МЕМУАРЫ

Об авторе | Александр Иванович Касаткин родился 26 августа 1932 года. Во время Великой Отечественной войны отец как партизан был повешен немцами, а семью угнали на принудительные работы в Германию. После Победы вернулся в родные края. Окончив школу, поступил в фабрично-заводское училище, где приобрел специальность токаря. И всю жизнь посвятил полюбившемуся делу, став токарем-универсалом, проработав до 74 лет. Кроме того, был художником-самоучкой.

Александр Касаткин

Воспоминания о военном детстве

Появился на свет я в поселке Сукремль (с 1951 года входит в состав города Людиново) Орловской области (ныне — Калужская область). Раннее детство прошло в доме 36 по улице Ленина. Семья была большая: отец Иван Иосифович, мать Татьяна Петровна, сестра Тамара на два года старше меня, брат-близнец Виктор, а в 1937-м появится младший брат Аркадий. Папа работал на чугунолитейном заводе слесарем, мама — домохозяйка.

В 1941 году мы с братом окончили первый класс. Во втором классе успели проучиться только месяц… Пришли немцы. Помню, в сентябре мы с мамой пять раз провожали отца в военкомат. Шли через «пригородное», так называлась окраина поселка: там был аэродром для «кукурузников». И вот мы с мамой проводим отца до военкомата — пять километров туда и пять обратно, а к вечеру он приходил домой. И так пять раз завод его возвращал. Сам завод эвакуировали — все, что смогли. Взорвали электростанцию, плотину, вода затопила нижние цеха завода, за сутки исчезло озеро Ломпадь — красота поселка Сукремль. Это было в конце сентября, а 4 октября здесь уже стояли немцы. Отца мы больше так и не увидели: все рабочие, которые были оставлены для ликвидации заводских мощностей, ушли в лес.

Так зарождалось партизанское движение в орловских, брянских, смолен­ских лесах. Конечно, у партизан не было ни опыта, ни оружия, кроме охотничьих ружей, ни продовольственной базы, поэтому ошибки оказались неизбежны. И вот 15 октября в полутора километрах от Сукремля, в деревне Романовка, ночью были схвачены идущие впереди отряда шесть человек. Они ввалились прямо в окоп к немцам. Немцы открыли стрельбу наугад, потому что была ночь и лес кругом. Задние смогли уйти незамеченными, как рассказывали местные жители. Из этой деревни многие работали на заводе. И всех шестерых знали, как самих себя. 17 октября немцы согнали всю деревню к месту, где рос столетний дуб у ручья.

Повешены были пять партизан. Шестого же вместе с ними не повесили, поскольку тот был в военной форме: может быть, по ранению приехал домой в первые дни войны. Куда этого человека дели немцы, жители Романовки не знают. Висели пятеро казненных неделю, пока немцы не ушли на Москву. Женщина из Романовки пришла в Сукремль и рассказала о случившемся. В поселке немцев тоже не было. Собрались жены, матери, отцы, нашли повозки (немцы еще не успели отобрать всех лошадей) и поехали снять повешенных и перевезти на кладбище в Сукремль. Та женщина рассказала, что Ивана Касаткина вешали третьим, и, когда один из немцев нагнулся за ящиком, мой отец сапогом (руки были связаны) нанес палачу удар под подбородок. Этот немец упал, а стоявший сзади другой фашист выхватил нож и нанес отцу удар в спину. И только потом двое солдат схватили его под руки и уже полуживому накинули петлю на шею. Когда вынимали отца из петли, видели явно выраженную рану на пальто и кровавое пятно на полспины. С тех пор наша семья жила в постоянном страхе: если кто-то выдаст нас немцам, придут и расстреляют как семью партизана. Но, слава богу, этого не случилось. Может быть, потому, что фашисты в Сукремле не задерживались. У нас они устраивали лишь привальный отдых не больше недели и — в мясорубку под Москву.

