительно стояла открытая деревянная беседка, сколоченная в форме ротонды.

Скамейки, установленные по периметру, были засыпаны листьями. Бугров сгреб их рукавом, чтобы Вера могла присесть. Снял рюкзак и блаженно выдохнул.

— Вернемся к блокноту, — напомнила Вера. — Хочешь сказать, что он живет нормальной жизнью, у него есть и прошлое, и будущее. А у людей, даже пришельцев, есть только эта неделя?

— Истина сия подтверждена опытным путем.

— И это только потому, что блокнот извне, как мы с Михалычем?

— Другой причины я не вижу.

— А мы почему тогда не можем, как и блокнот, все помнить и не обновляться?

— Может, потому, что вы люди, а блокнот — предмет.

— Ну и что?

Бугров развел руками.

— Каприз мироздания.

— А откуда у вас целая клиника сумасшедших? Тоже каприз?

Он осмотрелся по сторонам и понизил голос.

— У меня нет доказательств, наверняка я не знаю. Но похоже… точнее, я подозреваю, что к этому делу причастен Шприц.

Вере стало жутковато.

— Каким образом? Хочешь сказать, к нему здоровые люди попадают?

— Я, честно, не в курсе.  И, думаю, это к лучшему. В дурдом загремели все, кто что-то узнал. Писатель, например, начал в газете идеи свои двигать. И остальные психи также — что-то разнюхали и надеялись развернуть систему. Не надо так, и жизнь будет светлей.

Вера отвернулась, обдумывая услышанное. Версия Бугрова выглядела определенно реалистичнее, чем влияние на мозг каких-то волн. Но вдруг все же Шприц говорит правду? Вдруг это место действительно заперто какой-то капризной аномалией, сводящей людей с ума? Может, она и сама уже немного сошла?

— А ты замечал, что у Шприца что-то с лицом? — Веру аж передернуло, когда она вспомнила. — То глаза разъезжаются, то челюсть плывет, то нос. Замечал?

Бугров пожал плечами.

— Ну да, он странный типок. Но я как-то уже привык к нему.

Бугров и сам был странноват, что уж там.

— Почему ты так уверен, что никаких волн на границе нет?

— Потому что писатель выводил отсюда пришельцев. Таких же, как вы с Потапычем. И до снегопада нормально все выбирались. А после уже всё. В блокноте есть записи о тех, кто, пропустив первую пятницу, уже не смог выйти. А потом оказался у Шприца.

— Что значит «не смог выйти»?

— Значит что… я же тоже пробовал. И не раз. Будто упираешься в стену… — Бугров склонил голову набок и смотрел куда-то в сторону, подыскивая слова, — ну не то чтобы в стену. Как в какое-то желе… Довольно поганое ощущение, скажу я тебе. Будто исчезаешь. В уши еще стреляет, когда к границе подходишь… — он сморщился.

— Но ты все еще хочешь помочь с побегом?

— Конечно, можешь на меня положиться, — тут же подбоченился он. — Завтра утром иду в Администрацию. Планерка. Заодно нужно раздобыть одну важную информацию. Придумать бы еще, с какого бока подкатить к Фазе с его ключом.

— Что за ключ?

— Такой, который запирает то, что нам очень нужно. И у Фазы этот ключ есть! Лысый помешан на замках, когда-то делал их для всех госучреждений города. И оставил копии себе на всякий случай. Но ни в какую не желает мне помочь. Говорит, нет ему интереса геройствовать, орден за это не дадут.

— Но ведь и тебе не дадут, зачем рисковать?

Бугров пригладил волосы и... покраснел!

— Хочу тебе понравиться.

Вера смерила его оценивающим взглядом.

— Настолько, что готов потом ходить с колокольчиком на шее?

Он нахмурился и все же утвердительно кивнул.

— Да.

Вера покачала головой.

— Как-то нелогично. Зачем тебе мне нравиться, если меня здесь не будет?

— Да, — снова согласился Бугров и опустил глаза. — Но у меня есть еще одна корысть.

Над землей повисло легкое, как пар над кастрюлькой, облако тумана.

Бугров набрал воздуха, собираясь, как Вера надеялась, поведать истинные причины своей заботливости, но он вдруг положил ей руку на плечо и с силой надавил, призывая пригнуться. Что-то было с его рукой такое, что ее плечо ослабло и под ребрами у нее все опустело, как внутри колокола.

Послышались знакомые радиопомехи.

Глава 17

Рядом с беседкой вышагивал своей парадной походкой одинокий близнец. Бугров жестом показал Вере, чтобы она не поднимала головы.

— Осуществляю патрулирование квадрата Центральный район-4, прием, — отчитался близнец.

Вера с Бугровым еще немного посидели пригнувшись, слушая неразборчивые переговоры и фрагменты прогноза погоды. Шуршание листьев под сапогами близнеца все отдалялось. Издалека отчетливо послышалось:

— … точного времени. Удольское время 22 часа 38 минут.

— У меня общежитие скоро закроется, — сказала Вера шепотом.

Бугров приподнялся и посмотрел в сторону уходящего клона.

— Пусть сначала этот уйдет. Тебе лучше лишний раз им не попадаться.

Они снова уселись на скамейку. Вера съежилась от холода.

— Я что, в розыске?

Но тут Бугров накрыл ее озябшие сцепленные на коленях руки своей теплой.

— Замерзла?

И это прикосновение вдруг остановило все вопросы и вообще остановило все. Да замерзла, она замерзла больше всех на свете, как не мерз в этом мире вообще никто и никогда.

Но близнец скрылся между домами, и Бугров снял свою руку с ее рук, встал. Она тоже встала, изо рта шел пар. Он снял шарф и протянул ей. Она немного подождала, не захочет ли он намотать его ей на шею. Но он стоял неподвижно, и она надела шарф сама.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, пока Бугров не отвел взгляд. Ей так хотелось сделать шаг к нему. Но она не сделала.

Он взвалил на спину рюкзак Михалыча, и они направились в сторону общежития. Туман быстро густел и разрастался в высоту. Все стало расплывчатым, словно они шли по дну в мутной воде.

— Что-то ты нерадостная какая-то, — заметил Бугров.

— Я-то радостная, — не согласилась Вера, — а вот перспектива неизвестно как выбираться отсюда до пятницы не очень.

— Если не хочешь выбираться, так и не надо! — с воодушевлением разрешил Бугров. — Тебе может тут даже понравиться. Многим нравится. Между прочим, мы все — все, кто здесь застрял — уже не простые смертные! Подумай: мы тут не стареем и не умираем.

— Как это?

— Ну к концу недели тебе на семь дней больше, но в понедельник эти дни тебе все возвращаются. Все возвращается назад, я же говорил.

— И что, прямо никто не умирает?

— Ну если очень захочется, можно и умереть. Но никак не от старости. И в этом мы подобны богам, я это тебе как антрополог антропологу говорю. Если не вмешиваться в естественное течение местного времени, то наша жизнь неизменна, как египетская пирамида. Все известно наперед, беспокоиться не о чем. Где еще ты найдешь такую стабильность? Оставайся!

Вера поморщилась.

— Пирамида — это могила вообще-то.

— Многим здесь такое по душе. Нет, ты обдумай все хорошенько, — не сдавался Бугров. — Между нами, приматами, если у тебя есть немного власти, жить здесь можно весьма и весьма! Тебе хоть как дадут главреда, займешь место писателя. Будешь министром информации и пропаганды. Это значит, Синие Фуражки к тебе обращаются с поклоном, твое спецпитание усилено витаминами, а обязанности такие, что называть их «работой» неприлично.

— То-то ваш Писатель прятался в грузовике, лишь бы отсюда сбежать.

— Писатель был неправ. Во-первых, он пренебрег дарованным нам здесь покоем и регулярно испытывал бдительность соответствующих органов, выводя отсюда пришельцев. Да, каждый раз ему был как первый, потому что такого блокнота, как у меня, у него не было. И он как в первый раз трясся и выдумывал, как спасти какого-нибудь необязательно даже хорошего человека. Плюс к этому, он вдруг увидел в своей скромной должности министра некую миссию. И вместо того, чтобы издавать из недели в неделю один и тот же выпуск, освещая одни и те же новости за неимением других, он зачем-то рассказал правду, какой он ее знал, а значит, правдой она вовсе не была, а была его мнением. Разумеется, кресло из-под его задницы укатилось. Я, к примеру, и к таким поворотам судьбы не стремлюсь. Но ходить на четвереньках — еще менее желательно.

— Согласна. Но как так получилось-то?

— Мелочь. Директор вызвал его подписать заявление об увольнении по собственному. То есть все по-доброму. И то ли вышел, то ли отвернулся — Писатель же, следуя своему пагубному влечению к чужим тайнам и проблемам, открыл какой-то документ, покоившийся на столе. И пролил на него кофе. Почему-то именно это незначительное на фоне других злодеяние довело его до такой паники, что он решился на побег. Так что дело в самом Писателе. Он просто облажался.

Но эта душераздирающая история не помогла Вере проникнуться Удоль­ским патриотизмом. Бугров же вышагивал с вдохновенным лицом, размахивая руками, словно пытаясь вылепить ими в воздухе светлое будущее.

— А какое это будет счастливое время для нас с тобой! — он замахнулся было приобнять ее за плечи, но не посмел и отдернул руку в последний момент. — Я буду изо всех сил стараться тебе понравиться, буду вытаскивать из себя все, что во мне есть хорошего — из недели в неделю, представь? Так ведь я могу приличным человеком стать, — он взъерошил пятерней волосы. — И за семь дней мы никогда не успеем друг другу опротиветь!

Вера тоже посмотрела на него и улыбнулась — не потому, что перспектива выглядела привлекательной, а потому, что забавно было посмотреть, как человек так смешно радуется.

— И потом, я не думаю, что мы здесь навсегда застряли.

— То есть ты надеешься, все само как-то исправится?

— Ничто в мире не вечно, так? Значит, и эта патология когда-нибудь чем-нибудь сменится.

— А если лопнет и исчезнет, например, вместе с тобой?

— И так может быть. Но я же не в силах ничего предотвратить? Значит, разумнее надеяться на лучшее.

Вера не успела понять, согласна ли она, а Бугров уже вовсю развернул свои радужные фантазии:

— Короче, петля распутается, и мы вернемся в бренный мир молодыми и красивыми. Отметим здесь праздники с Нового года до майских и махнем на все лето на юг, — он поправил рюкзак. — Полетим до Краснодара, обожремся клубникой до аллергии и тогда двинем к морю, куда-нибудь в Туапсе.  Там снимем флигель, чтоб море было из спальни слышно. И чтобы из окна можно было виноград срывать и немытым есть. Как тебе идея?

Вера хотела было сказать что-нибудь про Лазурный Берег или хотя бы Дубай, но вдруг почувствовала себя такой кислятиной, что осеклась и только возразила:

— Ну виноград можно и помыть.

— Ничего не говори пока, обдумай, — остановил ее Бугров. — Будем до пляжа босиком ходить под алычевыми деревьями, ночью голышом купаться в море как в утробе матери...

И Вера вдруг представила под пальцами мягкий, как кошачья лапа, мячик алычи с бороздкой на бочку и даже почти вспомнила вкус… как перед ней возникла, потрескивая радиоволной, фигура в форме.

— Нарушаем? — спросила фигура поставленным голосом и, не дожидаясь ответа, потребовала предъявить документы.

Бугров протянул свой. Однако близнец желал начать с Вериного.

— Так-так, — включил он глаза, изучая в темноте листочек, — так-так.

Он достал из внутреннего кармана блокнот и, пролистав его, утвердительно хмыкнул. После этого посветил глазами Вере в лицо.

— Попрошу вас пройти со мной.

Но вперед выступил Бугров, заслонив ее собой.

— Ты у всех документы проверил, пустая башка?

— Оскорбление служащих правопорядка…

— Несоблюдение устава тоже влечет, — перебил Бугров и сунул ему под нос свое удостоверение.

— …министр промышленности… — прочитал вслух близнец и завис.

— Ну, — поторопил его Бугров. — Кто за тебя второй уровень будет включать? Читай еще раз.

— Министр промышленности, — повторил блюститель.

Тут у него в голове что-то щелкнуло, и лицо его исказила счастливая улыбка.

— То-то же, — Бугров забрал у него документ. — Докладывай, на каком основании гражданка Примакова должна за тобою следовать.

— Как склонная к побегу, гражданин министр, — близнец стоял вытянувшись, руки по швам, блокнот и предъявленные документы прижаты к бедру.

— Как склонная к побегу она должна отмечаться. Отмечай, — Бугров указал на блокнот.

Клон суетливо записал что-то и снова вытянулся в струнку.

— Все у тебя?

— Благодарю за содействие. Следующая проверка... — радостно проговорил близнец.

— Так, — перебил его Бугров, — все следующие проверки гражданки Примаковой буду осуществлять я собственнолично. Фиксируй.

Близнец принялся фиксировать и выразил уходящей спине министра благодарность своим невыразительным голосом.

— Меня сейчас не пустят в общагу, — проворчала Вера.

— Осталось двор пересечь, успеем, — успокоил ее Бугров.

Они пошли быстрее.

— Ловко ты с ним, — заметила Вера, имея в виду разговор с близнецом. — Я уже к худшему приготовилась.

— А, — махнул рукой тот. — Тут большого ума не надо. Надо просто быть министром.

Из тумана выступили пустые качели.

— Фуражки обычно на качелях сидят, — сказал Бугров. — Если б за тобой была слежка, они бы здесь тебя караулили. Так что, кажется, все неплохо. И Тома сказала, что Шприц тебя оценил как психически устойчивую, годную на руководящую должность. Похоже, что как склонную к побегу тебя определил Душман, он у нас всем добродетелям предпочитает осторожность. Но я сейчас на себя Фуражек переключил, должны от тебя отстать.

— Почему Душмана так странно зовут?

— Вообще-то он Дима. «Душманом» ему называться приятнее, чем по фамилии. А фамилия у него Душный. Генерал Димон Душный. Говорит, будто воевал в Афгане.

— В Афгане? Сколько ему лет?

— Не спрашивай. На самом деле он был водителем у какого-то генерала, который один раз слетал в Душанбе. Главное, чтобы Душман поверил, что ты не собираешься нас покинуть.

— Но зачем мы с Михалычем вообще здесь нужны? Почему бы просто нас не отпустить?

— Во-первых, есть опасения, что если снаружи о нас узнают, то сюда явятся не случайные пришельцы, как вы с Потапычем, а подготовленные. И как начнут расшатывать нашу общественную конструкцию!

— А во-вторых?

— А во-вторых, ты видишь — город полупустой? Писателя пытались заменить Мусей. Но она не тянет. Почта должен не только регистрацией заниматься, но и всей коммуналкой, дорогами. А куда ему? Ставили Сократа, но он неблагонадежный. Понизили его в дворники. Нам впору людей выкрадывать.

У Веры оставался еще один важный вопрос. Ей было страшно его задавать. Но, кажется, в тумане стали прорисовываться окна общежития, и она решилась.

— Писатель сказал, что я в каком-то списке. Что ты об этом знаешь?

— Какой еще список? В первый раз слышу.

Они подошли ко входу.

— Но писатель меня узнал. Откуда?

Бугров смотрел на нее, нахмурившись.

— Он не может тебя знать.

В это время в замке изнутри повернулся ключ. Министр дернул ручку — дверь была заперта. Вера закатила глаза и постучала.

— Откройте, пожалуйста, я из триста пятого! — крикнула она.

— Успевать надо было до двадцати трех! — ответил из-за двери женский голос. Послышалось удаляющееся шарканье шлепок.

Бугров постучал требовательно и с размахом. Шлепки замерли.

— Инспекция! — крикнул Бугров.

В замке робко повернулся ключ, и дверь слегка отворилась. В щели показалось настороженное лицо вахтерши.

— Бугров Юрий Алексеевич, — представился министр, — знаете такого?

Двери приоткрылась шире, женщина блекло улыбнулась.

— Дело безотлагательное, — сказал Бугров, открывая дверь настежь и проходя вперед. — Необходимо проверить связь прорыва трубы ГВС и заговора мировых правительств.

Женщина отступила. Но когда за Бугровым последовала Вера, выступила у нее на пути.

— Это со мной, — сказал министр и за руку втянул Веру в общежитие.

Они поднялись на третий этаж и остановились у комнаты 305. Воздух был сырой и затхлый. Бугров поставил рюкзак около двери.

— Ну вот, — он развел руками и пригладил волосы.

Пожал плечами и направился к выходу.

— Подожди, забыл! — Вера сняла шарф и протянула ему.

Бугров развернулся, подошел вплотную и вместо того, чтобы взять шарф, обеими руками взял ее за плечи. На таком расстоянии плесневелый запах коридора отступил, и остались только их тела. Шарф выпал у нее из рук. Они вжались друг в друга, как под прессом. Его ладонь как-то оказалась под ее курткой, толстовкой и футболкой, на ее спине, прямо на ее коже. Она не то укусила его, не то захлебнулась, вдруг провалившись в горячую глубину.

Они едва смогли разлепиться, он оттолкнул ее. Они обнаружили себя ослабленными, размазанными по противоположным сторонам коридора, опирающимися на стены, тяжело дыша, словно пробежали стометровку.

— Все, — Бугров даже выставил вперед ладонь, будто защищаясь, — все. Иначе я не уйду.

Вера кивнула. Ее кожа горела. Еще одно прикосновение — и она сама затащила бы его в свою комнату. Кажется, еще никогда ее так не развозило от поцелуя.

— Не забудь опять, — она кивнула на шарф, боясь пошевелиться. И когда он приблизился, чтобы подобрать его, вжалась в стенку.

Краткое, как вспышка, слияние с этим человеком будто ослепило и оглушило ее. Но зачем он ей? Зачем ее так разрывает на клочки, и каждый из них хочет остаться с ним?

И Вера вдруг вспомнила, о чем они не договорили.

— Подожди, все-таки почему? Ты так и не сказал, ради чего тебе устраивать мне побег?

— Если все получится, я ведь буду героем не только в твоих глазах, — он поправил воротник пальто и улыбнулся. — Но и в своих. Надоело быть балбесом.

Когда Вера рухнула на кровать в своей комнате, она поняла еще одно: за все то время, что она провела с Бугровым, она ни разу не вспомнила о своем шраме.

Глава 18

Вера свернулась в комок, спрятала лицо в коленях. Растянутые пружины кровати хрипло скрипнули. Еще совсем темно, никто не увидит, никто не узнает. Это должно быть тайной, об этом нельзя даже шепотом. Но себе, в глубине, осторожно, чтобы не разбередить, можно сознаться, что душа сломана, что она еще не срослась.

Вчера она хорошо сыграла роль. Достаточно убедительно, чтобы никто ничего не заметил. Она еще помнит, как быть звездой. Это еще действует.

Вера села в кровати, подтянула одеяло к груди. И неожиданно улыбнулась. Хорошо, что нет свидетелей. Кажется, она даже покраснела — хорошо, что темно. Запрокинула голову и заглянула в черноту, туда, где должен был быть потолок. Виноград, горячий песок. Уже второй раз и снова в этой комнате ей представились в мечтах не вспышки камер, не протянутые к ней микрофоны и винировые улыбки других знаменитостей, а чей-то огород с алычой.

Если представить — всего на минуту, — что будет, если остаться здесь, с Бугровым? Они будут самой авторитетной и блистательной парой, вот что будет. Надо только раздобыть ему новое пальто. «Первая женщина — министр пропаганды», «Никогда еще информационная власть не была такой сексуальной», «Ребрендинг газеты «НеПравда», «Модернизация пенитенциарной системы. Настало время заменить архаичные веревки современными наручниками…».

Вера с удовольствием потянулась, удивляясь вдруг проснувшемуся хорошему настроению.

И тут раздался пронизывающий, как зубная боль, вой. Она резко села, глотнув полный рот черного воздуха. Это всего лишь заводской гудок, семь утра.

Вера встала, нащупала выключатель. Проявленная электричеством реальность уже не выглядела такой приемлемой, какой представлялась, пока ее не было видно: с нелюбовью обставленная комната, всем своим содержимым устало говорящая «а деды вообще в землянках жили».

Нет, больше ни одной ночи нельзя оставаться в общаге. Необходимо без промедления идти на повышение.

В этот момент отчетливо и вкрадчиво, прямо ей в ухо, кто-то сказал:

— Доброе утро.

От неожиданности Вера вздрогнула.

— Доброе утро, — повторил голос. — С вами директор, ваш учитель и лучший друг, залог мира и процветания.

Только сейчас Вера рассмотрела маленький приемник, слившийся с фоном — когда-то маляр не потрудился вытащить его из розетки и покрасил голубой краской вместе со стеной.

— Приветствую вас из Центра — сердца нашей Родины, куда я прибыл для обсуждения планов Центрального правительства по дальнейшему благоустройству. С гордостью могу сообщить, что специальной комиссией по реализации мер отмечен неизменный рост показателей производства, в связи с чем экономика делает серьезные успехи…

Это было не слишком интересно, и Вера снова направилась к выходу.

— И ваши достижения стали видны не только Центральному правительству, не только нашим друзьям во всем мире, но и врагам, — сообщил голос ей вдогонку.

Про врагов она уже что-то слышала вчера.

— Антагонистические правительства не посмеют нарушить наши границы. Но, отравленные злобой, они придумали, как подточить наши силы изнутри. По-настоящему опасны те, кто носят личины друзей, — агенты, затаившиеся среди нас.

От этого голоса, ощупывающего душу в поисках злоумышленных намерений, хотелось убежать.

— Да, есть среди нас те, кто, пользуясь благами Родины, готов предать ее, готов вредить. Чтобы вести свою подрывную деятельность, они стали объединяться. Какое же есть у нас с вами средство борьбы против них? — выкорчевывать изменников, корчевать их — вот наше с вами средство борьбы. Враги завидуют нашим богатствам и мечтают заполучить их!

Вера подняла бровь — богатства Удольска, может быть, и интересны мировым правительствам, но примерно как жеваная собакой тряпка.

— Главное, дорогие братья и сестры, — наша с вами сплоченность! Поэтому созываю вас сегодня принять участие в воспитательном мероприятии в форме прогулки осужденного. А завтра жду вас на воспитательном мероприятии в форме аутодафе. Явка обязательна. Только вместе мы победим закулисных кукловодов!

Аутодафе? Как это вообще? Не сжигать же собрались кого-то?

Впрочем, пора было подкрепиться.

Глава 19

Дверь в буфет оказалась распахнутой, из нее в темноту улицы врезался расплывчатым основанием конус желтого света. А из его вершины упрямо твердила одно и то же заевшая пластинка: «Снится мне солнце и мо… снится мне солнце и мо…».

За границей выплескивающегося за порог сияния топтались, перешептываясь, несколько темных фигур в рабочих куртках. У дверного проема в тени, и поэтому почти невидимый, стоял близнец с выключенными глазами.

Вход был перетянут веревками. За ними обнаружился вызывающий хаос: стулья и даже некоторые столы валялись кто на боку, кто вверх конечностями. На полу громоздились кучами консервы, шашечные доски, разбитые бутылки в лужах пролитого содержимого. Стекло витрины сверкало пробоиной, пирожные и бутерброды сбились группками и перемазались друг другом. Мишень для дарт­са висела на одном углу, а вместо Джоконды на стене скалилась окровавленными колючками нарисованная проволочная снежинка. Воняло алкоголем и свежей масляной краской.

— Что случилось? — спросила Вера у близнеца.

— Проводятся следственные действия, — ответил тот голосом автоответчика.

Вера попробовала обойти его программные установки:

— Как кандидат на должность министра пропаганды требую подробного доклада о произошедшем.

Клон включил глаза, посветил ими Вере в лицо и проговорил еще раз, вторя неумолкающей пластинке:

— Проводятся следственные действия.

Вера обернулась и крикнула стоявшим под крыльцом зевакам:

— Парни, что здесь произошло?

Но те, пробубнив что-то неразборчивое друг другу, поспешно направились в сторону заводской проходной. «Снится мне солнце и мо…» — поскрипывая, пел свое заклинание тенор.

Вере стало жарко, она сняла капюшон, расстегнула куртку.

И тут заметила у трамвайной остановки знакомую фигурку: бабуля сидела на перевернутом ведре, съежившись над ящиком с кучками грибов.

Вера кинулась к ней.

— Вы не видели, что произошло в буфете?

— Родину надо беречь, вот что произошло, — ответила бабуля, не поднимая головы.

— От кого беречь?

— Ото всех! Она у нас одна, другой-то не будет, если ее враги отымут.

Вера понимала, что необходимо выразить готовность защищать родные осины, уязвимые в своей сингулярности. Но ей вместо этого непреодолимо хотелось огреть бабку ее же ведром. Тогда она решила сформулировать мучивший ее вопрос конкретнее, как бы экзотично он ни прозвучал.

— А что, враги напали на буфет?

Бабуля встрепенулась и зашипела, как раскаленный утюг, на который плюнули:

— Что хоть ты несешь-то такое? Враги — они таятся. Их надо выявлять! Не станут они нападать, они изнутри вредят, в этом их суть. Вот Родина и ищет их, разоблачает!

И тут же улыбнулась беззубо:

— Грибочков лучше возьми, хорошие грибочки. По талону за маленький, большие — по два.

Вера уже мысленно схватила бабулю за ноги, раскрутила и запустила в рассветающую на глазах стратосферу. В реальности же выдохнула и огляделась. На другой стороне площади темнела окнами Администрация. Бугров говорил о том, что у них там планерка сегодня утром. Вот куда стоит наведаться за ответами.

Здание Администрации, как и горбольница, обладало некоторыми архитектурными излишествами, несвойственными довлеющему аскетичному стилю. Между окон, зачем-то заваренных до верхних этажей решетками, белели пилястры, как будто кто-то сбросил с крыши рулоны туалетной бумаги, и они, размотавшись, приклеились к бледно-желтым стенам. Из центра фасада выступал на несколько шагов портик о четырех колоннах с просторным балконом на втором этаже. В сумме это вынуждало почувствовать ко всей конструкции больший пиетет, чем к окружающим бесхитростным панелькам.

Подойдя к крыльцу, Вера надеялась найти какую-нибудь табличку с часами работы, но не нашла. За колоннами темнели три двери. Центральная в лучших традициях оказалась заперта, правая тоже. Но Вера не сдавалась и так выяснила, что последняя, оказав некоторое сопротивление, открывается. Сразу за дверью вход перегораживал стол. За ним сидел клон в синей фуражке.

—  Предъявите пропуск, — механически сказал он.

— Аэээ… мне в приемную, — соориентировалась она, осматриваясь.

Проход с обеих сторон охраняли, сидя на стульчиках, еще два близнеца.

— Санитарный день, приемная не работает, — ответил клон из-за стола.

— Не подскажете, как я могу получить свидание с заключенным? — кстати вспомнила Вера о Михалыче.

— Краткосрочное свидание происходит на основе письменного ходатайства потенциального посетителя заключенного. Запись на подачу ходатайств открывается в понедельник 29 октября с восьми ноль ноль. Живая очередь.

— Хорошо. Как я могу попасть на прием к… — Вера чуть не сказала к «Душману», — министру внутренних дел.

— Предъявите пропуск, — повторил клон.

— А как его получить? — спросила Вера.

— Запись на получение пропусков открывается в понедельник 29 октября с восьми ноль ноль. Живая очередь.

Разговор, очевидно, и здесь не клеился. Вера задержала дыхание, представляя, как опрокидывает на близнеца стол, потом мощным апперкотом вырубает клона слева, заимствует его стул и вырубает им клона справа, перемахивает стол и взлетает по темной лестнице к… Она выдохнула, признала поражение, решила взять паузу и подумать.

На задах Администрации расположился небритый от вялой травы газон. Из щетинистой земли, как скелеты гигантских насекомых, торчали качели и сутулая горка. Здесь же примостилась давно не крашенная лавочка, на которую Вера и села.

Со спины Администрация выглядела заброшенной — мутные, давно не мытые стекла, некоторые разбиты, а одно, в цокольном этаже, вообще отсутствовало. За все утро это окно было единственным, что казалось открытым для общения и так и притягивало взгляд. Будто приглашало войти.

Вера подошла ближе, обернулась по сторонам и, сев на корточки, заглянула внутрь.

Глава 20

Если подумать, вполне может быть, что из подвала, куда можно спуститься через это окно, есть выход наверх, к кабинету Душмана. Единственный доступный ей выход. Не в силах противиться соблазну, Вера полезла вниз.

Пованивало сыростью и технической пылью. Ударившись в полумраке об угол письменного стола, на который были составлены вверх ножками стулья, Вера вышла в узкий коридор с двумя рядами дверей. Одни были заперты, другие завалены каким-то хламом. У одной почему-то лежали рулоны волейбольных сеток.

Но за одной из дверей слева обнаружился темный тоннель, полого спускающийся вниз. Вряд ли он вел в кабинет Душмана, и все же Вера решила посмотреть, куда он ее приведет, и уперлась в металлическое полотно, нащупала и подергала ручку — заперто. Оперлась о стену и попала по выключателю — вспыхнул свет, перед ее лицом возникли черные трафаретные символы — «Х / Уровни 0-3». Вдруг за дверью послышалось слабое скрипение радиочастот.

Вера поспешно выключила свет и вернулась в главный коридор. Он закончился  табличкой «Выход». Справа оставалась последняя комната с приоткрытой дверью. За ней кто-то разговаривал! И тут она улыбнулась с облегчением — одним из собеседников был Бугров. Она узнала его барские интонации.

Вера толкнула дверь и увидела тесную захламленную каморку. Освещение здесь было таким же слабым, как в первой комнате — только из окон под потолком. Воздух казался мутным, как грязная вода. У ближайшей стены прямо на полу кучей громоздились форменные куртки рабочих. С грубых стеллажей свисали какие-то тряпки и мотки проводов, на полу стояли ящики с инструментами.

— Я понимаю, Бугор, твою обиду. Муся — красивая женщина, и твоему влиянию на нее приходит конец. Сочувствую тебе, но извини уж. Ты свой шанс упустил, смирись, — издалека, но совершенно отчетливо произнес незнакомый Вере противный сип.

Да и тема была неприятная.

— Какие обиды, Димон. Но, боюсь, дружище, ты свои шансы сильно преувеличиваешь, — ответил голос Бугрова.

Димон… значит, этим сорванным тенорком сипит тот самый генерал Душный. Все же нужно представиться ему.

Вера шагнула внутрь, осматриваясь по сторонам. В комнате никого не было.

— Нарушаем, — вдруг раздался за спиной знакомый красивый голос.

Вера медленно обернулась. На нижней полке стеллажа на боку с согнутыми коленями лежал близнец без фуражки. Прямой свет из окон до него не дотягивался, и рассмотреть его было непросто. У него медленно включился один глаз и бесстрастно уставился Вере в лицо.

Судя по всему, это был тот самый представитель органов, которому она подставила ножку. Она выдохнула — сломанный близнец ее не арестует и в живот не пнет.

— Как ты знаешь, фотографа я временно ограничил в правах, — сипел в это время Душман.

Где он? Вера еще раз осмотрелась и, наконец, разглядела в потолке, в углу, дыру.

— Он по всем признакам похож на шпиона. Собираюсь применить к нему стандартные меры воздействия, только так можно воспитать из него полезного члена общества.

— Да, бесполЭзных у меня полная клиника, — вклинился писк Шприца. Оказывается, он тоже был там.

— А вот гражданка Примакова произвела на доктора и остальных наблюдателей впечатление более разумной личности, — просипел Душман.

За ним раздался фальцет Шприца:

— Мне показалось, что она осознала, что ей все равно не вЭрнуться домой, и пытается понять, как сможет устроиться у нас получше.

— Это весьма неплохо ее характеризует, — сказал Душман. — Ты, Бугор, тоже ее видел. Что думаешь?

Вера замерла.

— Я тебе как антрополог антропологу скажу: с разумными следует быть еще осторожнее, — проговорил равнодушно Бугров. — Эта шпала себе на уме.

Шпала? Вера в недоумении посмотрела наверх. Это Бугров кого так назвал?

Душман удовлетворенно хохотнул.

— Вот и я говорю. И те же соображения изложил директору. Он поручил мне решить проблему, но не применять мер без необходимости. В идеале Примакова нужна нам счастливой и лояльной. И я подумал, что ты, — Душман сдавленно хихикнул, — со своим опытом общения с дамами, мог бы ею заняться, по крайней мере пока мы не констатируем ее стопроцентную верность системе. Можешь расценивать это как просьбу.

— Дружище, ты опоздал как всегда. Я уже ею, как ты выражаешься, занялся.

— Да ладно! — с гадким смешком воскликнул Душман. — Она, говорят, страшная. Думал, уговаривать тебя придется.

— Не ты один у нас патриот. Я тоже чувствую нужды Родины и с готовно­стью служу ей своими талантами.

Вера глянула на одноглазого близнеца — и хотя он ожидаемо сохранял все то же невозмутимое выражение лица, она покраснела.

— Хорошо бы, Юра, подольше ее держать подогретой, так сказать. Пусть втянется в нашу жизнь, займется газетой…

— Ну уж нет, Димон, несколько дней максимум.

Вера почувствовала тошноту. В ушах зашумело. Наверное, от духоты. Она поискала глазами, куда можно было бы присесть. Место было только на полке с близнецом. Забыв осторожность, она подвинула его колени дальше к стене и опустилась рядом. На ее счастье, он не издал ни звука, словно тоже не знал, что тут можно сказать.

— Я думаю, любоЭ уродство может способствовать укреплению авторитета, — вставил свое слово Шприц. — Людям свойственно бояться увечий, тем более тех, которые не скроешь — а у гражданки Примаковой именно такое. Страх — вЭсьма эффективный метод утверждения превосходства. Считаю журналистку подходящим кандидатом.

Тут из коридора раздался металлический скрежет, от сквозняка задрожала паутина над головой близнеца. По подвалу затопали люди. Вера вскочила. За приоткрытой дверью каморки шли рабочие. Веру они пока не заметили. Она взяла из кучи на полу одну из форменных серых курток и надела поверх своей. Натянула капюшон толстовки, прикрыв щеку со шрамом.

Рабочие миновали ее комнату, их голоса слышались уже в другом конце подвала. Вера шагнула в коридор. Дверь с табличкой «Выход» была распахнута. Холодный воздух обжег лицо. После полумрака дневной свет слепил, и она зажмурилась.

В голове крутилось заевшей пластинкой: «Снится мне солнце, и море, и ты».

Глава 21

Надеть форменную куртку определенно было хорошей идеей — в ней Вера чувствовала себя словно в плаще-невидимке. Похолодало, замерзли руки. В одном кармане куртки раскрошились чипсы. В другом обнаружилась черная вязаная шапка, Вера натянула ее на лоб поверх капюшона толстовки.

У входа на завод топтались рабочие. По периметру площади были расставлены несколько скамеек, Вера уселась на одну недалеко от библиотеки.

Послышался треск репродуктора. Голос автоответчика напомнил о скорой показательной прогулке заключенного.

Из подвала Администрации рабочие вынесли рулоны волейбольной сетки и начали огораживать ими площадь. На балконе над портиком стоял Шприц, за спиной у него возвышался санитар со слабоумной улыбкой.

Из-под портика Администрации строевым шагом вышли четыре близнеца в синих фуражках. Один из них нес барабан. Они встали по сторонам света внутри круга, затянутого сетками.

Из заводских ворот, дребезжа, выкатился трамвай, набитый людьми в таких же куртках, как у Веры. Толпа высыпала на остановку и растеклась вокруг сетки. Тротуары по периметру площади постепенно заполнились горожанами.

На балкон к Шприцу с санитаром вышел невысокий человек в шинели с золотыми погонами и карикатурно большой фуражке. Лицо у него было в задорных конопушках, а губы сложены в снисходительную улыбку просветленного.

Снизу полетели приветствия, люди замахали руками и кепками.

Из дверей Администрации появился Бугров, явно высматривая кого-то. Серд­це у Веры запрыгало, как бешеный орангутанг. И тут к Бугрову подбежала, семеня своими маленькими ножками, золотоволосая Муся. Она обняла его за шею и поцеловала в губы! Бугров сжал ее плечи ладонями.

Вера прикрыла глаза, задержала дыхание. Вдруг на скамейку рядом с ней уселась маленькая синичка с белой головой. Вера улыбнулась, кажется, впервые за день. Она нашла в кармане обломок чипсины побольше и протянула птичке. Синица мелькнула над рукой и, схватив кусок, исчезла где-то над головами зевак.

Нельзя было выпускать Бугрова из вида, чтобы не дать ему себя обнаружить. Она заставила себя снова посмотреть на парочку. Бугров поцеловал библиотекаршу в лоб и направился в сторону общежития сквозь толпу.

В это время загремел барабан. У торца администрации показался еще один близнец в синей фуражке. Он тянул за собой кого-то на веревке. Вера видела только его голову. А точнее, надетый на нее затасканный пластиковый пакет «С Новым годом!» с прорезью для рта. У шеи кулек в лучших традициях крепился петлей с колокольчиком.

Несчастный вышел на открытое пространство. Его запястья были связаны, и ладони покачивались в воздухе, сложившись ковшиком, как будто он о чем-то умолял. Веревку тянул близнец, идущий первым. А конец удавки с шеи держал клон, завершающий шествие. Он же нес в свободной руке хлыстик и время от времени легонько охаживал им человека с пакетом на голове по бокам.

Заключенного вели к помосту. Конвоиры осанисто вышагивали в ногу с барабанным ритмом. А вот человек в пакете не попадал в такт и еле волочил ноги, обутые в рыжие тимберленды. Да, это был Михалыч.

Глава 22

Близнецы завели Михалыча на помост и встали по обеим сторонам. Вера дышала с трудом, воздух проталкивался через трахею как комок песка. Барабанщик разразился долгой дробью и, наконец, замолк.

С балкона Администрации раздалось сиплое «раз-раз» — Душман пробовал свой голос в рупор.

В этот момент толпа расступилась. В образовавшемся коридоре показался близнец — он раздвигал людей руками, расчищая пространство. За ним, держа голову так, словно на ней стояли бокалы с шампанским, следовал бомж. Перешагнув волейбольную сетку, он  улегся в центре площади, будто собрался смотреть телевизор у себя на диване.

— Дорогие сограждане, — начал, наконец, генерал, — я безмерно рад видеть вас, труженики завода, народная интеллигенция, деятели общепита и другие ценные кадры.

Он сделал паузу, и толпа сдержанно похлопала.

— Мы собрались здесь вместе в эту торжественную минуту, чтобы поддержать человека оступившегося, но еще не падшего окончательно. Поприветствуйте же этого человека, — и генерал сделал широкий жест, сверкнув золотым погоном.

Ценные кадры похлопали еще немного.

— Пусть пример этого гражданина будет для всех нас уроком. В эти сложные времена, когда агенты агрессоров, рисуя устрашающие знаки, вынюхивают, как могут подорвать наше благополучие — генерал набрал в грудь воздуха, — мы не можем допустить в наших рядах никаких колебаний, а тем более недовольства, критики и неповиновения.

Душман кивнул стоящему рядом Шприцу, и тот захлопал пухлыми ладошками. На этот раз зрители присоединились к аплодисментам довольно воодушевленно.

— Только вместе мы победим! Поэтому приглашаем заблудившегося, поддавшегося чужим наветам товарища одуматься и вернуться в наш трудовой строй.

Душман передал рупор доктору.

— Как министр здравоохранения, вы знаете, я забочусь всецело о состоянии организмов нашего населЭния, — тоненько пропел Шприц. — И напоминаю, что пересечениЭ границы является не только нарушением закона, но и действиЭм, опасным для психического самочувствия! Поэтому не только попытки, но и угрозы выхода за территорию должны пресЭкаться строжайшим образом. Мы надеемся, что заключенный В-014, отбыв наказаниЭ, послужит вам достойным антипримером.

Во время этой речи на балкон вышел запыхавшийся Бугров. Он выглядел недовольным. Шприц передал Бугрову рупор.

— Друзья! — начал тот. — Мои коллеги уже подробно изложили позиции своих министерств. От себя я могу добавить только, что я возмущен, такие события недопустимы, и я сделаю все, чтобы это прекратить.

На этом речь закончилась. Кажется, все остались озадачены таким спичем. Однако Бугров не собирался ничего пояснять, и Душман нехотя забрал у него рупор.

— А теперь даем слово заключенному В-014.

Народ развернул к Михалычу лица, рассматривая его невысокую круглую фигурку, ссутулившуюся между двумя клонами. Один из конвоиров легонько дернул за поводок, привязанный к шее, Михалыч встрепенулся, но, похоже, не понимал, чего от него хотят.

— Собираешься ли ты одуматься и вернуться в строй? — грозно спросил Душман, и голос его размножился армией репродукторов.

Михалыч ответил что-то, покачав сложенными в молитвенном жесте ладонями, но его не было слышно. Клон, державший веревку, обмотанную вокруг запястий, снял маленький громкоговоритель с ближайшей стойки ограждения и поднес его к губам фотографа.

— У меня Артёмка там, ипотека тридцать две тысячи триста, — пронеслось над городом.

— Ты готов влиться в наши ряды? — уточнил Душман.

— Собаку я обещал забрать после операции, — многоголосо пробормотал Михалыч, вертя головой в пакете.

Генерал на это напомнил, что у заключенного В-014 есть еще двое суток, чтобы приготовиться к новой жизни и осмыслить свои проступки. А потом начал скандировать:

— Ди-рек-тор! Ди-рек-тор!

Толпа подхватила. Душман сделал знак близнецам, и они погнали Михалыча с подиума к торцу Администрации, откуда Вера недавно вышла. Она торопливо протолкнулась поближе — и да, процессия спустилась в подвал. Наверняка к двери «Х / Уровни 0-3».

Площадь пустела.

Глава 23

Планов на вечер у Веры не было, однако явно не стоило продумывать их здесь, на видном месте. Вера свернула в ближайший двор и направилась подальше от центра.

Пытаясь отдышаться от только что увиденного, Вера миновала одну бетонную коробку за другой. Снова воздух стал терять прозрачность, мутнея. Пятиэтажки все не кончались, будто самокопировались у нее на пути. Пока одна, наконец, не уперлась в строй нестриженых тополей. Последний подъезд казался нежилым. Нигде не видно было ни цветочного горшка, ни марли от комаров. Но в окне под самой крышей Вера разглядела занавеску в цветочек. Гардина висела на одном углу, второй упал на подоконник, и штора сползла к нижнему краю. Судя по всему, квартира не пустовала, хотя явно там что-то произошло. Потянуло скипидаром.

Вера обогнула дом — на торце красовалась еще не просохшая колючая снежинка.

Здесь тополя расступились, обнажив перспективу: поросший травой овраг, за ним пустырь. Вера повторила про себя: пустырь. Кажется, Тома рассказывала, что живет рядом с каким-то пустырем. У оврага. Уж не Томина ли там квартира за шторкой в цветочек?

Неужели буфетчица как-то связана с этим граффити? Но не настолько же она глупа, чтобы рисовать улики у себя под окнами?