С приходом немцев все исчезло: магазины, школы, больница, работа. Народ остался наедине с собой. Остаток 1941 года прожили старыми запасами, собранными осенью: картошка, капуста, огурцы в погребе… Но запасы быстро таяли. Про хлеб совсем забыли, не говоря уж о мясе. Весна 1942-го прошла в кошмарном сне. За зиму все было съедено. Начались походы на пригородный аэродром. Не знаю, каким образом там была посажена картошка в 1941 году и как ее не успели выкопать. Еще ходили на Вербицкие поля, там тоже с осени осталась невыкопанная картошка. Конечно, после зимы ее качество было не ахти. Те картофелины мы называли «тошнотиками». Поздняя весна подарила крапиву, лебеду, щавель. Появились молодые сосновые побеги, свежие еловые шишки. Хоть они и пахли смолой, их все равно ели. Есть очень хотелось. Эта тяга не исчезала ни днем, ни ночью. Потом потеплело, а вода в Болве еще холодная была, но, как говорится, голод не тетка. Пойдем, бывало, с пацанами, наберем ведро ракушек, принесем домой. Мама накипятит воду и туда их. Они раскроются, а потом мать их сварит, и мы едим — какое-никакое, а мясо. Вдобавок еще и несоленое, соль на вес золота. Помню, мы часто видели (и не только мы), как группами по три-пять человек со стороны деревни Курганье наши солдаты выходили из окружения и вдоль речки двигались в сторону Кирова, Вязьмы — там был фронт, эти места нередко переходили из рук в руки, а все из-за дороги на Москву. Часто нас, пацанов, спрашивали, есть ли немцы в поселке и сколько километров до Кирова. По реке им проще было ориентироваться. Если фашистов не было в поселке, солдаты немного расслаблялись, отдыхали. Насобирают ягод, щавеля, воды им принесем из колодца, хотя из нашей Болвы мы всегда пили воду, она была чистой речкой. Чем-то другим помочь им мы не могли — сами голодные были. Они это хорошо понимали.

А между тем наша голодная жизнь продолжалась. Расскажу один из эпизодов. В Сукремль заехала очередная группа немцев. У них в части находились пять подростков лет 14–15. Все они были из Украины, так как говор у них был ярко выраженный украинский. Носили подростки немецкую солдатскую форму по росту. Ребята ухаживали за лошадьми, пасли их по ночам в Лещеве, так назывался луг. Ну и получали паек, как солдаты, и питались с солдатской кухни. Кроме того, фашисты выдавали им хлеб, галеты, сахарин, конфеты в тюбиках, мятные, вроде нашего валидола. Поселили их (точно не помню) в доме то ли Лисиных, то ли Хахалевых, через два-три дома от нашего. А в нашем доме поселились два офицера. Один офицер с адъютантом — в бабушкиной половине, другой офицер с адъютантом — в нашей половине. По-видимому, офицеры были штабные. Они уходили утром куда-то и только к вечеру возвращались. Мы, конечно, с ребятами с Украины быстро нашли общий язык, так как возраст был почти одинаковый. Когда они пасли коней, разрешали нам на этих конях покататься. Да и угощали тоже: то хлебом, то галетами, то кашей с кухни, то конфетами в тюбиках.