Если верить ей, то где-то неподалеку должна стоять водонапорная башня. И туда, по ее словам, зачем-то наведываются Шприц и Душман.

Туман уже совсем загустел, нависая над пустошью мыльной пеной. Вера встала на краю обрыва и все же рассмотрела вдали бледный силуэт, похожий на маяк. Или на башню.

Что ж, раз уж она оказалась так близко, надо бы глянуть еще ближе.

Силуэт то проступал, то растворялся в белой тишине, будто предлагал поиграть в прятки. Да и вблизи башня выглядела довольно загадочно.

Окна оказались заколочены, гвозди густо заржавели. Морщинистые, как старушечьи руки, доски наглухо закрывали все проемы.

Допустим, мама Тома не придумала, что генералы с министрами собираются покурить где-то за оврагом. С учетом местных нравов это было бы вполне естественно, но в этой башне очевидно никого застать не получится. И что теперь?

По логике, башня стояла уже где-то недалеко от границы города. Вера огляделась — сосны, кусты, за ними туман. Решила пройти немного дальше в поисках трамвайных рельсов, но их все не было. Она покружилась, осматриваясь, и поняла, что окончательно потеряла направление.

Вдруг навстречу ей из молочного небытия возникло кресло. Обыкновенное домашнее кресло, пухлое и уродливое. Рядом виднелось обитое фанерой и чем попало сооружение. За строением тянулась кривая улица гаражей разной величины и цвета.

Ноги у Веры гудели. Она ослабла от голода и решила, что стоит присесть. Кресло воняло старыми тряпками. Вера поджала ноги, устроилась поудобнее. И провалилась в туман.

Тут откуда-то принесло запах кофе. Хорошего кофе.

— Проснулась? — послышался знакомый голос.

Глава 24

Над креслом навис Фаза с туркой в руках.

— Горяченький, — он поводил посудиной по часовой стрелке. — Будешь?

— Буду.

Фаза исчез в соседнем сарае и тут же появился со складным столом. За ним вынес стул, кружки и уже знакомую турку. Уселся напротив Веры и нахмурился, будто что-то забыл.

— Голодная поди? — и, не успела она кивнуть, вскочил, снова нырнул в гараж и вернулся с кастрюлей, снял крышку и показал содержимое Вере.

— Вот, солонинка и бородинский. Ешь такое?

Сало с хлебом оказались такими вкусными, что Вера забыла обо всех горестях и только успевала пережевывать и поглощать. Фаза разлил кофе в кружки. Вера хлебнула и закрыла глаза от удовольствия.

— Это я у Томы с под полы купил кило зерен. А мельницу сам собрал, я люблю мастерить всякое.

Вера продолжала жевать.

— Смотрю, дрыщенок какой-то у меня в кресле свернулся и сопит, только нос торчит и рот открытый. По ним и узнал. Все-таки видно породу, да. Центр — он и в спецовке Центр.

Вера перемалывала очередной кусок.

— Ты как здесь оказалась?

Вера промычала что-то с набитым ртом.

— Тебя Бугор повсюду ищет.

Вера подавилась.

Фаза привстал и постучал ей по спине.

— Ешь, не торопись. Нравится? Это мамка меня научила солить, еще до ареста. Я мелкий совсем был, а запомнил.

Вера прокашлялась.

— Какого ареста?

— А такого. Дали маме восемь лет и все, не видел я ее больше, сгинула там. Только карточка одна у меня и осталась. На Тому она похожа очень.

Вера глотнула кофе и посмотрела на дно чашки. Там оставалась одна гуща.

— Что, уже весь приговорила? Давай еще сварю. — Фаза взял турку и понес в свою халупу. — Пойдем со мной, пока варится, карточку покажу тебе, удивишься — одно лицо с Тамарой. Сало только крышкой накрой от птиц.

Внутри светилась одинокая лампочка под низким потолком, трещали дровишки в маленькой буржуйке.

— Я к фонарю запитался, теперь с электричеством у меня тут все есть: и кулинарничать можно, и инструмент какой подключить — второй дом, можно сказать, еще получше квартиры. Лес кругом, тишина. Душой здесь отдыхаю.

Он поставил турку на плитку и достал с соседней полки фотографию.

— Вот, смотри, красивая какая была.

Вера взяла карточку и поднесла поближе к лампочке. Плотная бумага кое-где потрескалась, фигурные края обтрепались. Женщина на фото ничем не походила на буфетчицу, разве что размером бюста.

— Тоже статная была, — Фаза расправил плечи и покачал ладонями, раскрытыми кверху, словно взвешивал в каждом по глобусу. — И боевая такая же, как Тома. Жил я всю жизнь сиротой. Вот Тому встретил, родную душу, — голос у Фазы подозрительно скуксился почти до писка и задрожал. — И ее забрали.

Фаза отвернулся и вытер нос рукавом. Вера никак не ожидала такого от лысого амбала и не знала, как себя вести.

— Ты видела, что с буфетом? — спросил он, пряча лицо. — Чую я, нарисуют ей растрату или что похуже. Я заходил к ней домой по пути сюда. Там то же самое, все перевернуто.

Вера вспомнила окно с повисшей на одном краю гардиной и шторой в цветочек.

— Вот, Бугров из буфета мне что принес.

С этими словами он достал из внутреннего кармана куртки красный шерстяной комок с торчащими из него спицами.

— Носки она мне плела. Теплые, — и дал Вере пощупать вязку на вытянутой руке, поглядывая на турку. — Щас кофе уже дойдет.

Вдруг Вера увидела рядом с трехлитровой банкой, набитой печеньем, деревянную коробку с откинутой крышкой. Она была доверху наполнена ключами. Среди них выделялись четыре длинных, скрепленных по два. В отличие от остальных, серых и бурых, эти были сделаны из яркого желтого сплава. Ко всем ключам крепились маленькие картонные брелки. Вера взяла одну золотистую пару и прочитала на бирке: «Х / Уровни 0-3».

Вера вздрогнула и непроизвольно шумно вдохнула — такая же надпись была на двери в подвале Администрации.

Фаза поднял голову от турки, глядя на Веру вопросительно.

— Красивые какие, — она показала ему ключи, надеясь, что ее вздох сойдет за междометие восхищения.

Фаза сдерживал довольную улыбку.

— Смотри: тут в каждой паре два разных, видишь? — он повертел скрепленными ключами перед Верой. — Одно- и двухбородый, но от одного замка. Такой называется двухсистемным. Его одним ключом не откроешь. Надо сначала однобородым поднять ограничительную планку наверх, потом уже его старшим братишкой входить. Я видишь, две пары сделал для двух таких замков.

Вера не торопилась возвращать ключи в деревянную коробку. Она перебирала содержимое сундучка и рассматривала бирки, соображая, как поступить.

— Настоялся кофе, пойдем пить, — позвал ее Фаза, любуясь пенкой в кофеварке.

Вера решилась спросить прямо:

— А от тюремных камер у тебя тоже ключи есть?

— Так, — он поставил турку обратно на табуретку, — знаешь, что за такие вопросы бывает? Ты что, в цугундер собралась фотографа вызволять? — набросился он на Веру. — А подумать головой? Вы куда побежите-то, далеко ли? Тут партизанить негде. Между тюрьмой и забором много невидимым не нагуляешь.

Вера смотрела ему в глаза и не спорила. Фаза расценил это как согласие.

— Идем кофе пить, пока не остыл.

По столу прыгали воробьи. Фаза смахнул их и уселся на свой складной стульчик. У Веры не выходили из головы ключи.

— Можно я печенья возьму?

И, едва Фаза кивнул, пошла в гараж. Войдя, она прямиком рванула к чемодану с ключами, схватила золотистую пару и сунула в карман.

Снова усевшись в сырое кресло, она запила печенье кофе и улыбнулась настолько невинно, насколько у нее хватило подлости.

— У них вкус, как в детстве на даче у бабушки.

И тут увидела в паре шагов синичку с белой головой. Вера отломила кусочек печенья и вытянула руку к птичке.

— Да не возьмет она, — сказал Фаза.

Птичка прыгала не месте и не решалась довериться. Вера наклонилась пониже. Тут малышка взлетела и села на ладонь своими щекотными крохотными лапками!

— Надо же, — улыбнулся Фаза. — Смелая.

— Отчаянная, — поправила Вера.

Она встала.

— Пора мне.

— Да, иди найди Юрца. Только ты через гаражи не пройдешь, там труба. Обойди их с этой стороны. Иди до нежилого квартала. В конце него под трубой яма будет, там можно подлезть.

Вера послушалась и направилась в обход. На душе было смутно. Лысый ее накормил, а она его обокрала. И все же не проходило ощущение, что она утащила ключи не зря.

Глава 25

За последней улицей кривых сараев действительно показались крупноблочные руины с черными дырами окон и вырванными из земли скамейками. Белесый воздух придавал пейзажу постапокалиптический шарм.

Солнце улеглось на крыши гаражей. Дорогу преградила огромная лужа. У края лужи росли кусты. Начало темнеть, но Вера разглядела на нескольких ветках яркие пятна, похожие на ягоды. Когда она подошла ближе, оказалось, что ветки измазаны краской. В нескольких шагах за путаницей голых прутьев из серой травы выглядывала бетонная платформа. На ней тоже алели капли.

С краю плиты разинул беззубый рот люк без крышки. В колодец спускалась лестница, за которую не раз хватались перемазанными краской руками. Вера заглянула вниз — на дне показалось одеяло в клеточку, такое же, как в общежитии. На свисающей клочьями рваной теплоизоляции, покрывающей трубы, висели подштанники и тельняшка. Тома говорила, что бомж живет где-то недалеко от башни. Похоже, это и есть его нора.

Вера наклонилась и крикнула в темный провал:

— Эй! Есть кто-нибудь?

Никто не отозвался, и она решила заглянуть в гости без приглашения.

На дне было темно и жарко, из труб торчали ржавые вентили, раздавались треск и шипение. Вера продвигалась, вытянув руки и прощупывая ступнями опору, прежде чем сделать шаг. Она, законопослушная отличница, звезда телеэкрана и голубая кровь, пробирается по дну колодца канализации, надеясь пообщаться с бомжом!

— Едъявите доку… ы, — послышался знакомый голос автоответчика.

Вера чуть не упала. Этот-то как здесь оказался?

— …ите ….доку, — настаивал близнец.

Похоже, бомж откуда-то украл сломанного. Но даже такому ни к чему видеть ее документы.

— Бугров Юрий Алексеевич, министр промышленности, — представилась она.

В голове у клона что-то щелкнуло.

— А… ствуйте, …жаемый …нистр, — в голосе клона звучала радость.

Как, оказывается, все просто!

— оз… вольте — продолжил клон, не шевелясь, — я ключу свет?

Свет? Здесь есть электричество?

— Позволяю…

Близнец зашаркал по неровному полу, и вдруг на Веру хлынул свет.

Глазам стало больно, она сощурилась. Влево из теплотрассы уходила сверкающая золотом и хрусталем галерея.

Глава 26

Глаза привыкли к свету. Вдоль правой стены галереи тянулись те же трубы, но выкрашенные бронзянкой. С левой стороны через каждые несколько шагов белели пилястры чего-то намекающего на мрамор — в нежную, как у первосорт­ной говядины, прожилку. Тот же материал был и на полу, по центру которого вдаль убегала красная дорожка с золотыми полосками у краев. На стенах и потолке поблескивали прозрачными подвесками бра и люстры.

При входе лежала рваная половая тряпка. Вера машинально вытерла о нее подошвы перед тем, как ступить на ковер.

М-да, могла ли когда-нибудь Вера представить, что ее мечта пройтись по красной дорожке сбудется в такой специфической форме? Как причудливо исполняются желания.

Галерея привела к лестнице. Ступени вели наверх. Третий пролет уперся в белую дверь, перемазанную грязными пальцами. Вера посмотрела на свои — они были не лучше. Она вытерла их о куртку и осторожно повернула ручку. И та поддалась! У входа снова нашелся выключатель. Взору открылась круглая зала. Декор повторял интерьер оставленного позади тоннеля — поддельный мрамор, желтая фольга, блестящие стекляшки и красная полоса ковролина, уходящая наверх по винтовой лестнице прямо в центре всего великолепия. Окна закрывали пунцовые портьеры с кистями. Вера отодвинула одну — вместо пейзажа на нее уставились старые доски.

Не оставалось сомнений — она в башне.

Поднявшись по уложенным серпантином ступеням, она оказалась в такой же круглой комнате, с рваной тряпкой у входа.

Здесь пространство делил напополам занавес того же роскошного пошиба, что и весь интерьер.

Слева стоял огромный пустой стол, за ним кожаное кресло, размерами напоминающее трон. Над ним висел лоскут кумача с золотой надписью: «Зла нет. Есть несовершенство добра». Под этим заявлением громоздился покрашенный бронзянкой сейф. В его дверце чернели две замочные скважины. Вера достала украденные ключи и посмотрела на бирку: на ней было написано «Главный». Она впопыхах схватила не те! Что ей о них рассказывал Фаза? Сначала однобородым, потом…

Дверь мгновенно ослабила хватку. Вера прикрыла глаза и несколько раз вздохнула. Внутренности у нее тряслись, словно их взбивали блендером. На верхней полке стояли большие шкатулки — лакированная красная и черная с позолоченной резьбой. Внизу громоздились как попало неопрятные картонные коробки.

Слабыми от волнения руками Вера подняла крышку красной шкатулки. В ней лежали открытки. Вера взяла несколько штук. Они были поздравительными — с изображениями букетов в корзинах или в лапах каких-то зайцев и медведей.

Вера бегло просмотрела послания на обратной стороне: «Дорогая мамочка! Хоть ты никогда не понимала меня и никогда не поддерживала ни в гонениях, ни в свершениях, я хочу пожелать тебе всегда быть рядом… любящий сын Лаврентий». «Дорогая мама, мое одинокое сердце всегда думает о тебе, хоть и не может тебе открыться… твой Лавруша». Вера вытащила несколько других наугад — все были адресованы маме! Она вернула шкатулку на место.

В соседней черной лежали какие-то бумаги. Верхняя оказалась дипломом на имя Кочетышкина Л. за второе место в областных соревнованиях 1952 года по надеванию противогаза. Под ним скрывалась грамота, выданная тому же Кочетышкину Л., участнику массового лыжного кросса на пять километров. Все это было очень интересно, но момент, чтобы изучать наследие Кочетышкина, был не самый подходящий.

Осталась надежда найти что-нибудь полезное в коробках.

Она вытянула одну, с трафаретной надписью «Огурцы» на боку. Там друг на друге лежали картонные папки, завязанные на тесемки. На верхней от руки было написано: «Шприценовский Г. М. Досье». Вот это уже что-то! Она отложила находку в сторону. Вот бы найти материалы на Бугрова.

Вдруг она заметила папку, прижавшуюся к задней стенке, ее верхний край едва выглядывал. В отличие от остальных, она была кожаной, темно-красной.

Тут с лестницы послышался отдаленный скрип. Лязг подчинялся простому ритму, словно сопровождая чьи-то шаги. Вера дернула кожаную папку на себя. И тогда ей под ноги посыпались досье, стремясь расползтись подальше от сейфа в разные стороны. Вера хватала их охапками, но они, как в страшном сне, вы­скальзывали из рук. Шаги и скрип становились все громче. Наконец, Вера свалила все досье в коробку и втиснула ее в сейф. Он выглядел почти как запертый. Возиться с ключами времени уже не было, она бросила их в карман. Мгновенно схватила две отложенные папки — кожаную красную и картонную о Шприце — и рванула к занавесу, разделяющему комнату на два полукруга.

За портьерой в центре обнаружился мебельный монстр, похожий на королевское ложе. Слева от него стояла ванна на золотых ножках, наполовину прикрытая ширмой.

Шаги приближались. Вера неосторожно ослабила пальцы — и папки за­скользили из рук. Красную она удержала, а досье Шприценовского упало на пол. Скрип послышался уже за самой дверью. Вера даже различила, как кто-то бурчит что-то неразборчиво. Она пнула упавшую папку под кровать, сама метнулась за ширму. Уцелевшую добычу засунула под пояс брюк, поверх опустила куртку, уселась, поправила створки своего укрытия, замерла. Папка уперлась в бедра. Кожаная обложка холодила живот. Сквозь щели между каркасами и панелями из плотного шелка видно было только занавес, разграничивающий приватную и официальную зоны.

— Ну куда это годится, и здесь свет не выключили! — послышался знакомый шершавый голосок. — Ох, духота.

Бабуля раздвинула занавес, и Вере стало видно всю залу. Далее, брюзжа себе под нос, старушенция принялась раздвигать портьеры и распахивать окна. Покончив с этим, она поставила ведро воды рядом с красной дорожкой, намочила в нем веник, стряхнула капли и принялась подметать.

Вера подумала: если рвануть к выходу, посильнее натянув капюшон и шапку, бабуля не сможет рассмотреть лицо. А если побежит вдогонку, Вере она не конкурент.

Вера уже привстала, чтобы выпрыгнуть из укрытия, но тут за входной дверью раздались мужские голоса. Вошли двое. Один из них был бомж!

— Что я тебе хочу сказать, — бомж величаво проследовал по красной дорожке в сторону ванны. Генерал семенил следом. — Первым делом что?

— Я совершенно с вами согласен, — пролепетал Душман.

Сейчас он никак не походил на вождя народов, каким держался на балконе Администрации.

— С чем ты опять согласен? — обернулся бомж. — Первым делом — твои обязанности по поддержанию горбезопасности. А девушки потом. Понятно тебе это?

— А ноги кто будет вытирать? — бабуля перестала шуршать веником и грозно смотрела на вошедших. И свет опять кто не выключил? Я пришла — всюду горит!

— Я, мама, все выключал. А вы снова окна везде распахнули. Кто-нибудь может заметить снаружи, что здесь есть электричество, — возразил ей бездомный.

— А дышать чем? Так хоть налетит чуток кислороду. А в пыли одна алегрия!

— Мама, — бомж сделал еще шаг к ванной, — что вы все выдумываете.

— Куда пошел! Ноги!

Раздраженно выдохнув, бомж вернулся к тряпке у входа, поводил по ней подошвами своих войлочных бот, один из которых был обмотан изолентой. Душман ждал посреди дорожки, почтительно ссутулившись. Бомж жестом предложил ему сесть на один из двух стульев, стоящих у стола, а сам снова направился в сторону ванной.

Вера похолодела. Но он не дошел до ширмы, а остановился перед зеркалом, висящим у кровати.

— И без шапки опять ходишь, ноябь на носу! — снова раздалось ворчливое карканье.

— Я же вам сколько говорил: мне не холодно, — сказал бездомный с досадой в голосе, ухватился за свою спутанную, как шерсть у бродячей овцы, шевелюру, и стянул ее с головы! Под ней обнаружилась бледная макушка, покрытая редкими светлыми волосами.

— У меня же вот вместо шапки, — потряс бомж париком и положил его на табуретку рядом.

— А что в ем, тепла в ем нет никакого. Один вид, — и бабуля продолжила шелестеть веником по ковру.

Вера видела не только затылок незнакомца, но и отражение. Теперь он взялся за растительность на лице и, прижимая красную сморщенную кожу к щекам одной рукой, другой осторожно отклеил бороду и убрал ее к прическе.

Вера была так поражена, что у нее зашумело в ушах. Бомж схватился за подбородок и потянул его вверх. Вера едва не вскрикнула. Его лицо искривилось, отделилось от рта и носа. Под вогнувшейся пастью показались вторые тонкие губы. Немного затормозив у бровей, лицо потекло дальше и оторвалось ото лба. Снятая маска в руке обвисла, прорези для глаз слепо вылупились прямо на ширму. Вера смотрела в эти дыры и чувствовала, как капля пота щекотно бежит по ее виску.

В зеркале отражался нестарый еще человек с голубоватой кожей, маленькими глазками и глубокими носогубными складками, придающими ему выражение брезгливости. Это был тот самый деятель с вездесущих черно-белых портретов. Это был директор.

Глава 27

— И вы, мама, опять краску плохо стерли. На кустах осталась, — сказал директор укоризненно.

— А ты не капай! — строго парировала бабуля. — Перемазал все, а я оттирай! И хватит уже баловаться, стен сколько попортил, спасу нет.

— Вы, мама, ничего не понимаете в управлении массами, — он вытащил из нагрудного кармана своей грязной куртки приборчик цвета хаки, похожий на рацию, и начал раздеваться.

— Надеюсь, Душманчик, ты-то понимаешь, чего мы смогли достичь с помощью всего лишь рисунков на стене? — с этими словами директор накинул шелковый халат.

Генерал приосанился.

— ЭЭэммм….

— Да! — согласился директор, усаживаясь на свой трон. — Мы объединили общество вокруг меня! Власть — это искусство. Искусство сбалансированного воздействия на две — всего две! — кнопки. И это не красная кнопка, — директор указал пилочкой на приборчик, который он положил рядом с собой на стол. — Так что же это?

Душман промычал что-то, но директор, на его счастье, продолжил.

— Страх и выгода — вот секретные рычаги могущества, дорогой мой. Но нащупать их и умело с ними обращаться способен только прирожденный вождь.

— Разумеется, — с пониманием кивнул Душман.

— Массам разумнее предложить страх. Уловил теперь, как нам в этом помогли рисунки?

Душман набрал воздуха, но ничего не успел из себя выдавить, как директор снова ответил сам:

— Массам нужно что-то конкретное — это и есть наши снежинки. Колючая проволока, капля крови — и население уже ощущает тревогу. Для начала этого достаточно.

— Гениально, гражданин директор, — восхитился Душман.