И вот однажды мамка с меньшим братом и бабушкой отправились в церковь, которая при немцах работала. Уходя, бабушка сказала Вите: «На вот тебе ключ от нашей половины. Как только вернется адъютант, отдай ему. Бабушка, мол, ушла в церковь». В тот момент и наш адъютант вышел на кухню. Мы с Витькой остались вдвоем. Я был у себя дома, в нашей половине, а брат находился во дворе, поджидая жившего у бабушки адъютанта. И вот пока адъютанта не было, Витька решил устроить ревизию в бабушкиной половине. Открыв дом, забрал там только съестное: несколько галет, полбулки хлеба и пять тюбиков немецких мятных конфет. Конечно, вором он не был. Голод толкнет человека на любой поступок, тем более ребенка. Сделал Витька свое дело (адъютанта в тот момент еще не было) и через некоторое время приходит в нашу половину, где я находился один, дает мне тюбик мятных конфет. Спрашиваю его: «Где ты взял эти конфеты?» Он отвечает: «Мне дал Ванька». А Ванька — это один из подростков, который приехал с немцами. Я, конечно, ему поверил, так как ребята нам часто давали конфеты. Я заложил две конфеты за щеку и сосу, ну, и у Витьки во рту тоже конфеты. Перед тем как пойти ко мне, он отдал ключ адъютанту, как велела бабушка, вскоре пришел и наш адъютант. И вот мы с Витькой стоим на кухне, у обоих во рту у нас конфеты. В это время заходит к нам бабушкин адъютант, о чем-то поговорил с нашим немцем и начал нас с Витькой обыскивать. У меня, конечно, обнаружил во рту две конфеты, а в карманах у меня ничего не было. Начали обыскивать брата. Во рту у него тоже две конфеты и в кармане четыре тюбика. Бабушкин адъютант сразу ушел к себе. Тогда наш адъютант за­крывает дверь на ключ. Спрашивает Витьку: «Брал?» Тот машет головой: не брал! Тогда спрашивает меня: «Брал?» Машу головой: не брал! Тогда-то я только понял, какой «Ванька» давал конфеты! Немец опять спрашивает Витьку: «Брал?» Витька машет головой: нет! Спрашивает меня. Отвечаю, что не брал. Дверь за­крыта на ключ. В доме никого, кроме немца, нет. Немец заходит в зал, а зал большой у нас был и посередине стоял стол длиной метров пять. Снимает поводок с карабином на конце, на котором выводили овчарку (она в тот день ушла с офицером) и давай нас гонять этим поводком вокруг стола. Где достанет, а где и ускользнем от удара. Вот он нас минут десять гонял, гонял и устал. Снова спрашивает Витьку: «Брал?» Тот машет головой: нет! Меня спрашивает. Тоже машу: нет! Как я могу сказать, что брал, если не брал?! Начинает опять вокруг стола гонять. Гоняет, гоняет, устанет, и все повторяется вновь. Немец, конечно, понимал, что брал Витька, ведь ключ отдавал он, да и тюбики с конфетами у него в кармане нашли. Ему и попадало больше, чем мне. Третий заход немец делает вокруг стола. Я говорю брату: «Витька, признайся, ведь некому за нас заступиться!» А он как уперся на своем: не брал — и все! Фашист исполосовал нам спины и руки до крови. А после третьего захода совсем выбился из сил. Прижал Витьку в углу и спрашивает в последний раз: «Брал?» Тот машет головой: нет! Тогда немец вешает поводок на стену, снимает со стенки автомат и открывает дверь. Показывает — выходите! Выходим во двор. Показывает на калитку в огород. Огород метров 30 длиной. За огородом — лес. Вышли в огород. Мы впереди, немец с автоматом сзади. Я Витьке шепчу: «Признайся!», а у самого слезы в глазах и душа в пятки ушла. Говорю: «Сейчас заведет в лес и расстреляет». Прошли мы от калитки метров 15, как вдруг из леса автоматная очередь. Конечно, не по нам, а в сторону или вверх, так как немца убить они не могли, потому что он шел за нами. Немца с огорода как ветром сдуло. Немец — во двор, а мы с Витькой — в лес. Вбежали в лес и добежали до Болвы. Там мы уже как рыба в воде, мы знали такие места, что ни одна собака не найдет. Просидели до вечера. А вечером перебрались к Мите Демиткину на сеновал. Там мы просидели дня три, пока не ушли эти немцы на фронт. А кто был нашими спасителями, до сих пор не знаем. Предполагаем, что или партизаны, или красноармейцы, которые выходили из окружения.

Позже, повзрослев, я обдумывал случившееся и вспоминал, что и среди немцев встречались порядочные люди. Вот пример: оба адъютанты, и оба разные. У кого взял Витька полбулки хлеба, галеты и конфеты, у того рука не поднялась на ребенка: понимал, что голод. А второй за полбулки готов убить человека. Были и такие немцы, которые, идя на кухню, брали два котелка: один для себя, а второй — для хозяев дома. Видя, как дети пухнут от голода, видимо, представляли своих детей. Но таких немцев было мало.

В 1942 году произошел такой случай на нашей улице. В Сукремль заехала очередная немецкая часть, среди фашистов были румынские солдаты. И вот в один из летних дней по улице водят солдата под стражей. Оказалось, этот румын принес с кухни русским детям котелок супа. Фашисты и устроили ему наказание: наложили полный ранец кирпичей и в сопровождении немецкого солдата с автоматом заставили носить тяжелый груз из одного конца улицы в другой и обратно. Улица была длинной, метров триста. Что характерно, немецкий солдат, сопровождавший румына, менялся, пройдя туда и обратно. На улицу вы­шли все фашисты, которые квартировали по домам, ну и, конечно, все уличные пацаны. И вот под свист и смех немецких солдат началось это зрелище. Первые два прохода румын прошел довольно быстро. На третьем заходе движение заметно замедлилось. Спина согнулась, румын начал приостанавливаться. Сопровождающий немец подгонял его автоматом в спину, но ноша становилась все тяжелей и тяжелей. На пятом заходе румын стал спотыкаться и падать. Толпа фашистов начала кричать, свистеть. Румын несколько раз падал, вставал. Пройдя половину улицы, снова упал. Подбежавшие немцы поставили его на ноги, но ноги отказывались держать тело в вертикальном положении. Румын раскинул руки и упал на землю. Фашисты под хохот стали расходиться. А через минуту подошли двое румынских солдат и потащили тело в дом Арпотовых, где они квартировали. Так захватчики показали, что они не намерены немецким супом кормить русских. Нам было очень жаль румына, ведь он доброе дело делал, а получилось, себе во вред. Не думаю, что этот румын пошел воевать за немцев по своей воле.

Мы, пацаны, были предоставлены самим себе, школы не работали. И вот однажды нас троих — меня, брата и Юрку Котова — немцы заставили разгружать машину с обмундированием. На поперечной улице стоял двухэтажный дом, и мы должны были перенести все это на второй этаж. Немец нам показал, в какое помещение складывать, а сам пошел к машине, что стояла на улице. Когда мы начали носить, на этой машине увидели байковые портянки по 25 штук в тюке. Юрка, он был на год старше нас, предложил: когда понесем в очередной раз, пару тюков выкинем в туалете в окно, которое выходило во двор, где росла высокая трава. Мол, вечером, когда стемнеет, мы их заберем. Так и сделали, кинули два тюка портянок и ящик мыла. Кончили разгружать, и немец дал нам буханку хлеба. Разрезали на две части. Одну с Витькой съели сразу, а вторую понесли домой. Ведь еще были трое, которые тоже хотели кушать. Потом полдня ломали голову, как забрать выброшенное через окно. Когда мы носили, увидели, что двери, выходящие во двор, забиты изнутри, значит, выхода во двор нет. Это уже облегчало нашу операцию. Двор сзади дома был небольшой, а за двором начинался сад. Юркин дом находился на противоположной стороне улицы, правда, чуть наискосок, откуда хорошо просматривалось складское помещение. Теперь нам надо было выяснить, есть ли наружная охрана ночью. Ближе к вечеру мы заметили, что из этого дома вышли три фашиста: закурили, постояли и о чем-то поговорили. Двое, попрощавшись, ушли, а один зашел в здание. Теперь нам осталось ждать темноты. Осенью темнело рано и быстро. Когда совсем стемнело, вдруг на втором этаже появился тусклый свет то ли от свечки, то ли от карбидной лампы. Нам стало ясно, что наружной охраны нет. Через полчаса мы втроем обогнули конец улицы и нырнули в сад. По саду быстро подошли ко двору этого дома. Минут десять посидели у забора, знакомясь с обстановкой. Все было тихо. Без шума подошли к дому, в траве отыскали свой товар. Правда, коробка с мылом при падении, видимо, разорвалась и половина кусков по траве разлетелась. Собирать было опасно. Быстро схватили портянки и мыло, что осталось в коробке, и в сад. Перешли улицу. Кругом темно. Весь багаж спрятали у Юрки в сарае. Делить решили завтра, так как было уже поздно. Назавтра тоже делить не стали. Решили дождаться, когда уедут эти немцы. Ждать пришлось недолго, через два дня они уехали. Потом в Сукремле наступило затишье, фашисты с неделю не заезжали. Разделили свою добычу: по 16 портянок и по 7,5 куска мыла. Принесли домой, получили от мамы на орехи. Потом, правда, была довольна, вручную пошила всем по рубахе: швейную машинку уже давно в Жиздре поменяли на картошку.