— Дорогой мой, это всего лишь одна составляющая. Акты устрашения дают нужный эффект только в атмосфере тайны и даже бессмысленности. Но какой-то сегмент необходимо предъявить населению, чтобы оно осознало, что опасность реальна. Для этого у нас имеется заключенная № О-001. Остается связать ее с конкретным преступлением — в нашем случае с рисунками на стенах — и вуаля!

— Вы истинный лидер нации, — вставил генерал.

— Поддакивать только и можешь. Хоть бы одно дельное предложение внес. Все я один на себе тащу, все бремя власти, — директор поднял скорбное лицо к потолку, над которым возможно кружили, сочувствуя ему, духи цезарей прошлого. — Обвинительную речь заключенной № О-001 сочинил?

Генерал съежился, словно приготовился быть битым.

— Тут… не получилось. Чтобы не допустить ошибку, хотелось бы лучше понять, в чем обвиняется заключенная № О-001.

Директор посмотрел на генерала обреченно.

— Не надо тебе ничего понимать. Обвинение нужно вообразить. Я тебе просто экспромтом выдам идеи: распространяет дезинформацию, состоит в тайной организации, организация представляет угрозу правопорядку. Пойми одно: она видела, она знает. Прибавь критический настрой — в сумме это дает высокий уровень опасности. Значит что? Значит, опасность нужно устранить, значит, обвинение должно быть тяжелым.

Он изучающе всмотрелся в генерала и махнул рукой.

— А, мне проще самому написать. Так и буду за всех вас работу вашу делать.

Бабуля шумно переставила ведро поближе к центру. Еще немного, и она подберется к ширме.

— Гражданин директор, один важный момент: должен вас уведомить, что личность Бугрова кажется мне подозрительной. Буду откровенен, его преданность правительству вызывает у меня серьезные сомнения.

Вера вспотела, кожаная папка прилипла к животу.

— Мне известно, откуда растут ножки у твоих сомнений. Хорошенькие ножки и премилые глазки, — ответил на это директор. — Я тебя понимаю. Но не могу допустить, чтобы твои личные интересы влияли на общественные.

— Я только хотел сказать, гражданин директор, мне известно, что Бугров состоит в дружеских связях со многими ненадежными элементами…

— Дорогой мой, какой второй рычаг власти? Выгода, Душманчик. Бугрову нравится вкусно кушать и изображать из себя благодетеля. На что он купит народную, и тем более женскую любовь, если лишится гонораров? Он один из нас. Как у Бугрова, кстати, с этой… длинноногой штучкой? Нашел он подход?

Вера напряглась.

— Похоже, что да, — просипел Душман. — Отмечал ее всю ночь. Днем бегал отмечать…

— Вот видишь.

Генерал покраснел, потупил взор, но не сдавался:

— Вы правы, гражданин директор, но…

— Ладно, давай, знаешь… — перебил бормотание директор, — просто ни Бугрова, ни докторишку не посвящай в суть завтрашнего мероприятия. Тем более у нас новенькая. Поставим их перед фактом. И не надо их тогда к людям выводить.

— Сложно одной речью народонаселение настроить на волну… все же мероприятие необычное.

Директор оглядел генерала и кивнул.

— Да, тебе будет сложно. Добавь пару подсадных, пусть разгонят волну, а ты поддувай.

На лестнице раздался топот, и во входную дверь вкатились Шприц и санитар.

— Так и знал! — пропел доктор своим тонким голоском. — Что же это, почему не известили меня о собрании?

— Григорий, дорогой, нет никакого собрания. У нас рабочая встреча по вопросам безопасности, и она уже закончена, — проговорил директор, покачиваясь в кресле.

— Но мне тоже необходимо быть осведомленным в сфере безопасности. — Шприц блеснул очками и уселся на свободный стул.

Тут он повернулся к ширме, его глаза под очками увеличились, словно выпрыгнув из лица к самым линзам. Он смотрел прямо в тонкую щель между панелями, смотрел прямо на Веру! И как только она отшатнулась в ужасе, доктор подмигнул гигантским глазом и отвернулся.

Бабуля принялась мыть вокруг стола, и все трое сидящих подняли ноги.

— Мама, все, хватит тут елозить, наберите лучше мне воды с пеной.

— Вон, смотри-ка, — старушка указала на сейф, — и не заперто у тебя.

— Как не заперто? — директор прокрутился на троне лицом к несгораемому шкафу. — Я запирал!

Все взоры обратились к приоткрытой золотой дверце. Старушка же потащила полное ведро в сторону ванны, в другой руке держа швабру.

Вера поняла, что больше нельзя откладывать прорыв окружения. Натянув капюшон и шапку на лицо, она вскочила и толкнула ширму в сторону. Та с грохотом рухнула на пол.  Вера вырвала ведро из рук окаменевшей бабули и окатила водой санитара. Досталось, правда, и Шприцу, чьи глаза уже вернулись к нормальному размеру, а нос загнулся книзу.

Санитар сжал кулаки и двинулся к Вере. Тогда она размахнулась и огрела его со всей силы пустым ведром по голове, вознося про себя благодарности своему высокому росту. Гигант даже не пошатнулся, но отступил на шаг. Вера запустила ведро через стол, метя в директора. Тот увернулся, и посудина, гремя, как набат, приземлилась к подножию сейфа.

— Лови его! Вызывай своих, Душман! — завопил директор.

Вера уже неслась вниз, держа швабру, как копье. Мокрая тряпка развевалась на древке маленьким вонючим знаменем. Папка под куртками лупила по животу.

На лестнице показался Душман. Вера метнула в него швабру и даже попала. Генерал шлепнулся на ступеньку, выронив урчащую рацию. За ним показался запыхавшийся санитар. Вера подбежала к одному из окон в первой круглой зале, одним пинком вышибла доски, и они обвалились в темную, дохнувшую холодом, пустоту. Вера издала свирепый боевой клич и прыгнула в окно.

Глава 28

Воздух покалывал лицо кристаллами замерзшей влаги. Вера бежала, не разбирая дороги, петляя между еле различимыми в темноте столбами сосновых стволов. Но вот за деревьями показалась пятиэтажка. Пустая и молчаливая, как затонувший корабль. Судя по всему, Веру занесло в заброшенный квартал. Фаза говорил, здесь должна быть какая-то яма под трубой, куда нужно подлезть.

Она совсем выдохлась, когда ей действительно перегородила дорогу толстенная труба. Из оставленного за спиной квартала замелькали лучи прожекторов. Вера замерла, надеясь слиться с бэкграундом. Две фары дальнего света шарили совсем рядом, проехались по ней, притормозили в нескольких метрах, вернулись и впились в нее, не отрываясь.

— Всем постам. Я Р-414, вижу цель, — донесся до Веры голос автоответчика.

Две далекие фары подрагивали и приближались — близнец шел к Вере. Скрипели позывные рации. Уже не надеясь удрать, Вера поискала глазами что-нибудь тяжелое, кирпич или железяку. И тут увидела под трубой яму с метр глубиной. Сначала на корточках, потом — так быстрее — на четвереньках, она шмыгнула в подкоп и выбралась на другую сторону.

Там шуршала голыми ветвями тополей узкая лесополоса. Вера, задыхаясь, миновала линию деревьев, перебежала пустую дорогу и нырнула в ближайший двор. За затянутой мраком аркой между домами обнаружился сквер. Стволы у деревьев были побелены, между ними вглубь уходила асфальтовая дорожка, отороченная щербатым поребриком. Под ними дремали, не дождавшись влюбленных парочек, скамейки. На Верино счастье, на освещении экономили, только где-то в глубине сквера горел одинокий фонарь.

Вера кралась, раздвигая ветви, вслушиваясь — не шуршит ли где рация? И вдруг различила отдаленные человеческие голоса, мужской и женский. Разговор доносился со стороны фонаря. За деревьями показалась маленькая площадь, от нее лучами расходились пешеходные дорожки. С одной из них вывернули двое и встали под тем самым фонарем.

Это были Бугров и Муся. Вера отшатнулась. Меньше всего ей хотелось наблюдать, как воркует эта парочка. Но тут библиотекарша со всей силы залепила министру пощечину и с плачем побежала прочь. Тот погладил скулу и развел руками, но не помчался вдогонку, а уселся на скамейку, оперевшись локтями на колени и опустив взгляд.

Вера не знала, что делать. Она немного потопталась на месте и, забыв о преследовавших ее близнецах, решила все же выйти на свет. Бугров услышал шаги и встал, всматриваясь в темноту. Вера затормозила на краю золотистого конуса, льющегося из фонаря.

— В-вв-Вера?

Она вспомнила, что с утра маскируется под гастарбайтера, и сняла шапку, освободив свои темные волосы. Тогда он кинулся навстречу и обхватил руками ее всю, будто поймал, уткнулся ей в шею.

— Я тебя потерял. Я думал, я тебя потерял.

И она сначала обняла его неуверенно, а потом отчаянно вцепилась в него и утонула в его тепле.

Ей так хотелось скорее рассказать ему все, но…

— Сначала скажи, что у тебя с Мусей.

Бугров отпустил Верины плечи и отвел глаза.

— Я придурок, — он развел руками. — Ну да, я придурок. Я не думал, что у нее ко мне что-то серьезное.

— Да ладно. Тут и думать не надо, это же видно любому идиоту.

— Хорошо, я не хотел так думать. Я придурок. И еще я не монах!

Были ли его оправдания спектаклем или искренним раскаяньем, Верина душа разбухла от неправедного торжества.

Они уселись на лавочку подальше от фонаря.

— Ты почему так одета? Где пропадала?

— Это долгая история. Главное, — она все же решилась сказать ему и вгляделась в его лицо, — я только что побывала в башне.

Бугров откинулся на спинку скамейки:

— В башне? Но как?

Вера закрыла лицо рукой и уронила ее на колени.

— Ты знал! Ты знал, что бомж — это директор. Ты все знал!

— Ну да, я же министр. — Бугров пожал плечами, не понимая Вериного возмущения.

— Но почему ты мне не сказал?

— Не успел, у нас ведь и разговора об этом не было. — сейчас он не выглядел ни виноватым, ни растерянным.

Пожалуй, это было правдой.

— Есть еще что-то важное, что я не знаю?

— Да, — министр наклонился к Вере ближе, — сегодня утром коллеги мне поручили за тобой приударить.

Вера отвернулась.

— Слушай, ну согласись, с моей стороны глупо было бы отказываться, — попробовал пошутить он, но Вера заледенела и не могла пошевелиться от гнева. —  Хочешь, вот тебе моя вторая щека. Вер… — он осторожно коснулся ее руки, — тебе остается потерпеть меня меньше суток. Я все подготовил и завтра в обед помогу тебе выбраться отсюда. А пока на публике лучше изображать, что мы вместе.

Это было логично. И как бы паскудно ни звучало, но тоже было правдой.

— Хорошо, — Вера смогла посмотреть на него. — Еще что-нибудь, что мне нужно знать?

— Да, — он выдохнул. — Если проверить меня на полиграфе, выяснится, что… я не хочу помогать тебе с побегом. Я хочу, чтобы ты осталась.

От этого признания по ее телу от самых лодыжек вверх прокатилась волна электрической дрожи. Прокатилась и остановилась где-то в груди. Они едва сдерживали тяжелое дыхание, как два хищника, готовые наброситься друг на друга.

Но тут вдалеке послышалось бормотание рации. Вера с трудом отвела взгляд. Казалось, что грудь сейчас разорвется от объема текущей к сердцу крови.

— О нет, — она кивнула в сторону доносящихся позывных. — Меня разыскивают. Точнее, парня в рабочей форме. Надо бежать.

— Не надо. Снимай скорей эту телогрейку.

Он помог ей стянуть серую робу и спрятал за скамейку. Казалось, чтобы разлепить каждое прикосновение друг к другу даже через слои одежды, приходилось преодолевать чудовищную магнитную индукцию. Через минуту мучений Вера снова выглядела собой. Жужжание рации становилось все громче, за деревьями показались две светящиеся точки, плывущие в черном воздухе.

Бугров придвинул Веру поближе к себе, обнял за плечи и спросил, поглядывая в сторону приближающегося близнеца:

— Так что у тебя за панцирь на животе?

— Грамота, выданная Кочетышкину Лаврентию за неоценимый вклад.

— Грамота? — удивился Бугров.

В этот момент на площадь вышел, светя глазами, близнец. Пошарив дальним светом по лавочкам, он увидел Бугрова с Верой и прямиком направился к ним.

Глава 29

Проверив документы у министра, близнец озарил лицо счастливой улыбкой. Над Вериным свидетельством о регистрации он притормозил, не выключая выражение радости. Однако достал из внутреннего кармана блокнот и, пролистав его, зачитал:

— Примакова Вера Александровна, склонная к побегу. Отмечалась в 11:20, в 14:43, в 17:25.

— И сейчас отметь, — повелел Бугров.

Близнец пошуршал ручкой по листочку.

— Напоминаю, что следующие проверки…

— Вот что, — перебил его Бугров. — Продолжаем под мою ответственность. Направь одного братишку на качели у меня во дворе. Пусть фиксирует, когда придем домой. А потом пусть фиксирует, когда выйдем. Пусть сам ставит отметки в промежутке, нас будить нечего. Все понял? Фиксируй.

Из уха близнеца сквозь завывание радиоволн прорывались обрывки фраз про «цель» и «обследован квадрат».

— Кого вы потеряли, что у вас не обнаружено? — спросил Бугров.

— Ищем рабочий. Особые приметы: рост от 180 сэмэ, худощавый, черная шапка. Одет по форме.

— И что он натворил?

— Вступил в тайная организация. Представляет угроза. Осуществляет шпионская деятельность. Вы наблюдали кто-нибудь подозрительный?

— Я по твоему описанию наблюдаю каждый день полсотни работяг. Пять минут назад двое таких мимо прошли. Один туда, другой туда, — Бугров помахал в разные стороны.

— Благодарю за предоставленная информация, — и клон удалился, разговаривая со своим ухом.

Бугров поднялся. Вера вставать не торопилась.

— Тебе не пришло в голову сначала спросить, согласна ли я у тебя ночевать?

— А тебе и не придется. Пойдем, а то холодает. По дороге расскажу.

Бугров жил между почтой и библиотекой в доме с видом на площадь. Его сосед этажом ниже после попытки сбежать переехал в Горбольницу № 1, оставив Бугрову ключи.

— Нет, если хочешь в общежитие, пожалуйста. Но тогда тебе или придется подскакивать два раза за ночь, чтобы отметиться, или опять же пустить меня к себе до утра.

Вера вынуждена была оценить красоту решения. Все силовые линии происходящего стягивали расстояние между ней и Бугровым до нуля.

По дороге она поразила его кратким пересказом своих противоправных действий: и как украла у Фазы ключи, и как вскрыла сейф. Но о том, что она подслушала утром в подвале Администрации, умолчала.

Бугров осторожно приобнял Веру за плечи. И, поскольку она его не оттолкнула, поцеловал в висок.

— А если бы тебя поймали? В психушку захотела?

— Кстати, мне показалось, что Шприц знал, что кто-то прячется за ширмой. Я не знаю, почему он меня не выдал.

Они как раз подошли к дому. Во дворе уже поскрипывали качели. Радостный близнец при виде министра подскочил и осветил дорогу к подъезду глазами.

Пустующая жилплощадь оказалась однокомнатной холостяцкой конуркой тех самых тридцати трех квадратных метров, которыми так богата родная недвижимость. В комнате свет не включался. Желтые электрические лучи из прихожей и кухни отогнали мрак гостиной в углы и выдали скрывавшиеся в ней обои в бледных вензелях, ковер над диваном, сервант с пыльным хрусталем, шкаф из полированного ДСП — комплект настоящей роскоши для скиталицы, пережившей ночь в общежитии.

— Ты устраивайся тут, — министр кивнул на полутемную комнату. — А я поднимусь домой, захвачу лампочку и что-нибудь поесть.

Вера достала из-под толстовки папку.

— Не хочешь заглянуть, что в ней? Я ее, между прочим, из сейфа в башне вынесла.

Они уселись на кухне за столом. У окна на стене напротив Веры висел портрет директора. Вера вздрогнула.

— Что там? — Бугров обернулся. — Давай я его сниму к чертям.

Но портрет оказался приклеен к обоям.

— Да ладно, — махнула рукой Вера. — Это всего лишь портрет. Пусть себе висит.

Бугров послушно уселся на прежнее место. На столе стояла банка с круглым печеньем. Бугров вынул одно.

— Хочешь?

Вера помотала головой.

— Ну ладно, — Бугров достал из кармана дротик для дартса, наколол на него печенюшку и только тогда откусил ее. — Показывай грамоту.

Портрет за спиной Бугрова смотрел на нее с неодобрением. Она отстегнула кнопку на кожаном хлястике.

На первой странице Вера прочитала «Реестр трапатриантов» и вопросительно посмотрела на Бугрова.

— Подожди, у меня дежавю, — он схватил папку и положил перед собой. — Трапатрианты… будто что-то знакомое.

Он пролистнул сразу страниц десять — все были заполнены одинаковыми таблицами. Бугров разгладил разворот и прочитал вслух названия колонок: «порядковый номер, номер колебания, код колебания, ФИО, год рождения, профессия, особые приметы, дата прибытия». Бугров просиял.

— Точно! Это же список всех пришельцев. Может, я слышал где-то, что вы трапатриантами называетесь, да не записал.

Вера набрала в грудь воздуха. Список? У нее даже голова закружилась от волнения. Она вслепую вытащила именно то, что ей больше всего нужно! А еще считает себя невезучей.

Она забрала папку у Бугрова и начала листать с начала таблицы, от волнения у нее не получалось прочитать ни слова. Бугров переводил взгляд с Веры на папку и вдруг остановил ее руку.

— Стой, — он привстал, чтобы лучше рассмотреть открытую страницу. Она была измазана коричневой кляксой. Бугров присмотрелся к тексту под пятном и улыбнулся.

— Читай, — он указал на испачканную строку.

Там было написано: Вера Примакова, особые приметы: шрам на правой стороне лица. Веру прошиб холодный пот.

— Вот откуда наш главный псих тебя знает. Помнишь, я тебе говорил, что писатель пролил на секретный документ кофе? Он его на тебя пролил. И полюбуйся, кто тут у нас строчкой выше?

Вера задержала дыхание и всмотрелась в выстроившиеся линией черные знаки. Кое-как ей удалось связать их в слова: Михаил Лайкин. Она испуганно посмотрела на Бугрова.

— И Михалыч… и он в списке…

— Но ведь он вместе с тобой к нам пробрался, логично.

— Но писатель почему-то его не узнал, только меня!

— У Потапыча приметы не такие особые.

Вера перечитала свой код, свой номер. Но никак не могла осознать.

— Номер колебания — это, похоже, номер недели от самого начала, когда Удольск провалился во времени, — объяснил Бугров. — Я уже подсчитывал раньше, сколько примерно прошло. Видишь, номер колебания у тебя 1660? Столько недель, похоже, и намотали мы здесь уже.

После записи о ней самой и Михалыче список включал еще несколько десятков имен.

— И что, это означает, что все эти люди сюда попадут после меня?

— Похоже, что так.

— Одно колебание длится неделю, правильно?

Бугров кивнул.

— Неделя одна и та же. А «колебанием» измеряется, сколько их намотало, — он заглянул в конец папки и постучал пальцами по столу, собираясь с мыслями.

Вера наблюдала за ним, пытаясь понять, насколько все плохо.

— Надо записать, — наконец, сказал он, достал свой блокнот и поскрипел карандашом.

Вера снова встретилась глазами с портретом директора на стене. Бугров проследил за ее взглядом.

— Ты все не можешь от него глаз отвести? Смотри!

С этими словами он достал из банки печенюшку и, не оборачиваясь, швырнул ее себе за спину. Махнул другой рукой — в воздухе мелькнуло красное оперение — мгновение, и дротик вонзился директору в кончик носа.

Вера привстала. Она не могла поверить своим глазам — игла торчала из кругляшка размером с пятак, пришпиленного в центре портрета.

— Подожди, это что, печенье, что ли, у него на носу? Печенье, которое ты сейчас подбросил?

Физиономия Бугрова приняла типичное для него выражение самодовольства.

— Но как ты это сделал?

— Тома считает, мне в цирке надо выступать. А завтра, кстати, нам этот фокус может очень даже пригодиться.

— Но как? Ты ведь даже не смотрел, куда бросаешь?

— Да ерунда, случайно получилось.

Вера устало откинулась на спинку стула. Любые эмоциональные нагрузки, даже удивление, давались ей тяжело. Бугров посмотрел на нее с сочувствием и придвинул к себе папку.

— Нам некуда отсюда бежать. И ты можешь уйти только до своего первого снегопада, пока ты не стала одной из нас. То есть завтра, в пятницу.

Вера простонала.

— Но все не так уж плохо — мы здесь все не навсегда! — он торжествующе посмотрел на Веру. — Списочек-то кончается!

Она покачала головой, не понимая, что он имеет в виду.

— Выдохнется однажды эта заварушка, и флигелек в Туапсе с виноградом под окнами, и море прозрачное до самых буйков — все это будет!

Вера улыбнулась, но у нее к глазам подступали слезы.

— Но как, откуда, — она взяла папку и потрясла ею, — откуда они узнали, что я однажды сюда попаду? Как? Они что, видели будущее? И кто эти «они»? Что, это Кочетышкин ваш эти таблицы придумал?

— Я представления не имею, кто эту таблицу составил и как. Но откуда ты вообще взяла этого Кочетышкина? — нахмурился Бугров.

— Весь сейф в башне забит коллекцией его достижений. У директора как фамилия?

Бугров пригладил назад волосы, упавшие на лоб.

— Представь, я не знаю. Вообще не знаю, как его зовут.