БОИ НА ПРОЛЕТАРСКОЙ

Если в 1941 году немцы заезжали с губными гармошками в руках и наперебой играли свои мелодии, то теперь, когда их погнали от Москвы, они поняли, что им не до гармошек, а до крестов, и что это в районах Калужской области их последний земной привал. В каждой хате им мерещились партизаны. Конечно, и были основания для этого.

Партизаны взрывали мосты, пускали эшелоны под откос. В Людинове стала активно действовать подпольная молодежная группа. Да и партизаны не спали. Помню хорошо, как в феврале 1943-го мы с пацанами, человек семь-восемь, как бы холодно и голодно ни было, собирались у Сукремльской церкви, где сейчас стоит памятник воинам-освободителям. Сюда мы перешли из Лещева, потому что здесь горка была крутая, да и трамплин сделали большой. Прыгать с трамплина было интересно. Лыж настоящих ни у кого не имелось. Катались на деревянных санках. Ну, кое у кого были лыжи из клепок деревянной бочки. И вот в начале февраля, числа не помню, часов в десять светило яркое солнце, правда, оно еще не грело, но все равно было приятно. У подножия горы сразу начинались широкие луга. Они заканчивались у самой реки Неполодь. Правда, берега речки от самого чугунолитейного завода заросли высоким олешником. И из-за деревьев Пролетарская улица нами не просматривалась. А эта улица в Сукремле была самая широкая, да и не только в Сукремле. В своей жизни я такой улицы не видел. Длиной она от завода почти до Кургановского моста, а ширина, наверно, метров 80–100. И вдруг мы услышали стрельбу из автоматов и пулеметов. Конечно, выскочили наверх, к церкви. Не потому, что испугались, а просто интересно стало, что же происходит на Пролетарской. Стрельба продолжалась недол­го, где-то минут 10–15, и все затихло. На войне как на войне. Стрельбой не удивишь. Тем более ребятню, которая еще не осознавала всей серьезности этой стрельбы, продолжая кататься.

Примерно через час видим, как по широкому лугу со стороны Пролетар­ской бегут к нам трое в белом. Мы сначала думали, что это немцы в маскхалатах. Когда они подбежали ближе, мы увидели: да, действительно фашисты, только не в маскхалатах, а в рубашках и подштанниках, босые. Пробежали они метрах в тридцати от нас, мимо первого дома по улице Фокина (по-моему, там жили Беличковы). И дальше в сторону Людинова. В Сукремле в это время немцы не стояли. Побросав санки и скамейки с ледяными подошвами (и такие у нас санки были), мы помчались через луг и речку на Пролетарскую. Когда прибежали, увидели, что посреди улицы валяются убитые фашисты и лошади. Жители рубили топорами мертвых лошадей, кто-то раздевал немцев, кто-то тащил немца к дому, чтобы снять кольцо золотое. Мясо тащили во все стороны. Кони у немцев были мясистые, тяжеловесы. Конечно, мы пришли уже, как говорится, под шапочный разбор, но хоть ушли без трофея, зато утолили свое любопытство. И вот что нам рассказали пацаны с этой улицы: у немцев, которые находились в Людинове, кончился фуражный корм. Они решили отправить обоз из 20 саней, по два солдата на сани, за кормом. Этой информацией воспользовались партизаны. Обоз должен был загрузиться сеном в деревнях Курганье, Голосиповка, Косичино и Куява. Эти деревни считались нейтральными. Они находились в глухом лесу. Немцы побаивались их посещать, а партизаны навещали ночью. И вот партизаны узнали, что завтра немцы должны ехать обозом в эти деревни за сеном, и решили дерзко наказать фашистов. Они поздно ночью заняли чердаки в домах на Пролетарской и спрятались во дворах.

В 10 часов утра появился заветный обоз. Партизаны пропустили его на середину улицы и со всех сторон открыли огонь. Операция была проведена так быстро и четко, что немцы не сделали ни одного выстрела. Все были убиты, кроме троих, притворившихся мертвыми. После боя партизаны собрали оружие, оставшихся живых коней, сели на сани и уехали на свою базу, оставив жителям улицы несколько тонн конского мяса и страх за завтрашний день. На следующее утро примерно в 9 часов прибыл карательный отряд. Дома на Пролетарской были в основном деревянные. Немцы выгоняли семью на улицу, а в дом бросали бутылку с зажигательной смесью. Семьи, жившие в тех домах, возле которых находили убитых солдат, запирали внутри и поджигали. Улица горела весь день и всю ночь. Так за сутки не стало Пролетарской и нескольких семей, заживо сожженных.

РОГАТКА — ТОЖЕ ОРУЖИЕ

Из-за неудач на фронте фашисты зверели. Угоняли молодежь под Киров копать окопы, поскольку фронт подходил к Вязьме. Настала долгожданная весна 1943 года. Можно было сварить щавеля, крапивы, поймать в Болве пескарей. Фронт все ближе подходил к Людинову. В Сукремль зашла очередная партия немцев.

Помню, однажды стою я на крыльце, а крыльцо было высокое, ступенек шесть. Стреляю из рогатки по воробьям, которые гнездились в сосенках, росших на улице перед домом. И вот из дома на крыльцо выходит немец и видит, как я стреляю по воробьям. Он мне показывает: мол, дай я стрельну. Я ему заложил в кожицу камень и дал рогатку. Фашист, видимо, видел такое оружие впервые. Берет рогатку в правую руку, а кожицу с камнем в левую. Рогатку держит перед своим лицом, а левую отставляет на вытянутую руку вперед. Резина была добрая, из немецкой камеры — красная и мягкая. Лазая по Вербицким лугам, собирали щавель, наткнулись на разбитую немецкую машину и вытащили камеру. Вся ребятня сделала себе рогатки. И вот этот немец, стоя на крыльце, растянул рогатку на вытянутую руку. Я стою рядом и думаю: «Сейчас будет дело». Немец отпустил кожицу из руки, и камень полетел ему в лоб. Реакция была адекватной. Незамедлительно последовал удар кованым сапогом мне под зад. Не коснувшись ни одной ступеньки, я, как футбольный мяч, оказался на земле, метрах в трех от крыльца. Не поворачивая головы, бросился бежать по перпендикулярной улице. Добежав до Демиткиного дома, обернулся. Немца на крыльце не было. Две недели я не мог ни сесть, ни лежать на спине. Только на животе. Хорошо, что эти немцы через два дня покинули Сукремль, и я приполз домой. Мамка говорила, что немец с перевязанной головой ходил. Хоть зад и болел у меня, но я рад был, что хоть одному фрицу отомстил за папку.

НАС ПОГНАЛИ В НЕВОЛЮ

Фронт уже был в Кирове. В первых числах июля в Сукремле появилось много немцев, полицаев. Всех, кто находился в домах, выгоняли на улицу. Ничего брать с собой не разрешали. Со всех улиц пригнали народ к начальной школе в центре поселка. Дети, женщины, старики — все в страхе, дети плачут, женщины тоже в слезах. Никто не знает, зачем нас собрали. Первой стала гореть наша улица Ленина. Немцы в каждый дом бросали бутылки с зажигательной смесью, а дома все деревянные, гореть было чему. Сразу над лесом появилось черное облако дыма. Немцы быстро исчезли куда-то, остались одни полицаи. Пошел слух, что освободили Киров и фронт тронулся в сторону Людинова. Согнав в кучу человек триста, полицаи забегали, потом построили в колонну весь люд и велели двигаться мимо завода по улице Толстого в сторону Дятькова. Тогда старшие поняли, что нас угоняют, а куда и зачем, никто не говорил. По обе стороны колонны стояли полицаи с автоматами и еще сзади. Прошли улицу Толстого, повернули нас в сторону Косичина. Полицаи спешили, а матери с малыми детьми не могли идти быстро. Полицаи ругали матерей, били ногами детей. Стоял сплошной крик. Взрослые понимали, что не сегодня завтра нас бы освободила Красная Армия, и тогда мы были бы счастливыми людьми. На весах нашей судьбы были положены на одну чашу свобода, а на другую рабство. И вот этот груз рабства нас сопровождал два года.