— Ну ты даешь… — она покачала головой. —  Подожди, объясни еще вот что… я не понимаю: для вас все эти тысячи недель кажутся одной. Правильно?

— Именно.

— Но ведь за это время столько всего случилось: стали появляться рисунки снежинки на стенах, сосед твой попал в психушку, Фаза копии ключей сделал… как у вас все это в голове укладывается?

Бугров придвинулся ближе к столу.

— Между нами, приматами, не укладывается ничего. В пятницу мы все сдаем отчет о произошедшем за неделю. Потом после снегопада мы как с кромешной бодуняги. В голове каша, ничего не понимаешь. О реальности узнаем из газеты. И еще всему руководству в субботу выдают инструкции о прошлом. По ним и живем.

У Веры некстати заурчал живот.

— Есть хочешь?

Она устало пожала плечами.

— Все, пора ужин сообразить, — Бугров встал. — Я пойду раздобуду мамонта или что-нибудь, что там найдется. Постарайся не уснуть пока. Нам еще многое нужно обсудить.

Не хотелось ей, чтобы он уходил. Бугров обернулся из прихожей и тоже посмотрел на нее каким-то осоловелым взглядом. Расстояние между ними снова сжималось и, казалось, потрескивало, как плохо изолированный провод под током.

— Лампочку еще не забудь, — выдохнула она, кивнув в сторону темной комнаты.

И он ушел за чертовым мамонтом.

Глава 30

Вера пока отправилась в душ. Смыв с себя слои холодного и горячего пота, археологическую пыль подвала, она вернулась в свое прежнее тело. Вот только кто теперь жил в этом теле?

Соорудив из одного полотенца подобие платья с открытыми плечами и скрутив из второго на голове высокую, как у Нефертити, корону, Вера вошла в полутемную комнату. Там, стоя на табуретке, Бугров пытался вкрутить лампочку.

— У патрона резьба сломалась. Пришлось домой возвращаться, у своей люстры один позаимствовать.

Вера прошествовала на кухню. На столе были свалены продукты: коробка пельменей, треугольник желтого сыра, три яблока и бутылка Киндзмараули. Вера выглянула из кухни, вытянув руку с пельменями.

— Предлагаешь называть это мамонтом? — она потрясла коробкой.

— У нас других не водится… — извинился Бугров. — Но я тебе как антрополог антропологу скажу: ты должна питаться устрицами и икрой, наряжаться в бриллианты и дышать морским воздухом на палубе круизного лайнера. Поэтому сегодня тебе надо хорошенько подкрепиться чем бог послал, чтобы завтра, полной сил, выбраться в лучший мир.

— Если честно, Юра, в лучшем мире меня не ждет никакой лайнер. Устрицы мне тоже сейчас не по карману. В Тюмени для меня нормальной работы нет, а в Москве я никому не нужна.

Бугров опустил руки и посмотрел на Веру, ее подсвеченный теплым кухонным светом силуэт. Ничего прекраснее он в своей жизни не видел. Как это «не нужна»?

Было душно. Вера проследовала к окну, приоткрыла штору и распахнула форточку. Прямо напротив на другой стороне площади угадывались колонны Администрации. Там, как циклопий глаз, светилось одно окно на первом этаже. Волейбольные сетки, натянутые по кругу, так и не убрали. Вдоль блестящих под фонарями трамвайных рельсов от библиотеки в сторону остановки прогуливались двое. Длинный тощий парень в спецовке рабочего, как у Веры, изогнувшись скобкой, услужливо нависал над белокурой девушкой. Коромысло с Мусей.

Вера уже хотела уйти от окна, но тут увидела, что на крыльце Администрации показались Душман с близнецом. Генерал сбежал по ступеням, не смог перешагнуть сетку, слишком высокую для него, сорвал ее и торопливо направился через площадь прямо к парочке. Клон вышагивал за ним со своей безупречной осанкой и все больше отставал.

Душман добежал до середины площади и закричал во весь свой сорванный голос «Эй ты, стоять», указывая на Коромысло.

— Иди сюда, — позвала Вера Бугрова.

Когда он подошел, парочка и Душман о чем-то препирались, но слов было не разобрать.

— Шпионская деятельность! — вдруг выкрикнул Душман.

Клон, подойдя к компании, первым делом заломил Коромыслу руку за спину.

— Черт, Вера, похоже, Димон решил повесить на него твои грехи. Придется вмешаться, — и Бугров рванул к выходу.

В это время из двери «Главпочтамта» выбежал еще один долговязый юноша, только в форме почтальона.

— Приметы совпадают! — кричал генерал.

— В это время он еще был в цеху, — кричал подоспевший Бугров.

Тут взгляд генерала затормозил на брате Коромысла. Тот попытался улыбнуться.

Душман аж затрясся. Указывая пальцем на почтальона, он, словно призывая в свидетели всех присутствующих, повторял какую-то фразу. Вера изо всех сил старалась разобрать ее, пока генерал не выкрикнул:

— Шапочка! Точно, это он! Шапка черная!

Близнец заломил почтальону руки назад, второй неторопливо связал запястья, не обращая внимания на творящуюся вокруг суету, и близнецы погнали почтальона хлыстиками в сторону Администрации.

Вера плюхнулась на диван без сил. Вернулся Бугров.

— Надо воду на пельмени поставить.

Погремев на кухне кастрюлей и пошуршав спичками, Бугров сел с другого края.

— Ты видела? Я тебе как антрополог антропологу скажу: Душману нужно кого-то предъявить директору, вот он и усердствует.

— И что сейчас с почтальоном будет? — Вера подогнула одну ногу.

— Что мы в темноте сидим? — он щелкнул выключателем у себя за спиной. — Ничего не будет. Им главное, чтобы враг до завтрашнего снегопада не ходил и ничего не распространял. Чтобы не трогали бомжа. А в субботу уже эта канитель будет неактуальна. Все начнется с чистого листа.

Верина нога упиралась министру в бедро подушечками пальцев. На полдороги к краю полотенца возвышалась маленькая коленная чашечка. Бугров представил, что она была бы отличной вертолетной площадкой для стрекозы. И еще вдруг подумал, как долго он не видел стрекоз. И увидит ли когда-нибудь?

— Зря я свет включил.

— Почему?

Бугров сглотнул, отвел глаза от коленки и отвернулся.

Вера придвинулась к нему вплотную так, что одну ногу пришлось вытянуть через его бедра, положила свою теплую ладонь на колючую щеку и повернула его лицо к себе.

И они сцепились в один стонущий клубок.

Глава 31

Бугров рассматривал ее лицо с такой благодарностью, будто каждый запомнившийся сантиметр прибавлял ему год жизни. Осторожно, как одуванчик, потрогал кончики ее ресниц. Погладил выпуклую дорожку шрама, скользящего по щеке вдоль уха у виска.

— Расскажешь?

— Он за мной в универ приезжал на инфинити, — это прозвучало странно, как что-то совершенно инородное. Но она продолжила, словно читала чужой дневник. — Такими женихами не разбрасываются. Я устроилась на местный канал. Он сразу начал ревновать. Встречал меня у выхода из студии, и, если я задерживалась на пять минут, считалось, что я уже кому-то дала. Он так бесился, будто правда в это верил, представляешь? Зато мне все завидовали. А после похорон я узнала, что он перетрахал всех моих подруг. Думаю, не только их. Подруг было всего три.

— Похорон? Ты его убила?

— Я даже на развод не могла решиться. Но в аварии виновата я.

— Ты была за рулем?

— Нет.

— Испортила тормоза, толкнула под руку?

— Нас боднула фура. Но это я получила то, чего втайне хотела. Я от него избавилась.

Вера сильнее прижалась к Бугрову, уткнулась ему в плечо.

— Я потеряла все. Никаких шоу на федеральном канале, о которых мечтала всю жизнь, мне больше не светит.

Бугров взял ее за подбородок и снова всмотрелся в ее лицо, будто это был предмет искусства.

— Тебе что, никто не говорил? Этот рубец — настоящее украшение.

Вера посмотрела с сомнением.

— Мне как-то попадалась книга о Японии, — продолжил он. — У них есть такое развлечение — они склеивают разбитые горшки, а трещины раскрашивают золотом. И потом эти горшки у них дороже целых.

— Что-то припоминаю.

— Кинцуги. Я когда тебя увидел в первый раз, сразу вспомнил об этом. Этот шов на твоем лице золотой. Это как метка, что ты особенная. Ты пережила то, что не каждому дано.

Это было самое удивительное, что Вера когда-либо слышала.

Тут она обернулась по сторонам, принюхиваясь.

— Ты ничего не чувствуешь?

Бугров втянул носом воздух.

— Это же кастрюля горит!

Он спрыгнул с дивана, помчался на кухню и крикнул оттуда:

— Я совсем про пельмени забыл. Вода вся выкипела.

Они перебрались на кухню. Бугров налил вина в граненые стаканы, накромсал на досочке сыр и выложил его на тарелке лучами вокруг рассеченного на дольки яблока.

— Это, конечно, не тянет на романтическую сервировку, но я пытаюсь. О таком собутыльнике я и мечтать не мог. Боюсь только, что сотрется это воспоминание. Как такое запишешь словами?

— Я не против каждый вечер копить такие воспоминания.

— Только нет у нас больше вечеров в запасе. Завтра пятничное совещание. Тебе нужно пойти со мной. Они увидят, что мы действительно вместе, и успокоятся. Необходимо снять с тебя слежку. Завтра последний день, когда ты можешь вернуться домой.

— Я остаюсь.

Бугров снова поднял на нее взгляд и тут же отвел его.

— Не надо тебе опять отказываться от своей жизни. Ты будешь жалеть об этом.

— Я в первый раз чувствую, что живу.

Бугров уселся на свой стул, стараясь не улыбаться, будто от этого начнет испаряться счастье.

— А я такой спектакль задумал, даже жалко отменять.

— Отменять ничего не надо, — она смотрела Бугрову в лицо, изучая реакцию. — Надо вытащить Михалыча.

Бугров опустил глаза.

— Вер, если ты остаешься, такой гешефт для тебя не самый выгодный…

— Я никто, мне и возвращаться некуда, — голос у нее задрожал. — Там никто обо мне не заплачет, — она махнула рукой куда-то в окно, будто там собрались те самые равнодушные к ней люди. — А вот у Михалыча — дети, жена, даже две, собака.

— Вер… — снова попытался перебить ее Бугров.

— А у Михалыча там… Его любят, он любит. Я могу ему помочь. И если я не попробую, я себе не прощу. Я не хочу начинать новую жизнь по старым правилам.

— Вер, не надо этого делать…

— Что вообще я тогда могу сделать? Что может быть важнее чьей-то жизни?

— Твоя жизнь, Вера. Твоя жизнь для меня важнее. Между нами, приматами, Потапыч не в моем вкусе. Но раз тебе он так сдался, мы его вытащим.

— Я могу действовать сама по твоему плану без тебя.

— И если я отпущу тебя на такое дело одну, ты решишь, что я чмо.

Вера села обратно к столу.

— Ты не обязан ради меня рисковать, — немного подумала и добавила: — Но да, решу.

Вода уже вовсю кипела.

Глава 32

Всю ночь их качало в своей колыбели море. Будто медленный тихий маятник, на выдох отступая вдаль и на вдох возвращаясь, наплывая шелестящим одеялом на мелкую гальку. Будто сейчас просто нужно плыть в темноте, как поплавок, не думая ни о чем, пока волны баюкают мир в ожидании рассвета. Море все сделает само, оно обещает. Будет горячий асфальт, мягкий, как хлеб. Будет за окном вино­град, прозрачный, как бутылочное стекло, чтобы сквозь него запрыгивали в комнату зеленые солнечные зайчики. И будет так жарко, что не нужно больше спешить…

Но ночь ушла, и на Удольск своим полицейским сапогом наступило утро.

— Еще это воспитательное мероприятие… — вспомнила Вера. — Надеюсь, Тому не собираются сжечь живьем? Что-то уж очень они в башне волновались, говоря о своем аутодафе.

— Нет, — Бугров покачал головой. — Это слишком даже для нашей нездоровой Администрации. Тому, видимо, публично отметелят плетками.

— Но мы можем как-то еще ей помочь?

— Ты помнишь, что все, кто лезет не в свои дела, оседают потом у Шприца? Мы с тобой и так задумали совершенно безумную махинацию. Сосредоточимся на этом. На совещании нужно раздобыть свидание с Михалычем. Но это пол-спектакля. Второй акт еще интереснее — узнать пароль от Синих Фуражек.

— Я думала, они голосом управляются.

— Голосом можно включить второй уровень. Но он запускает только холуйские манеры и соблюдение инструкций вместо беспредела. Чтобы отдавать приказы, нужен третий.

Бугров достал из внутреннего кармана пальто металлический брусок цвета хаки. На вид такой же, как тот, что Вера видела у директора в башне.

— Смотри: это рация, здесь надо только антенну вытянуть. Но эта штука еще и для подчинения близнецов. На всякий случай по одной вручили всему руководству.

Прибор походил на обломок подводной лодки времен Первой мировой. Тем не менее в верхней части имелся экран. Ниже торчали несколько заскорузлых переключателей и регуляторов, и под всем этим, словно подводя итог, располагалась большая черная кнопка.

Бугров щелкнул рычажком на задней панели, и экран ожил бледным неровным светом.

— Здесь набираешь сегодняшний пароль. Потом накручиваешь номер близнеца этим колесиком, как игрушку заводишь, только на расстоянии, нажимаешь на «пуск» — и все, братишка выполнит любую твою волю как под гипнозом. Но только один за раз. А Душман и директор могут вертеть хоть целыми подразделениями. У директора вообще есть красная кнопка — все включенные близнецы в один момент хоть на голову встанут, если он пожелает.

— Было бы забавно.

— Согласен, но пока программа скромнее. Директор меняет пароль каждый день. А без пароля это просто железяка.

Он дал рацию Вере и продолжил инструктаж:

— В верхнем ящике стола у Душмана заперт главный передатчик, мы его называем «база». Директорская рация еще главнее, с нее задается код доступа. Но он виден на передней панели базы. Этим-то мы и воспользуемся. Главное: когда услышишь что-нибудь о бомже, директоре или снежинке, будь готова ничему не удивляться.

Глава 33

Совещание должно было уже начаться, но Шприц с санитаром ютились на неудобных стульях в холле.

— Входите, — раздалось сипение Душмана.

Его миниатюрное тельце восседало за столом, казавшимся широким, как река, в которой мог бы утонуть Чапаев или даже персидская княжна. Сам генерал вы­глядел игрушечным, но это не мешало ему смотреть на окружающую действительность снисходительно. Похоже было, что туго натянутое на его лицо буддистское умиротворение треснет по швам, если из него вырвется хоть одна эмоция.

Все расселись на стулья за столом напротив Душмана. Санитар встал со своей неуместной улыбкой по левую руку от доктора. В углу подальше от окна над пишущей машинкой склонился неподвижный близнец. Генерал обратил свой взор на Веру.

— Рад приветствовать вас, гражданка Примакова. Гражданин Бугров уже, наверное, поставил вас в известность, что мы намерены предложить вам должность главного редактора «Удольской…».

— Да, ваши намерения мне известны, — перебила его Вера холодно. — У меня есть условие. Мне необходимо свидание с заключенным В-014. Сегодня.

— Встречи с этим заключенным не предусмотрены.

— Димон, дружище, сделай исключение. Это в интересах Родины, — поддержал Веру Бугров. — Человек у нас только появился, не успел освоиться и уже заперт в одиночке, побитый, все вокруг чужие. Так и рехнуться можно. Нам нужен полезный член общества, а не новые расходы на медицину.

— Я, как ответственный за здоровье нашего общества, всецЭло согласен с гражданином Бугровым, — пропел Шприц. — Нужно, чтобы знакомый голос из привычного мира успокоил заключенного. Это эффективная терапия, и никакой нагрузки на бюджЭт.

— Эээ… — протянул Душман, придумывая, что бы еще возразить.

Бугров бросил взгляд на настенные часы и подытожил:

— Большинством голосов.

Душман неохотно кивнул близнецу в углу, и тот застучал клавишами.

— Два пропуска: на гражданку Примакову и на меня, — уточнил Бугров.

Тут дверь кабинета распахнулась, со стуком ударившись о стену, от чего с потолка просыпался короткий дождь штукатурки. На пороге стоял с невозмутимым видом Сократ.

Душман аж вскочил.

— Что вы себе позволяете? Кто вас сюда пустил?

— У меня срочное сообщение, — без выражения объяснил дворник. — Я поймал Малевича. Который снежинки рисует.

Душман поменялся в лице. Шприц обеспокоенно заерзал, даже уши у него выросли. Он развернул стул, чтобы лучше видеть говорившего.

— Что значит «поймал»? Как? — дрожащим голосом спросил Душман.

— За делом поймал. Зашел за электрощитовой подмести, а он там приспособился и малюет.

— Не может быть, — еле выдохнул генерал и ослабил галстук. — Как он выглядит?

— Одет как бомж.

Душман схватился за сердце.

— А лицом такой… бледненький, — продолжил Сократ. — На директора нашего смахивает.

Душман сгреб фуражку и выскочил из-за стола.

— Да вы не спешите. Я привязал его там за решетку. Он глаза закатил и в обморок от страха.

Душман побежал к выходу.

— Димон, Шприца возьми. Там медпомощь нужна, — крикнул вдогонку Бугров. — И санитара, может, нести нужно будет на руках.

Доктор со своим рабом без энтузиазма, но поспешно последовали за генералом.

Вера с Бугровым остались одни, если не считать близнеца, который в этот момент в своем углу разрывал отпечатанный лист на две части с помощью линейки.

— Не будем терять времени и продолжим совещание, — сказал Бугров, покосившись на клона, и направился к генеральской стороне стола. Близнец встал со своего места и протянул ему половину листочка.

— Ваш пропуск, — сказал он радостно.

Бугров просмотрел текст.

— Молодец. Второй отдай гражданке Примаковой. И номер свой скажи.

— Р-152, — доложил клон с улыбкой, после чего развернулся на каблуках и зашагал к Вере, остававшейся с другой стороны стола. Когда клон вручил ей пропуск, Бугров выдвинул ящик, доставая из внутреннего кармана рацию.

— Вы нарушаете неприкосновенность имущества министерства горбезопасности, — сказал близнец восторженно. — Предупреждаю, гражданин Бугров, я вынужден принять меры.

С этими словами и радостным лицом близнец, как будто всю жизнь подрабатывал цирковым акробатом, перемахнул с одного берега стола на другой.

— Заприте ящик, гражданин Бугров, — приказал близнец почтительно.

— Дай мне минуту, малыш, — попросил тот.

Тогда клон внезапно кинулся на него сзади, обнял за шею согнутой рукой, медленно распрямился, прижимая горло Бугрова, разогнул его спину и сильнее надавил своим бицепсом ему на кадык. Министр вцепился в локоть клона под своим подбородком, пытаясь ослабить хватку.

— Эээ, полегче, — прохрипел он и бросил Вере рацию через стол. — Набери пока… 152…

Вера схватила прибор, пытаясь вспомнить, что где крутить. Переключатель уже стоял на букве «Р — рядовой». Она повернула на один шаг верхнее колесико и прижала его. На экране под ним возникла единица.

— Гражданка Примакова, вам закрыт доступ к использованию рации, — уведомил близнец приветливо, продолжая душить Бугрова, — предупреждаю, что вынужден принять меры.

— Наби… рай, — кое-как выдавил Бугров.

Вера набрала пятерку. Близнец отпустил Бугрова. Вера докрутила двойку, теперь нужен был пароль. Она подняла глаза от рации — клон стоял в шаге от нее. Их разделял только стул, оставленный Шприцем. Близнец занес ногу, чтобы отодвинуть стул с дороги, но Вера схватила тот за спинку и со всего маха зарядила клону по черепу. Близнец покрутил головой, продолжая выражать радость.

— Вера, кинь мне рацию! — выкрикнул Бугров.

Близнец схватил Веру за запястье, и прибор выпал у нее из рук. Но министр проворно нырнул под стол, подобрал пульт и снова вскочил на ноги с генеральской стороны.

Близнец потерял к Вере интерес и бросился к Бугрову. Тот набирал код. Клон схватил его руку и поразительно ловко вывернул ее назад. Но тут в его голове что-то щелкнуло.

Близнец расцепил захват. Вера с Бугровым, оба красные и растрепанные, тяжело выдохнули.

За дверью послышались голоса.

— Ты, сто пятьдесят второй, — позвал Бугров.

— Так точно, гражданин министр.

— Стирай память на пятнадцать минут назад. Нет… — он посмотрел на часы. — Тринадцать минут стирай. Дочиста.

— Слушаюсь, гражданин министр, — зрачки близнеца забегали по белкам, как дворники по лобовому стеклу, а в ушах зашуршали радиопомехи.

— Очистка памяти выполнена, гражданин министр.

Дверь распахнулась.

— Ну что нарушитель? — спросил Бугров с обеспокоенным лицом.

— Перегрыз веревку и сбежал! Поразительно! — воскликнул Шприц.

— Перегрыз? — удивился Бугров.

Душман поморщился, усаживаясь на свой трон.

— Это дворник так выразился, — сказал он неприязненно. — Но преступника не обыскивали, у него мог при себе иметься нож. Или, что более вероятно, ему помогли сообщники.

— Но кто это был? Установили личность? — Бугров вернулся на свой стул, сохраняя озабоченный вид.

В этот момент за окном включились репродукторы и голосом Синих Фуражек объявили о скором начале обновленного аутодафе. От этого слова всем стало не по себе, даже генерал вздрогнул.

— И еще объявление, коллеги, — сказал он, пряча глаза. — В связи с неблагоприятными температурными условиями прошу всех пройти в смотровое помещение.

— Позволь уточнить: речь о банкетном зале? — спросил Бугров.

Тут за окном раздалась барабанная дробь.

Глава 34

Банкетный зал оказался просторным и пустым. Отсюда сквозь заваренные решетками окна открывался вид на площадь.

Вера, Бугров и Шприц уселись на стулья. Санитар, как всегда, держался рядом со своим начальником. У входной двери со спинами прямыми, как швабры, встали два близнеца, сияющие радостью второго уровня.

По-военному гремели барабаны. Сегодня их было четыре, и близнецов тоже было больше — Вера насчитала двенадцать. Пространство вокруг площади заполнилось горожанами до отказа. Каждый держал в руках черно-белое фото директора, насаженное на древко.

В толпе вдруг образовалась трещина — первым вышагивал близнец, расчищающий дорогу. Последним — второй такой же, но со стулом в руках. Между ними шествовал бомж. Он был укрыт, как рыцарским плащом, синим в клеточку одеялом. Он и уселся в центре площади, близнецы остались стоять позади него.

Теперь со стороны Администрации показался новый клон, марширующий идеальным строевым шагом, если не считать, что одна его рука была занята по местным обычаям веревкой. Другой ее конец крепился к звенящему колокольчиком ошейнику, затянутому под горлом высокой женщины с объемным бюстом. Рот ей заткнули тряпкой в мелкий цветочек, а на ее голове красовался венок из толстой колючей проволоки! Ржавые шипы впились в лоб и бритые виски, свежие царапины сочились кровью.

Буфетчица клонилась вперед, волоча что-то за собой. Оно медленно вплывало в ограниченный оконными рамами кадр. Это был деревянный настил на колесах, на нем пошатывалась установленная на ребро перегородка, типа press wall’а, но без логотипов.

Следом в зону видимости вошел второй заключенный на поводке, длинный и тощий. Почтальон. Он поддерживал стену связанными ковшиком руками.

Когда процессия поднялась на сцену, близнецы уже знакомым Вере приемом — пнув сзади по ногам — поставили заключенных на колени лицом к почтенной публике и спиной к настилу с перегородкой. Буфетчица попробовала было встать, но тут же получила по спине хлыстом.

— Раз-раз, — проверил свой рупор Душман. — Дорогие сограждане, труженики завода, деятели общепита и другие ценные кадры. Вы видите перед собой двух марионеток, служащих своим закулисным кукловодам.

Над площадью прокатился разноголосый гул.

— Одна из них, — продолжил Душман, — всем вам известная гражданка, занимавшая должность буфетчицы. Но должность эта была только прикрытием для ее основной деятельности. Там она разворачивала свою лживую клеветническую идеологию во всем объеме. Ей была поставлена задача обливать грязью нашу Родину, чтобы дестабилизировать.

Ропот усилился.

— Вот такая притаилась змея на груди вскормившей ее земли! — с чувством выкрикнул Душман. — Под репродукцией известного полотна она скрывала символ тайной организации. Этот же знак обнаружен и в гигиеническом помещении ее места работы, и на углу дома, где она бесплатно проживала в выделенной ей Родиной благоустроенной квартире. Тем самым она нанесла в самое сердце нашего общества раны.

Народ гудел.

— Рядом вы видите ее пособника. Под личиной преданного гражданина он помогал плести невидимую шпионскую сеть. Сегодня неусыпными горожанами был задержан еще один агент внешних сил — однако ему удалось уйти. Но мы изловим проклятых врагов, не позволим терзать нашу великую Родину!

Толпа разволновалась, послышались отдельные выкрики:

— Предатели!

Душман сказал что-то в свою рацию, близнецы-конвоиры подошли к за­ключенным и поднесли громкоговоритель буфетчице.

— Сам ты змея! — Тома ткнула пальцем в сторону Душмана, ее громкий басовитый голос дрожал. — Никогда я паскудой не была! — выкрикнула она сквозь прорывающиеся рыдания, прижимая руки к груди и заглядывая в глаза толпе.

Почтальон смотрел вниз и что-то шептал беззвучно. Душман снова поговорил со своей рацией, и конвоир поднес репродуктор ко рту паренька. Тот смотрел затравленно и мотал головой. Тогда бомж, о котором все забыли, как если бы он был столетним памятником, выкрикнул со своего места в центре площади:

— Говори!

— Я виноват, виноват, простите, — забормотал почтальон.

— Да ни в чем он не виноват! — закричала Тома, вглядываясь в лица. — Не организация мы!

— Нет страшнее того, чтобы поносить свою Родину! — сообщил Душман. — Предашь мать — простит, предашь брата — простит. А Родина не простит!

— Смерть, смерть врагам! — выкрикнул кто-то в толпе.

— Смерть! — раздалось неуверенно с другой стороны.

— Смерть шпионам! Смерть им! — закричали отовсюду.

— Надо к Душману, — наконец решился Бугров, — толпа же может их просто растерзать.

Он рванул к выходу, но близнецы преградили ему путь.

— Распоряжением директора все должны оставаться на своих местах, — проговорил один.

— Юра, срочно, там что-то ужасное… — крикнула Вера.

Бугров снова метнулся к окну. Близнецы надевали на головы заключенным пакеты. Почтальону достался «С международным женским днем!», а Томе — «С днем рождения».

Бугров изо всех сил дернул раму, пытаясь открыть окно, но то было заколочено. Вера кинулась к соседнему, но и оно не поддавалось. Шприц закрыл лицо руками.

Народ продолжал скандировать: смерть! За ограждение прорвался Коромысло и сейчас бежал к сцене, уворачиваясь от близнецов.

— Это аутодафе, — проговорил Бугров бесцветным голосом. — А эта хрень на колесах — стенка.

— Нет, — прошептала Вера.

Конвоиры подняли пистолеты и приставили их к затылкам Томы и почтальона.

— Тишина! — крикнул Душман, репродукторы перекрыли крики толпы. Все замерли и смолкли. — Приговор привести в исполнение.

Буфетчица пошатнулась. У почтальона брюки потемнели в паху и под коленями натекла лужа.

Близнецы приблизили репродукторы к пистолетам. Раздались два трескучих щелчка, как при запуске салюта.

Брызнули два алых фейерверка. Почтальон завалился набок, Тома упала ничком. В лужу, разлитую под сценой, закапала кровь. Покрасневшая жижа вытекла из тени ближе к публике, как любопытное чудовище, которого покормили, и оно осмелело.

Глава 35

Шприц плакал навзрыд, закрыв лицо руками.

— Надо идти, — Бугров потянул Веру к выходу мимо расступившихся теперь близнецов.

Выйдя из Администрации, Бугров с Верой свернули во двор.

— Как ты? — спросил Бугров.

— В порядке, — ответила Вера, и ее вырвало.

Захотелось прополоскать рот, недалеко как раз была колонка. У самого крана, скрючившись как сухая былинка, глотал воду Коромысло. Увидев Бугрова и Веру, остановившихся поодаль, он сразу направился к ним. Бугров положил ему руку на плечо, и тогда Коромысло, поникнув, будто голова его была слишком тяжела, уткнулся Бугрову в воротник пальто и беззвучно затрясся. Внезапно он выпрямился и повернулся к Вере:

— Расскажите о нас там в Центре, вы же журналист.

— Никто не поверит, — сказала она.

— Все равно расскажите. Пусть не поверят, но узнают. Это как проколоть шарик надутый. Мы же задыхаемся внутри.

Со стороны площади приблизилась стройная фигурка и застыла в нескольких метрах от колонки. У Коромысла снова размякло лицо, и глаза налились слезами. Он неуклюже махнул Вере с Бугровым и кинулся к библиотекарше.

Бугров проводил его взглядом и покачал головой.

— Надеюсь, у него хватит ума не посвящать Мусю в наши планы. А то как бы не проболталась Душману.

В этот момент Муся метнула на Бугрова взгляд с таким зарядом неубедительного презрения, что Вера впервые ей посочувствовала.

— Думаешь, настучит?

— Подлости за ней не замечал. Но лишние уши нам ни к чему. Я и Коромыслу-то жалею, что рассказал. Вчера, пока тебя искал, совсем голову потерял, наткнулся на него и растрепался. Я так-то задумал твой побег спокойным, как послеобеденный сон.

— Я никуда не побегу, Юра.

Бугров прикрыл на мгновение глаза и потом погладил ее по щеке, любуясь.

— Все изменилось, здесь теперь слишком опасно. Дальше будет только хуже. Раз начали убивать, значит, продолжат. И народу, как видишь, понравилось. Неизвестно, в ком директор разочаруется завтра. Это можешь быть ты. Или я.

— Не говори так, — она положила кончики пальцев на его губы. — Мы еще поедем с тобой на море.

Бугров поцеловал ее руку и отодвинул от себя, как будто вернул подарок.

— Давай договор: я тебе помогаю с фотографом, ты уходишь с ним.

— Обойдусь без помощи, спасибо.

— Вера, ну ты это… — Бугров скривился. — Зачем ты так? Вот куда ты сейчас без меня пойдешь?

— Вход в тюрьму под Администрацией.

Выражение досады на его лице разгладилось и сменилось уважительным удивлением.

— Ну раз ты все знаешь сама, веди.

— Ты со мной? — спросила Вера.

— Опять ты… Неужели я оставлю тебя одну?

Невидимый панцирь, сковавший и Верино тело, и ее мысли, вдруг пошел трещинами, и она смогла вдохнуть полной грудью. Чтобы еще и не разрыдаться, она обняла Бугрова, и они пошли ко входу в подвал.

— Куда в итоге мы поведем Михалыча? Есть какой-то еще выход из Удоль­ска, кроме дыры в заборе?

— Нет. Самим прорезать сетку тоже не получится — никакой инструмент ее не берет. Кто только не пробовал. Дыру охраняют. Я рассчитываю, что близнецов будет штуки две-три. Но еще вчера я никак не думал, что они теперь еще и настоящими пулями стреляют. Ты должна знать: у меня против них только рация и дартс.

— Дартс? — удивилась Вера.

Бугров развел руками.

— Раньше у вас не расстреливали?

— Нет. Но и Тома раньше никогда не рассказывала о башне.

— А почему ты до сих пор никому не рассказал ни о башне, ни о директоре?

Они подошли ко входу. Бугров остановился и пожал плечами.

— Меня все устраивало.

Глава 36

Они прошли уже знакомый Вере коридор и уткнулись в металлическое полотно. Бугров нащупал выключатель. Перед глазами возникла надпись черной масляной краской «Х / Уровни 0-3».

Бугров позвонил замысловатым, как фраза на азбуке морзе, сигналом в незаметную кнопку. Какое-то время ничего не происходило, но вот послышались скрип радиочастот и лязганье ключей. Дверь открылась.

— Предъявите документы, — потребовал близнец и, ознакомившись с пропусками, засиял счастливой улыбкой.

— Номер свой скажи, — потребовал Бугров.

— Р-135, — послушно сообщил близнец.

Бугров с Верой следовали за его прямой спиной по узкому тоннелю, пока не уперлись в решетку, за которой на стульчике сидел близнец-охранник. Увидев коллегу, он разблокировал путь и сообщил свой номер: Р-134.

Справа тянулся ряд пустых клеток, уходящий в неопределенную черную даль. Все они были пустые, если не считать коек с пружинным дном. Р-134 со своей безупречной осанкой вышагивал впереди и, наконец, остановился у одной из камер. Здесь кровать была усовершенствована матрасом без простыни, и на нем лицом к стене лежал человек с пакетом на голове, накрытый синим в белую клеточку одеялом. Услышав шаги, он заворочался и, звеня колокольчиком, с трудом сел. Ноги в рыжих тимберлендах едва доставали до пола.

— Михалыч! — вскрикнула Вера.

Фотограф пошевелил головой и всхлипнул с надеждой.

— Верун?

— Это я, Михалыч! Мы за тобой.

— Верун! — всхлипнул он. — Верун, забери меня отсюда Христа ради! Я уж помирать собрался. Не бросай меня здесь!

Бугров отошел на несколько метров к темному повороту, из которого несло аммиаком, и достал рацию. Р-134 тут же направился к нему.

— Гражданин Бугров, у вас нет доступа к использованию…

Бугров уже набрал его номер и нажал черную кнопку. В голове охранника что-то щелкнуло.

— Отопри камеру. Шевелись.

— Слушаюсь, гражданин министр.

Вера развязала руки Михалыча, которые так и были связаны жалобным ковшиком, конец веревки тянулся к металлическому кольцу в стене. Пакет с головы он снял сам и беспомощно сощурился на слабый свет камерной лампочки. Вокруг заплывшего глаза темнел синяк. Вера обняла Михалыча как большого толстого ребенка.

— Тому и почтальона расстреляли, Миш, — сказала Вера. — Так что все серьезно.

— Паучий холодец, — ужаснулся Михалыч.

Бугров наблюдал эту сцену без удовольствия. Михалыч поднялся на ноги и тут же упал обратно на кровать.

— Кости будто растаяли от спячки этой, — виновато прокомментировал он.

Вера надела снятый с Михалыча пакет на голову охраннику.

— Р-134, лечь лицом к стене, — распорядился Бугров.

Вера связала близнецу руки, закрепила конец веревки в кольце, укрыла одеялом.

Бугров нажал кнопку на рации, и в голове у близнеца что-то щелкнуло.

— Все, этот в отключке.

Но тут из глубины подземелья донеслись голоса.

— Не провожайте, рядовой, — послышался знакомый сип.

Бугров сообразил первым:

— Михалыч, лезь под шконку.

Все ближе слышался стук генеральских сапог.

Михалыч прижался к стене под кроватью. Вера свесила одеяло до самого пола, присела на край матраса и положила руку на плечо выключенному близнецу, переодетому в Михалыча.

— Приветствую, коллеги, — просипел Душман, осматриваясь. — Как за­ключенный?

Бугров приложил палец ко рту и прошептал:

— Уснул. Обстановка тут располагает.

— Как у него состояние? — послушно понизил голос Душман.

Вера погладила одеяло.

— Получше. Привыкает.

Вдруг у генерала запищала рация.

— Гражданин Душный, вас вызывает сотрудница городской библиотеки № 1. Срочно.

И тут же сквозь помехи пробился высокий голосок:

— Дима, быстрее, это важно.

Душман мельком взглянул на Бугрова, плохо скрывая радость.

— Р-135, проконтролируйте тут все, — распорядился он и поспешил к выходу.

Когда шаги и звон ключей стихли, Михалыч выкарабкался из-под кровати.

Бугров покачал головой.

— Не нравится мне, что Димону звонит Муся. Надеюсь, Коромысло не рассказал ей ничего интересного для министерства горбезопасности.

Глава 37

Бугров подключился к первому охраннику и поставил ему задачу:

— Нам нужно на трамвайную остановку «Новые Курмышы». Проведи нас под землей к выходу через колодец.

Тут же подал голос Михалыч:

— Я без своего рюкзака никуда не уйду. В нем на пол-ляма оборудования!

Вера закатила глаза.

— Твой вещмешок уже в Курмышах, Потапыч. Не разводи лишней суеты, по-хорошему прошу, — пригрозил Бугров, заслужив восхищенные взгляды.

От тюремного подземелья к люкам в разных частях города вели туннели. Охранник вышагивал впереди строевым шагом и бил дальним светом из глаз в узкий бетонированный мрак. Михалыч отставал, то и дело спотыкался и падал. Его поднимали, выслушивали порцию всхлипов и шли дальше.

Наконец, близнец, пригнувшись с деревянной грациозностью, нырнул в дохнувший жаром пролом в стене. Его глаза-фары осветили оплетенную трубами камеру, такую же, как у бомжа, только никем не обжитую. В потолке виднелся полумесяц приоткрытого люка. Бугров поднялся к нему по лестнице, осторожно выглянул наружу и спустился обратно.

— Р-135, поднимись, проверь, чтобы наверху не было твоих сослуживцев. Если кто-то есть, обезвредь и приглашай нас.

Клон беспрекословно отправился исполнять команду. Прошло несколько минут, и в люк заглянуло приветливое лицо в синей фуражке. Сначала из колодца выбрался Михалыч, за ним Вера и Бугров. На лавочке остановки сидел Сократ с сумками, штативами, рюкзаком и напуганным лицом.

— Топор не забыл? — спросил Бугров дворника.

— К фотографу в спортивную положил, — ответил тот.

— Зачем мне топор? — удивился Михалыч.

— Вещь многофункциональная, — уклончиво объяснил Бугров.

Послышалось знакомое ржавое дребезжание. Из-за угла ближайшей панельки показался кособокий вагончик.

— Ну что, братиш, спасибо за помощь, дай пять, — Бугров хлопнул близнеца по послушно протянутой ладошке и достал рацию, — но, чтобы ты не переметнулся на сторону зла, мне тебя придется выключить. Без обид, братиш. Садись на лавочку.

Клон со счастливой улыбкой выполнил команду и сложил руки на коленях. Бугров подкрутил регулятор на пульте, в голове у близнеца что-то щелкнуло, и он замер с лицом, равнодушным ко всем земным страстям.

Старчески трясясь, трамвайчик прозвенел колокольчиком и остановился. Бугров подключился к вагоновожатому, благо он был единственным в городе с известным номером 001. Подключенный вагоновожатый объявил своим дикторским голосом:

— Просим всех покинуть вагон. Ради вашей безопасности не задерживайтесь, проходите на выход.

Люди засуетились и посыпались из дверей. Когда трамвай опустел, трое беглецов поднялись в пустой салон.

— Меньше всего я ожидала, что когда-нибудь в своей жизни угоню трамвай.

Бугров посмотрел на часы.

— Успеваем? — спросила Вера.

— Пока да. — ответил тот.

Вера села рядом с ним, теперь они касались друг друга плечами. Маленький мир старого вагона покачивался, как колыбель, и два плеча то размыкались, то сталкивались снова. «Все хо-ро-шо, все бу-дет хо-ро-шо», — повторяла она про себя под стук колес.

— Мужик, как тебя? Буров? — позвал Михалыч, одной рукой обнимая рюкзак, другой — штативы. — Спасибо тебе, мужик, — кивнул ему фотограф.

Бугров посмотрел на него с неприязнью. За окном поплыли сосны.

— Так, готовьтесь. Нам нужно выйти до Горбольницы, — предупредил Бугров. — Там нас могут поджидать.

Трамвай с пешеходной скоростью плелся вперед. Продребезжал колокольчик, ржавое тело трамвая дернулось и замерло. Двери разъехались. Бугров вышел первым и осмотрелся. Жестом позвал Михалыча.

И тут трамвай вздрогнул и двери поползли друг к другу, едва не прикусив уже выходившему фотографу ногу.

— Трамвай идет до станции Администрация, — объявил вагоновожатый. — В салоне опасные преступники, просьба соблюдать осторожность.

— Димон сменил код! — воскликнул Бугров и кинулся раздвигать двери руками.

Вера вцепилась со своей стороны. Двери дрожали от натуги, но не поддавались. Трамвай сипло, тембром Душмана, прогудел и тронулся с места. Бугров на ходу, Вера — изнутри, продолжали давить на старческие суставы, и наконец одна дверь отвалилась и скатилась по ступенькам на землю.

— Прыгай! — крикнул Бугров Вере.

Трамвай, до этого плетущийся, как бабка, вышедшая покормить во дворе бездомных кошек, вдруг резво понесся, подпрыгивая на неровных рельсах.

— Вставай лицом вперед и прыгай спиной назад! — кринул Вере Бугров.

Воздух просвистел в ушах, бледные стволы сосен наклонились, мгновение — и она приземлилась на ноги и упала вперед, на колено и руки. Подбежал Бугров, приковылял Михалыч.

— Скоро клиника с психами, — сказал Бугров, — от нее нам направо.

Уже показался бокс остановки «Горбольница № 1», и тут со стороны больницы послышались радиопомехи, загорелась линия маленьких фонариков.

— Адский череповец, — пробормотал Михалыч.

Прорисовались размытые туманом фигуры. Они надвигались, буравя мутный воздух светящимися глазами. И держали в руках волейбольную сетку!

Трое беглецов попятились в сторону забора и выхода. Теперь неразборчивые переговоры по рации послышались впереди за остановкой. И оттуда надвигалась линия клонов.

— А че они с сеткой? — проскулил Михалыч.

Вера потянула Бугрова за руку.

— Бежим!

Но тот достал из кармана дротик для дартса и прицелился.

— Брось, ты не попадешь! Надо бежать! — зашипела Вера.

— Фуражка мешается, — пожаловался Бугров, и его рука клюнула воздух, как птичья голова на длинной шее.

В следующую секунду майор, прямой, как крышка гроба, рухнул на спину. Из-под козырька его фуражки торчало красное оперение дротика.

Забор, и с ним выход, были уже близко. Впереди показалось голубое пятно — те самые свежепокрашенные доски, запирающие портал в большой мир.

Вдруг твердь под ногами исчезла. Все трое на миг стали невесомыми.

Глава 38

Беглецы огляделись вокруг. Новым местом дислокации оказалась свежая яма. Отвесные стены уходили высоко вверх, упираясь в облако.

Вера посмотрела на руки: ногти были черные. Падая, она хваталась за какие-то корни, в итоге съехала, как на горке в аквапарке, вместе с грунтом. Она вгляделась в белую пелену, и тут ей на лицо приземлилась снежинка. За ней, медленно кружась, спускалась еще одна. Вера поймала ее на грязную ладонь.

— Юра, смотри! Началось?

Тот смотрел не на снежинку, а Вере в глаза. Так, как будто она была дифференциальным уравнением, которое надо решить.

— Я тебя вытащу отсюда. Все равно вытащу.

— А как ты этого, усатого, вырубил? — Михалыч смотрел на Бугрова с уважением.

— У них есть кнопка, очень маленькая, ее можно только иголкой деактивировать, если попасть. Они ее козырьком закрывают. Но от меня такой ерундой не спастись, — к нему на мгновение вернулся прежний самодовольный вид, что заставило Веру улыбнуться от нежности.

— Майора важно было выключить — без него рядовые близнецы могут только по инструкции, — добавил он.

Тут сверху послышалась короткая трель велосипедного звонка.

— Коромысло! — обрадовался Бугров.

Все трое внизу вытянули шеи, всматриваясь в рыхлую крышку тумана. Из него выглянула голова в большой фуражке.

Несколько мгновений стороны выжидали, молча ненавидя друг друга. Первым сдался Душман.

— Добились? Нравится?

— А что в Душанбе? — откликнулся Бугров. — Почем сейчас помидоры?

— У тебя не получится своим цинизмом меня спровоцировать, — Душман улыбнулся, как Будда. — Я всегда знал, что ты враг, Бугров. Даже директора ты смог обмануть. А я чувствовал! Поэтому и сумел тебя предотвратить, понимал, куда ты направишь свой вектор.

— Моему вектору льстит столь пристальное внимание, — поблагодарил Бугров.

Рядом с Душманом показалось заплаканное личико.

— Муся… — покачал головой Бугров. — Муся, как так?

— Ты думал, я позволю тебе соваться в аномалию? Ради… ради минутной ерунды ты легкомысленно рискуешь всем! Нам тут оставаться. Как ты не понимаешь?

— Вот именно потому, что нам тут оставаться, и нельзя соглашаться на все, что подсунут! Тому с Почтой убили, куда дальше?

Муся распрямила худенькие плечи, ее голос переменился, став тверже.

— Родина в опасности, значит, нужны жесткие меры. Я доверяю нашему директору. Только он защитит нас от врагов и заговорщиков.

— Муся, нет никаких заговорщиков! — возопил Бугров. — Снежинки эти директор сам рисует!

Библиотекарша переглянулась с генералом и посмотрела на Бугрова с сочувствием.

— Юр, ты под влиянием. Ну как директор может рисовать по всему городу, когда он в Центре? И зачем? Логика где?

— Директор переодевается в бомжа! А живет в башне, и Центра никакого не существует!

Муся снова глянула на Душмана. Тот развел руками, мол, я же тебе говорил.

— Юр, тебе просто надо очиститься от влияний. Какое-то время необходимо быть изолированным от всего. Потом сам мне спасибо скажешь.

Бугров не стал больше спорить и спросил только:

— Муся, Коромысло в порядке?

— Этот тоже далеко не уйдет, — ответил вместо библиотекарши Душман. — Я бы вас, подонков, тут живьем закопал, — он взрыхлил носком сапога землю, и комки полетели на головы пленников. — Но директор требует потерпеть: нужно, чтобы народ увидел публично, что предательство не избегнет наказания за все. Стену как раз пока не демонтировали. Загляни напоследок в свою черную совесть, Бугров.

— Что значит, напоследок? — переспросила библиотекарша.

— Идем, Муся, мне еще Коромысло надо найти, — Душман обнял ее за плечи и потянул от края ямы.

Между тем, крохотные белые парашютисты все прибывали. Бесшумные, медленные и неотвратимые, они скользили, оседлав невидимые воздушные серпантины и десантировались кто на пленников, кто на землю.

Сверху донеслись крики. Слов было не разобрать, но интонации прорывались нецензурные. К этому добавилась нарезка из звуковой дорожки органов горбезопасности: «Предъявите докумен…», «Нарушаем?», «Оскорбление органов при исполне…». Затем вступила партия треска, хруста и металлического звона. Прояснились отдельные фразы солирующего мужского вокала: «Физкульт-привет, тварь ядовитая», «Да, нарушаю!».

— Лысый? — с сомнением озвучил догадку Бугров.

На краю ямы возникла внушительная фигура, увенчанная лысой головой. Фигура опиралась на ноги в обвислых трениках, заправленных в красные шерстяные носки разной длины, а в руках держала металлическую решетку с себя ростом.

— Фаза! — чуть не запрыгал от радости Бугров. — Ты это откуда спер? — спросил он про металлолом в руках товарища.

— Да я это, с окна психушки снял. — Лысый лег на землю и спустил железяку в яму на вытянутых руках. — Цепляйтесь. Кто первый?

— Как там братишки наверху? — спросил Бугров.

— На больничном. Постельный режим.

Михалыч по-обезьяньи вскарабкался наверх, а там повалился без сил ничком, придавленный своим панцирем на пол-ляма. Вера доставила на поверхность сумку с топором и осмотрела открывшуюся сцену с поверженными близнецами. Некоторые были свалены в кучу под перевернутым боксом остановки, другие застыли в странных позах.

— Смотри, Верун, выход-то близко совсем, — показал Михалыч на проступающие в тумане голубые доски, за которыми спрятана та самая злополучная дыра.

— Иди пока руби забор, — посоветовала ему Вера и отдала сумку с топором.

Бугров, наконец, выкарабкался наружу. Фаза отпустил решетку, и она съехала вниз.

— Душман проезжал мимо с Мусей на велике, — начал он объяснять свое появление. — На велике Коромысла! Я ему говорю: ты бы хоть после всего… — Фаза швыркнул, — хоть после всего постыдился бы красть транспорт у человека. А он говорит, человек этот помогал предателям, так пусть, мол, к своим в яму и отправляется, а там велосипед не нужен. Ну я сразу понял, какая яма и что вы попались, видел, как Фуражки тут рыли. А потом еще, прикинь, он на носки мои показывает и с такой усмешечкой говорит, мол, носки у меня, как у клоуна. А их Тома связала! Тома!

Бугров осторожно похлопал его по плечу.

— Лысый, в этих носках чувствуется вкус и знание моды. И ты тут нормально прибрался, — оценил Бугров, озираясь на выключенных близнецов. — Я считаю, второй раз никто твои носки не обидит.

— А я это, рельсой этих, — у его ног действительно покоилась железяка. — Если попасть им по фуражке, они выключаются. А Душмана запер у себя в гараже, пусть подумает.

Вокруг, лунатично озираясь, бродили пациенты клиники, вылезшие из окна, лишенного решетки.

Со стороны забора донесся стук топора.

— Вера, — Бугров посмотрел на нее таким взглядом, каким прощаются на перронах. — Идем к фотографу. Нельзя медлить.

— Я остаюсь, — Вера четко выговорила каждый слог, сдерживая гнев.

— Зачем? — Бугров схватился за голову. — Посмотри, что тут творится!

— Хочешь, чтобы я ушла, тогда и ты со мной.

— Хорошо, и я с тобой. Просто делай что я говорю. Не спорь.

Тут послышалось лязгающее ритмичное рычание.

— Пацанва, нам хана, — заметил Фаза.

С каждой секундой грохот приближался и свирипел, пока резко не смолк. Вера с Бугровым повернулись к прибывшему вагону. В трамвайных окнах, как в витринах, выстроились близнецы, ожидающие очереди на выход. Целая рота Синих Фуражек с одинаковыми красивыми лицами. Из дверного проема, оставшегося без дверей, с выправкой полководца вышел бомж, держа в руках рацию.

У бомжа за спиной из-за угла клиники вывернул Шприц с портфелем. За Шприцем показались три санитара почему-то с креслами. С противоположной стороны от трамвайной остановки к яме семенила бабуля с ведром.

Бомж повернулся вполоборота к вагону и загреб рукой воздух, призывая близнецов выходить. Те повалили наружу парами, обходя переодетого директора с двух сторон и буравя туман фонариками глаз. У каждого на поясе висела кобура. Бомж скомандовал в рацию:

— Психи мешаются, отстреливаем. Людей брать живыми.

Фаза толкнул Бугрова локтем.

— Бомж приказы раздает, смотри-ка. Че происходит?

Снежный десант в это время ускорился. Пушистые кристаллы теперь спрыгивали с облака один за другим, и, не тратя времени на кружение, пикировали по прямым, оседая на мертвой траве.

Вдруг шуршащая под сапогами Фуражек тишина растрескалась на грохочущие куски. И еще раз. Двое пациентов в пижамах рухнули в заснеженную траву. К одному из убитых подбежала бабуля и взвала:

— Ой, что же это?

И тут все остановилось, словно кто-то нажал на паузу.

Глава 39

Снежинки замерли там, где их застало мгновение, как приколотые энтомологом. Бабуля окаменела в неудобном полусогнутом положении. Закатив глаза, замер бомж, недовольный ее появлением. Застыл Фаза, потянувшийся за рельсой. Завис над землей пациент клиники, спрыгивающий с перевернутого бокса остановки. Как восковые фигуры, окоченели прибывшие на трамвае близнецы, синхронно вытянувшие по уставу ноги в строевом шаге. Едва различимый сквозь туман Михалыч тоже оцепенел.

Но Вера с Бугровым двигались без каких-либо затруднений. К ним как ни в чем не бывало с приветливой улыбкой подошел Шприц. Следовавшие за ним по пятам санитары, похожие друг на друга, словно братья, с ненормально счастливыми лицами расставили кресла, встав позади них.

— Присаживайтесь, — пригласил доктор Веру с Бугровым.

Вера попробовала разогнать снежинки, но они не шелохнулись, проходя сквозь ладонь с холодным покалыванием. Бугров, оторопело наблюдая за этим, спросил:

— Что происходит, Гриш?

— Да вы садитесь, отдышитесь, — Шприц уселся сам, поставил портфель рядом и гостеприимно указал на два других кресла.

— Благодарю покорно, но мы спешим, — Бугров взял Веру за руку и потянул к забору.

Санитары с неуместными улыбками преградили им дорогу. У Веры все похолодело внутри. Так вот, значит, как писатель и все остальные попали в эту страшную клинику?

— Нет нужды торопиться, Юр. Времени у нас сколько угодно, — доброжелательно улыбнулся доктор. — Я остановил мгновение.

Бугров бросил на него подозрительный взгляд.

— Признаюсь, Гриша, происходящее ставит меня в тупик, — и Бугров развел руками, оборачиваясь вокруг. — Хочешь сказать, ты как-то причастен к этому?..

Шприц сплел пухлые пальцы, очки его поймали какой-то блик и стали непроницаемыми, скрыв глаза.

— Да, — он застенчиво пожал плечами. — Управление временем — одна из моих компетенций.

Протяжный звук «Э», кстати, из его речи куда-то пропал. Черты лица держались на месте.

— Между нами приматами, фокус весьма эффектный, — оценил Бугров. — Но мы с гражданкой Примаковой сейчас немного заняты. Спасибо, что заморозил тут все, но, может, скажешь подвинуться своим… — Бугров кивнул на толстяков в белых халатах, — а мы пойдем по делам.

— Юра, я остановил течение настоящего не для развлечения, а для того, чтобы не тратить оставшееся вам время. Чтобы мы могли в спокойной обстановке обсудить условия эвакуации в Центр.

— В спокойной обстановке? — Бугров даже потер ухо, будто был глуховат.

— В Центр? — переспросила Вера.

— Именно, — подтвердил доктор. —  Я являюсь представителем Центра в городе Удольск, в мои полномочия входит эвакуация ядер материализаций определенного типа. Присаживайтесь, прошу вас, — и Шприц в который раз радушно повел пухлой ручкой, указывая на кресла.

Вера с Бугровым переглянулись и все же приняли приглашение. Самое удивительное было в том, что псих, начавший прыжок с минуту назад, по-прежнему висел в воздухе, а снежные хлопья зависли, как в какой-нибудь трехмерной программе.

— Вы имеете в виду областной центр? Тюмень или Челябинск? — спросила Вера. — Москву?

Но Шприц нетерпеливо помотал головой.

— Нет, конечно. Центр — это нечто принципиально более высокого порядка. Я говорю об ином существовании во времени и пространстве, о возможно­стях для прогрессивного развития ядра, о выборе материализаций…

— Допустим, — вставил опять Бугров, — но на что нам сейчас сие? У нас тут стреляют, какое уж тут иное существование.

— Вот именно, Юра. Только иное вам и осталось. Речь идет об утрате ваших текущих материализаций.

— Вы имеете в виду, что мы можем погибнуть? — уточнила Вера.

— Не совсем, — повернулся к ней Шприц. — Я не говорю о вероятностях, я говорю о прямой перспективе реальности. Без эвакуации ваши материализации будут уничтожены через несколько минут после того, как я выведу нас из этого мгновения. Да, вы погибнете, если так понятнее.

Повисла пауза.

— Но почему бы вам не эвакуировать нас просто за пределы Удольска? — спросила Вера. — Мы сами доберемся до ближайшего города.

— Вера, дорогая, Юра в принципе не может выйти отсюда, для него нет другого трехмерного пространства, кроме удольского.

— Что я тебе говорил? — Бугров глянул на нее и, коротко выдохнув, махнул в сторону едва голубеющих вдалеке крашеных досок, закрывающих дыру в заборе. — Гриш, ну пусть хотя бы она выйдет. Пока заморожено, никто ее не тронет. Дай ей уйти.

— И это невозможно. Мы находимся между микрочастицами времени, то есть никогда. Что бы вы сейчас ни делали, вы вернетесь в тот же момент и ту же точку пространства, из которой я вас позаимствовал для этого разговора.

— Предположим, — Бугров сел прямо. — И как мы переместимся в твой Центр?

Шприц немного сконфузился и указал на свою клинику.

— Переход в моем кабинете.

— Что? — прищурился Бугров. — Ты издеваешься? Так и говори, что хочешь упечь нас в свою богадельню!

Вера задержала дыхание, будто воздух мог исчезнуть и этот глоток был последним.

Шприц заметил, что только напугал своим предложением.

— Я понимаю, что все выглядит несколько тревожно. Но, поверьте, — он сплел розовые пальчики и покачал ими, словно умоляя, — если бы у меня была цель навязать вам какое-либо решение, это не составило бы труда и без манипуляций со временем. И кресла, согласитесь, тоже не понадобились бы. Но я, как видите, принял меры для комфортной беседы, а не для применения насилия.

— За кресло спасибо, конечно, — Бугров погладил подлокотник. — Но я тебе как антрополог антропологу скажу: твои сотрудники за спиной нивелируют весь комфорт. Отошли их подальше, тогда и поговорим.

Шприц прикрыл глаза в знак согласия. Санитары дружно вышли из-за кресел. Переваливаясь с ноги на ногу, они пересекли трамвайные рельсы и остановились, сбившись в кучку, почти у самого здания клиники. Бугров уселся поудобнее. Вера тоже провалилась в кресельные подушки и почувствовала, как все ее тело гудит от напряжения.

— Значит, говоришь, «эвакуация», — вернулся к теме разговора Бугров. — И за какие заслуги нам такая честь?

Доктор достал из портфеля папку на тесемках, а из нее в свою очередь вынул покрытый машинописным текстом лист бумаги.

— Осталось внести личные данные, — Шприц указал пальцем на пустую строчку и зачитал: — «Имярек установил(а) прямой доверительный контакт с ядром своей материализации».

— А на человеческом? — попросил перевести Бугров.

Шприц положил руки с приказом на колени.

— «Материализацией» в документации Центра называют собственно человеческую особь. «Контакт с ядром» в просторечии может именоваться, скажем, «моральной ответственностью, или еще проще — «совестью».

— А как вы определили, что мы этот контакт установили? — спросила Вера.

— «Имярек сделал выбор, имеющий высокую значимость, несмотря на агрессивное давление обстоятельств, сознательно подчиняясь импульсам иррационального сектора своего «Я», — снова обратился к бумаге Шприц и пояснил: — Бывает, что выбор совести обходится дорого. Но такая стратегия в перспективе всегда оказывается более выгодной, даже если сопряжена с потерями. При реальных угрозах утраты материализации учитывается и пассивная верность своему ядру. Человеческая особь в таких случаях тоже может сохранять самоуважение, этого достаточно.

— Самоуважение… — повторила Вера и повернулась к Бугрову. — Теперь ты понимаешь, почему я не уйду без тебя? И почему я должна была сделать для Михалыча все, что могу?

— Вот, — торжествующе указал на нее пухлым пальцем Шприц, — это и есть контакт со своим ядром. Все очень индивидуально. Каждый сам чувствует этот минимальный уровень…

— Хорошо, уговорил, мы как-то почувствовали этот уровень, — перебил его Бугров. — Скажи лучше, если мы примем предложение, что дальше?

Шприц похлопал по документу, лежащему у него на коленях.

— Ваше решение не будет иметь обратной силы. В Удольске вас заменят ваши эманации.

— Что нас заменит? — переспросила Вера.

— Эманациями мы называем упрощенные копии оригинальной материализации. Вот, например, санитары — это мои эманации, а пациенты клиники — это эманации материализаций, переведенных в Центр по такой же схеме, какую я вам предлагаю. Поэтому вам не нужно беспокоиться о писателе или других пациентах. Они перемещены в Центр и прекрасно себя чувствуют.

— Вы хотите сказать, что ваши пациенты — не живые люди, а что-то вроде голограмм? — выдвинула свою версию Вера.

— Нет, применяется совершенно другая технология. Копии — это самый близкий синоним.

— А Тома с Почтой? Они в порядке? — спросила Вера. — Тоже скопированы?

Шприц развел ладони и покачал головой.

— И Тома с Почтой, и другие жертвы — мертвы, они не были эвакуированы и, соответственно, заменены эманациями. Их ядра должны начинать с нуля в новых материализациях. Так же и ваши, если погибнете здесь.

— А если эвакуируемся? — снова спросил Бугров. — Сохранятся наши материализации в твоем Центре? Гарантируешь?

— Нет, в Центр перемещается только ядро, зато оно сохраняет достигнутый уровень. Без эвакуации утрачивается и приобретенный опыт, а это замедляет и общую динамику мироздания…

Вера посмотрела на Бугрова. Он придвинул свое кресло поближе к ней и взял ее руку в свою.

— Что думаешь? — спросил он ее.

Все это было настолько невероятно, что мозг не справлялся.

— Если ты согласен, наверное, я бы рискнула, — сказала Вера неуверенно. — К тому же любопытно.

Шприц в это время смотрел на них с некоторым беспокойством.

— То есть вы оба готовы принять предложение?

— Сначала хотелось бы побольше узнать о том, что нас ждет на новом месте, и изучить этот твой документ. — Бугров протянул руку за распечаткой.

— Видите ли, есть один нюанс. — Доктор немного замялся. — Мы можем эвакуировать только одну особь за один раз.

— Что? — сморщился Бугров. — Зачем тогда вообще мы тратим время на этот разговор?

— Не беспокойтесь о времени, прошу вас. Как только пожелаете, я вас верну ровно в то мгновение, которое сейчас длится.

— Но почему вы нам сразу не сказали? — Верин голос задрожал от гнева.

— Я отвечал на ваши вопросы, этот вы не задавали. И послушайте, ведь лучше хотя бы одному спастись, я просто обязан предложить вам обоим такую возможность. Вы сами можете выбрать, кому из вас это нужнее.

— Так давай на этой неделе отправим Веру, а меня на следующей?

— Вынужден повторить, что оставшаяся материализация будет уничтожена.

— Вы утверждаете, что бы мы ни выбрали, хотя бы один из нас все равно сейчас умрет? — уточнила Вера.

— Да! — воскликнул Шприц. — И я хочу, чтобы хотя бы один из вас жил!

— Приятно, что ты разрешаешь нам выбрать, кому стать клиническим идиотом, а кому убиться. — Бугров посмотрел на доктора. — Но у нас другие планы. Так что спасибо за предложение, Гриш, но как-нибудь в другой раз.

— Вы не понимаете, — Шприц покачал головой.

— Мы собираемся поехать вдвоем на море. Поэтому сами как-нибудь эвакуируемся, — сказала Вера.

Шприц вытер пальчиком уголок глаза под очками и спросил твердым, но неестественным голосом:

— Это ваше окончательное решение?

Вера с Бугровым кивнули.

— Что ж, ваше право.

Глаза доктора покраснели и — что это? На них действительно выступили слезы!

— Должен уведомить вас также, — щеки его пошли красными пятнами, — что информация о нашей беседе полностью сотрется из вашей памяти, как только вы выйдете из текущего мгновения.

Он снял очки, вытер глаза платком и высморкался.

— Да уж не расстраивайся ты так, — посочувствовал ему Бугров. — Рано еще нас хоронить. Спасибо за твое предложение, но нам пора.

Шприц опустил глаза и ссутулился, от чего стал еще круглее.

— Ребят, может, посидим еще, — вдруг предложил он. — Не часто мне доводится вот так по-дружески с кем-нибудь поболтать.

Вера с Бугровым уставились на него с удивлением.

— Может поужинаем? Может, хотите выпить чего-нибудь?

— Выпить? — не без интереса переспросил Бугров. — Вер, ты как?

— Я? — Вера задумалась на мгновенье. — Да, можно и выпить. И… у меня еще столько вопросов осталось...

— Что ж, мы всецело за, — согласился Бугров. — Куда изволишь пригласить?

— Отлично, — Шприц потер пухлые ладошки. — Никуда идти не нужно, нам все принесут. Чего изволите?

Глава 40

Санитары принесли круглый стол. Один явился с глубоким фарфоровым блюдом, кувшином с водой и белоснежными полотенцами.

— Прошу вас, можете помыть руки, если желаете, — пригласил Шприц Веру и Бугрова.

С рук в белое блюдо текла черная вода. Полотенца были нежнейшими на ощупь и горячими, словно только что из-под утюга.

Скоро явились закуски.

— Отведайте, будьте любезны, гусиной печени с черничным мармеладом, — подкладывал очередной кусочек доктор. — Или вам, Вера, нравится более легкая пища? Желаете анчоусов? Может ложечку ризотто с пьемонтским трюфелем? Тогда позвольте предложить вам вот этого белого вина.

— Так, значит, вы направлены с миссией из Центра? — начала Вера разговор.

— Пожалуй, да, можно назвать это в некотором смысле миссией, — застенчиво улыбнулся Шприц. — Но на самом деле все несколько прозаичнее. В мои обязанности входит, не вмешиваясь, наблюдать за процессами, фиксировать происходящее и, что самое приятное, при появлении ядер категории «+1», вот, как сейчас, предлагать и организовывать эвакуацию. Кстати, не объедайтесь, вас еще ждут горячее и десерт, — напомнил он.

— Категория «+1» — все о той же связи с так называемым ядром, я правильно вас понимаю? Когда мы делаем сложный выбор, подчиняясь… — Вера положила в рот мясо и прикрыла глаза от удовольствия.

— …подчиняясь своему внутреннему голосу, — помог ей Шприц, — или голосу совести, если избегать юридических формулировок. Этот навык представляет немалую ценность для эволюции Мироздания. О да, это не пища, это поэзия, — изрек он, глядя, как Вера смакует блюдо.

— И в чем же мирозданию польза от нашего внутреннего голоса? — спросил Бугров, помахав под носом бокалом с вином перед тем, как пригубить.

— Сопротивление энтропии, — ответил Шприц и оглядел присутствующих. — Смерть всегда побеждает жизнь количественно. Деструктивные процессы запускаются сами, а для созидательных необходимо потрудиться. Если ничего не делать, всегда становится хуже. Мы должны сопротивляться разрушению. Поэтому Центр заинтересован в появлении и сохранении таких, как вы. Центр заинтересован в вас.

Все помолчали, переваривая информацию, ягненка и лобстера.

— Мироздание в нас заинтересовано, — поправил доктора Бугров, подумав.

— Да, — подтвердил Шприц. — Центр выступает на стороне жизни.

Вера только сейчас обратила внимание, какая стоит тишина. Вокруг стола не раздавалось ни дуновения, ни шороха.

— А почему ты не эвакуировал Тому с Почтой, а? — спросил Бугров.

— Ни Тома, ни тем более почтальон не достигли минимального уровня, который позволяет осуществить эвакуацию. Тома уже приближалась к этой ступени, но, увы, не успела на нее подняться.

Вера снова вспомнила украденный из сейфа «Реестр трапатриантов» и чуть не задохнулась от волнения:

— А как я оказалась в списке? Кто мог предвидеть, что мы с Михалычем окажемся здесь? Или подстроить?

— Вы только не волнуйтесь, Вера, — Шприц успокаивающе погладил воздух ладошкой, — Центр никак не влияет ни на какие события, включая ваше, Вера, появление в Удольске. Это сложно объяснить, но Центр некоторым образом не только везде, но и вовне, и, можно сказать, над мирозданием. И поэтому нам известно все.

— Что «все»? — спросил Бугров.

— И прошлое, и будущее. Все. И везде.

Вера с Бугровым помолчали, пытаясь понять сказанное.

— Получается, ты всегда знал, что Вера здесь появится, — подумал Бугров вслух. — И тебе известно, поймают нас или нет, посадят или расстреляют? Известно?

— Да, совершенно верно.

— То есть ты знаешь, что она, — Бугров указал на Веру, — она сейчас умрет?

— Наконец-то ты меня понял. И она, и ты. Именно это я и говорю все это время.

— Ты знаешь будущее и ничего не делаешь, чтобы предотвратить его?

— За любое вмешательство в ход событий Центр вычитает из существования моей текущей материализации 30 земных лет. И никакое влияние не может гарантировать развития истории в желаемом кем-либо направлении…

Вера слышала их с трудом. Ее пульс грохотал так, что она буквально ощущала удары — каждый стучал ей в виски, как в стену.

Бугров вскочил из-за стола.

— Вера, идем, — он потянул ее за локоть и замахал рукой, призывая и Шприца встать. — Где этот твой переход в Центр? Какой номер у твоего кабинета?

Вера смотрела на Бугрова и не трогалась с места.

— Поднимайся, — он потянул ее сильнее. — Идем на эвакуацию.

— Юра, — Шприц остановил его жестом, — надо сначала заполнить и подписать бланк приказа.

Бугров отпустил Веру и вытянул руку к доктору.

— Доставай этот чертов бланк, дай чем писать. Есть у тебя ручка?

Шприц принялся рыться по карманам.

— Так, где-то была у меня ручка, точно была.

— Что значит «точно была»? — повысил голос Бугров. — Вера мирозданию нужна, а ты ручку забыл?

Вера знала, что ни в какой Центр она не собирается. Но дело было даже не в этом. Она что-то упускала. Ручка все не находилась, и это было подсказкой. Но Вера никак не могла ухватить ускользающую от нее мысль.

Пока доктор исследовал темные глубины своих карманов, на стол приземлилась синица. Старая знакомая. С белой головкой. Она прошлась между тарелками, выбирая лакомство, и уселась на стакан доктора с недопитым виски.

Вера машинально хотела прогнать ее, но остановилась — синица тоже была подсказкой. Она наклонилась над золотистой жидкостью, сделала глоточек и, недовольно помотав головкой, улетела, не закусив.

Шприц нашел ручку и осмотрел стол — втиснуть бумагу среди угощений было некуда. Бугров выхватил документ у доктора, сдвинул тарелки и бокалы так, что они с грохотом повалились на землю, расплескав содержимое, положил на освободившееся место приказ.

— Какое у Веры отчество? — спросил он у Шприца.

— Александровна, — помог ему тот и покачал головой, оглядывая разрушенную сервировку. Его бокал устоял. Он поднял его, чтобы сделать глоток, но в последний момент остановился и, прищурившись, достал плавающую на алкогольной глади соринку.

— Это синица перышко обронила, — доложила ему Вера.

Бугров уже вписал Верины данные, распрямился и положил руку на листок, словно охраняя его.

— Ты должна жить.

— Синица, — сказала Вера.

— Что «синица»?

— Обронила перышко в стакан.

Шприц и Бугров молча смотрели на Веру.

— И ручка, — Вера перевела взгляд на доктора. — Вы не знали, в каком кармане она найдется. Вы не знали, что синица обронит перо. Вы остановили мгновение, но она летает!

— Вера, — сморщился Бугров, — это все неважно.

— Он не знает всего будущего! — Вера подошла к Бугрову ближе. — Он не всемогущ. Он допускает ошибки. Какая-нибудь мелочь может просочиться и все изменить!

— Может изменить, а может и нет. Он знает все о тебе, а на синиц мне плевать. Он сказал, что ты сейчас умрешь — а это тебе не перышко!

Вера положила ему ладони на плечи и заглянула в глаза.

— Послушай, это наше будущее, мы не имеем права отдавать его никому.

Бугров страдальчески сморщился.

— Нет, даже не думай, я не позволю тебе рисковать жизнью.

И он протянул листок доктору. Тот кивнул.

— Что ж, Юра, я рад, что ты сделал такой выбор. Он соответствует категории «+1». Вы оба заслуживаете перемещения в Центр. — Шприц приветливо улыбнулся им обоим. — Мне жаль, что место только одно.

Вера выхватила бумагу и порвала ее. Бугров только вскрикнул.

— Ну что ж, — грустно улыбнулся Шприц. — Ваше право.

Снежные хлопья поползли вниз.

Глава 41

— Сюда! Бегите сюда! Я дыру прорубил, бежим!

Это кричал Михалыч.

— Уходи! — заорала ему Вера что есть силы, тоже размахивая руками, будто это помогло бы прогнать его. — Проваливай!

Санитары, неизвестно зачем притащившие кресла, уже уносили их обратно в сторону мрачного силуэта клиники, оставив одно, на которое уселся Шприц. На фоне происходящего его круглая фигурка, словно устроившаяся смотреть телевизор, выглядела совершенно дико. За его спиной показалась Муся.

Бугров глянул на часы и схватил Веру за руку.

— Бежим, пока не окружили!

— Держи их! — завопил бомж, указывая вытянутой, как у памятника Ленину, рукой на пятящихся Веру, Бугрова и Фазу. — Держи их! Лови! — повторил он, пытаясь придать голосу твердость, но дал петуха.

Близнецы бросили направление, заданное на окружение ямы и, словно прикрепленные невидимыми нитями к Вере с Бугровым, потянулись в их сторону, поднимая прямые, как на параде, ноги. Фаза приготовился встретить их рельсой, но без прежнего задора. Из-под их фуражек зловеще светились фонарики.

Бугров метнул дротик в ближайшего близнеца, и тот, со словами «Нарушаем», упал на пятую точку. В мутном воздухе мелькали кулаки и сапоги. Кто-то схватил Веру со спины и куда-то поволок. Она лягалась, кусалась и орала, наконец выкрутилась и отпрыгнула подальше. Обернулась — оказалось, это был Михалыч. Он тоже что-то кричал. Вера попятилась, призывая его убраться к чертям, но запнулась о чье-то тело, вскочила. Фаза лежал ничком в снегу, и двое Синих Фуражек заматывали ему веревку на шее. Остальные облепили Бугрова. Вера прыгнула на спину одному из них и вцепилась ему в лицо — под ногтями оно ощущалось до отвращения человеческим.

Железные руки подхватили ее под мышки, проволокли несколько метров и поставили на колени. Бугрова поставили рядом, им обоим затянули на шеях веревки с колокольчиками. Коленям было мокро и холодно. Вера не могла сдержать дрожь. Она попыталась отодвинуться хоть немного от ямы, но ее потянули за ошейник. Она закашлялась.

У Веры в голове было странно пусто. Только два вопроса болтались там, как в вакууме: ушел ли Михалыч и как бы коснуться руки Бугрова. Он был совсем рядом, но не хватало половины шага, чтобы дотянуться до него.

Крупные, как мотыльки, хлопья скользили вниз. Стерильно-белые, точно дырки в реальности. Подальше у трамвая, укрытого рогожкой снега, так и стояло кресло, в котором до этого сидел Шприц. Сейчас он неторопливо приближался, чтобы, видимо, составить компанию бомжу, который как раз навис над Верой и Бугровым. Шприц вел на веревочке пациента, а тот, в свою очередь, выступал на четвереньках. Это был писатель.

— Я устал, — вдруг заявил бомж и вытер лоб рукавом, — что вам еще надо, а? — махнул он рацией на Бугрова. — Я вам отдаю лучшее, что у меня есть. Квартиры лучшие, еду лучшую самую. Как ты мог?

— Гражданин директор, я виноват, — подал голос Бугров и кивнул на Веру. — Отпусти ее, а?

— Куда отпустить? Чтобы она потом что? Она же против! Против! И ты, как ты мог? Кому доверять? Чему? Я вам все, у меня и нет ничего лучше, а вы…

Он что-то нажал на своем приборчике, и Синие Фуражки, удерживающие за веревки Веру и Бугрова, приставили к их вискам ледяные дула.

Шприц взирал на все это с похоронным лицом, удерживая рвавшегося с поводка писателя. Но Муся, так и жавшаяся к его круглой фигуре, увидев пистолет у головы Бугрова, заскулила:

— Григорий Мстиславыч, что это творится? Что себе бомж позволяет?

Откуда-то сбоку выпрыгнула бабуля и принялась колотить бомжа скрипучим ведром, призывая его прекратить хулиганить.

— И вы, мама, против меня! Я и так один, еще и вы! — бомж схватил ведро за дужку, отобрал его у бабули и швырнул в яму.

— Ирод ты, Лаврентий, — повисла на нем старушка, — остановись, убивец!

Она вцепилась в его бороду и оторвала ее.

Бомж отскочил и попятился, ощупывая подбородок и затравленно озираясь. Бабуля снова атаковала и вцепилась ему в щеки. Бомж завизжал, отталкивая ее, но она не отставала, норовя выхватить рацию. Бомж поднял руки, пытаясь защитить приборчик. Бабка в это время дернула с силой вторую кожу с его лица, содрала ее и угрожающе потрясла ею перед открывшимся публике настоящим носом. Все это заняло какие-то секунды.

Без маски оголилось бледное беззащитное лицо с портретов. Директор за­крыл его руками и затопал ногами.

— Мама! — заорал он и замолк, сжал дрожащие губы. — И вы!

— Григорий Мстиславович, как же это? — Муся трясла доктора за плечо. — Кто это? Директор же в Центре!

В это время писатель сорвался с поводка и рванул к Вере.

— Психи не должны! Я приказываю, приказываю! — завизжал директор, сжав кулачки.

И хотя неясно было, что он приказал, близнец, удерживающий Бугрова, отвел дуло от его виска и направил на писателя. Бабуля прыгнула, заслоняя несчастного, как вратарь ворота. Раздался выстрел.

Старушка лежала на земле, раскинув руки. В ее пальтишке под лацканом чернела мокрая черная дыра. Маленькое сморщенное лицо ее побелело, и поэтому особенно яркой казалась струйка, потекшая из бесцветных губ. Директор кинулся к ней, упал рядом на колени. Она смотрела удивленно и силилась что-то сказать, но ее рот наполнился кровью, а губы не слушались. Ее глаза остекленели.

Директор вскочил и схватился за голову. Слезы лились из его глаз, как из двух открытых кранов.

— Что же это, а? — он обвел взглядом всех присутствующих. — За что?

Он бережно, как котенка, поднес к груди перемазанную кровью рацию и с любовью посмотрел на нее.

— У меня ничего не осталось, только красная кнопка, — но вдруг резко поменялся в лице и подскочил к стрелявшему близнецу. — Идиот!

Директор отобрал у клона пистолет и навел дуло на лоб Бугрову сам.

— Гражданин директор, ты зря это, — сказал тот неуверенно. — Так ведь только ухудшится все. Подумай.

За спиной Шприца заскулила Муся. Рука директора затряслась. Он медленно отвел пистолет от лица Бугрова и приставил к своему виску.

— И это не надо, не надо, — Бугров вытянул ладони и надавил ими на воздух, словно пытаясь на расстоянии схватить директора за руку. — Пойдем лучше посидим, поплачем вместе, а? Не надо больше стрелять сегодня.

Директор опустил пистолет пониже, скосил на него глаза, будто ждал совета.

— Давай все по домам пойдем. Что-то пока еще можно наладить, — продолжал напевать Бугров, одновременно помавая руками уже немного ниже, будто притягивая к ним пистолет.

Директор действительно его опустил.

— Я устал. Устал, — и убрал рацию в наружный карман своей куртки.

Тут прямо перед ним уселась синица и как-то особенно ехидно чирикнула. Это была та самая отверженная, с белой головкой.

— Ах ты, падаль, — взвизгнул директор и пнул ее. Но она увернулась и перепрыгнула на край ямы. Директор подскочил к ней и снова с силой махнул ногой. Синичка взлетела прямо перед его лицом и села ему на голову. Директор замахал руками, пытаясь стряхнуть ее. Она клюнула его в темя, он зашатался, уронил в яму пистолет, потерял равновесие и сам полетел вниз.

Бугров в это время со всей силы толкнул Веру в сторону от пропасти. Ее конвоир от неожиданности не удержал веревку, пальнул наугад, не попал в Веру, развернулся и пальнул в Бугрова.

Вера столкнула стрелявшего в яму и кинулась к Бугрову. У него была прострелена нога.

— Я нормально, — выговорил Бугров, зажимая рану, и кивнул вниз, откуда доносились крики о помощи. — Посмотри, что там.

Вера заглянула в яму. Директор висел, цепляясь за какой-то тощий корень. Под ним на дне выставила острые щупальца решетка, снятая с клиники, рядом выпятило металлический бок ведро.

У Веры за спиной смешались какие-то разноголосые возгласы, на нее смотрело исполненное ужаса лицо директора. Корень трещал и все больше высовывался из земли, несчастный цеплялся второй рукой за комковатую стену ямы, и она крошилась у него в горсти. Нет, не хотела Вера увидеть, как он сломает шею о железяки. Она улеглась на край ямы, схватила директора за запястья и потянула вверх. К ней подполз Бугров и тоже схватился за руку директора.

Когда они вытянули его, он весь дрожал. Грязный, заплаканный, он посмотрел на Веру и Бугрова, держащегося за окровавленную ногу, оглядел собравшихся вокруг и достал из кармана рацию с красной кнопкой.

— Дорогие братья и сестры… пробормотал он. — Бесконтрольное неповиновение… мы не должны… не должны…

Бережно удерживая приборчик, он потянулся к красной кнопке. Тут к нему подскочила Муся, выхватила рацию и столкнула его в яму. Директор с душераздирающим криком полетел вниз.

— Ты что творишь? — прошептал Бугров.

— Юра, — она протянула ему добычу, — это твое.

Она вложила рацию ему в руку.

— Теперь ты директор.

Бугров, похоже, не знал, что сказать или предпринять, и как дурак смотрел на красную кнопку.

— Теперь Юра директор! — закричала Муся и огляделась вокруг.

Бугров собрался уже что-то нажать. Но к нему тяжелой поступью подошел Шприц, вырвал у него рацию, бросил в снег и раздавил.

Люди вокруг успели только ахнуть.

В тишине поплыли звуки радиопомех. Светящиеся глаза разом погасли, близнецы один за другим падали в снег, как будто их кости размякли.

Шприц на глазах уменьшился, словно сдулся, стал ниже ростом и сгорбился. Он поднял лицо — это было лицо старика — красные слезящиеся глаза, обвисшие пятнистые щеки, бесформенный нос медленно увеличивался, а лоб разрастался в ширину, раздвигая белые, как одуванчики, брови.

— Юра, теперь ты дирЭктор, — сказал Шприц дребезжащим фальцетом. — Но мы должны учиться жить без красной кнопки.

Он посмотрел по очереди в глаза каждому, кто стоял вокруг.

— Наступают темные времена, — сказал он. — Нам понадобятся светлые люди.

Глава 42

Тут снег, до этого распыляемый отдельными хлопьями, вдруг повалил так, словно кто-то опрокинул в гигантское сито муку.

Бугров чертыхнулся и посмотрел на часы, для чего ему пришлось поднести руку к носу.

— Вера, если хочешь вернуться домой, у тебя есть шесть минут.

— Я не хочу. Но Михалыч! — она обернулась вокруг и увидела, как он потерянно топчется позади кучи обесточенных близнецов. — Михалыч!

Но он не слышал. Вера сняла веревку с шеи Бугрова, потом со своей. Даже колокольчики едва слышались сквозь ветер.

— Я вернусь, — Вера сжала руку Бугрову и отправилась за фотографом.

— Тогда я с тобой.

— Как ты собрался? — Вера показала на его рану. — Иди в больницу.

— Нормально я собрался. Немного мяса оторвало, ерунда. — и Бугров первым пошел к фотографу, волоча ногу.

— Юра, нет! Не ходи туда, — это кричала библиотекарша.

Но пурга топила звуки, всасывая все в свой разноголосый вой. В двух шагах уже ничего было не разглядеть. Вера запнулась о засыпанного снегом близнеца.

— Чертов Потапыч, — ругался Бугров, перешагивая ноги в сапогах. Красные капли, падая с его штанины, прожигали в белом пуху маленькие лунки, но их мгновенно укрывали вновь нападавшие хлопья.

— Миша!

И тут послышалось где-то рядом:

— Верун! Я тут!

Вера с Бугровым прорывались на голос сквозь тяжелую мокрую кашу и, наконец, наткнулись на кого-то.

— Михалыч, ты? — спросила Вера, отплевываясь от текущих по лицу льдинок.

— Я, я!

— Скорей к забору, — она потащила его туда, где должна была быть злополучная дыра. — Некогда объяснять.

Они побрели, увязая в растущих на глазах сугробах. Ноги отяжелели, проваливаясь в рыхлое месиво. Казалось, будто и сверху на них давили чьи-то огромные руки, гнули их, пытаясь сплющить. Но, о радость, за белой завесью показалось голубое пятно! Вера ускорилась как могла, не отпуская руку Михалыча. Рядом маячила фигура Бугрова.

И тут снег обрушился с такой силой, словно у Бога порвалась подушка. Бугрова отшвырнуло назад. Он упал, попытался встать, но вихрь придавил его к земле и поволок — обратно к остановке трамвая, к психушке, к гаражам, к панелькам, к людям в серых спецовках, в Удольск. Будто неведомый гигантский монстр, увидев, что его добыча подобралась слишком близко к освобождению, схватил ее за шиворот и потащил, подбрасывая, точно игрушку. Густое ледяное вещество мчалось и вертелось, а Вера с Михалычем барахтались в нем, как щепки в водовороте.

Там, где голубые доски расходились острыми обломками, снег крутился воронкой, но в двух шагах от нее полоса пространства пружинила и не давала Михалычу пройти. Он изо всех сил давил на невидимую стену, Вера толкала его, упираясь в его рюкзак, как вдруг, словно распахнулась дверь, воронка всосала Михалыча и его буквально выбросило за забор. Вера вдавила ноги в землю, пытаясь устоять. Но вихрь сорвал ее с места и закружил в своих лапах. Белая жижа, заполнившая все вокруг, ослепила ее. Она не знала, куда несет ее эта страшная сила, в какую сторону, что она хочет от нее?

Сила, которая одним дуновением похоронит ее в снегу, смешает с грязью и кровью, лишит надежды, разметает в щепки цивилизации и ее жизнь. Есть ли что-то, что эта сила не может уничтожить? Не может отнять?

Есть ли что-то, что можно сберечь, пронести через все границы и смерти? Где бы ты однажды ни оказался. Узнаешь ли ты себя, когда буря утихнет?