Пройдя станцию Косичино, полицаи выбрали обзорную площадку, сделали привал. Он длился недолго, минут 15–20. И снова погнали лесом до Куявы. Дети плачут, просят пить, кушать. Возле дороги попалось болотистое место. Остановили колонну, бросились набирать эту воду и пить. К вечеру спала жара. Прошли деревню Куява. Женщины уже были не в состоянии нести маленьких детей и стали их просто тащить за собой. Стало темнеть. Тогда полицаи решили ночевать прямо на дороге. Людям, и без того обозленным почти двухлетней войной и оккупацией, никто не выдал ни грамма хлеба. Они прошли целый день по пыльной дороге, неся и волоча детей, и остались без воды и еды, в то время как полицаи на глазах у всех открывали банки с галетами и наливали из бутылок самогон, соревнуясь в сквернословии перед женщинами и детьми. Изрядно подвыпив, они тоже стали искать, где притулиться спиной к дереву и, конечно, наевшись и напившись, уснули быстрее нас. Сон не так быстро берет голодного.

И вот одна женщина, которая всю дорогу шла рядом с моей мамой, шепчет: мол, скажи своим ребятам, чтоб не спали, как только полицаи уснут, и пока месяц еще не взойдет, мы уйдем в лес. Считать нас никто не считал и считать не будет. Женщину эту я видел впервые. Ни фамилии, ни имени я не знал. Знал лишь, что у нее дочка лет шести. И вот мы, как все, будто бы примостились на обочине у кустарника, чтобы потом незаметно уйти в лес. Полицаи разделились перед ужином на две группы: впереди колонны и сзади, а мы оказались ближе к ее середине. Часа через два после привала, убедившись, что полицаи утихли, эта женщина говорит: «Так как очень темно, чтобы не потеряться, берем друг друга за руки и цепочкой потихонечку в лес... Я идти буду первой». Потихоньку мы удалились метров на десять в лес, а потом остановились; идти было очень трудно. Возле дороги темно, а в лесу еще темней, мы натыкались на деревья, пни и кустарники, практически шли на ощупь. Женщина с мамой убедились, что мы идем уже долго, но ушли недалеко из-за темноты, и решили переждать, пока не станет светло. Ну а в июле светает быстро. Часа в два уже. Пока мама с этой женщиной решали, куда идти дальше, уже хорошо посветлело. Задумали двигаться к реке Болве, там, может, найдем брод — и в Куяву. А в Куяве немцев практически не было. Эта деревня контролировалась партизанами, и фашисты побаивались там появляться. Вдруг мы услышали шаги, и в одно мгновение перед нами возник полицай. Оказалось, что это троюродный брат отца — Колька Кабанов. Мы, дети, конечно, не знали такого родственника до войны. Мамка нам сказала уже потом. Какой-то миг мы стояли молча. Мама в слезах смотрела на Кольку, а Колька — на нее. Молчание прервала мама, она сказала: «Николай! Вот четверо детей твоего троюродного брата Ивана. Мне что с ними там помирать, что здесь, если поймают нас немцы. Уж лучше мы умрем на своей земле». Ответная минута молчания показалась нам годом. «Ладно! Сидите только тихо». Повернулся и ушел. Русская душа — доверчивая душа. Поверили этому нелюдю. Недаром пословица гласит: у женщины волос долог, да ум короток. Нам бы после его ухода подняться и бежать, бежать к Болве. Всем детям было не меньше шести лет, и бегать все умели. А мы остались ждать, когда угонят колонну дальше. Не прошло и десяти минут, как прямо перед нами появился полицай метра два ростом, с ручным пулеметом в руках. С явно выраженным украинским акцентом он закричал: «А, партизанская сволота хаваться надумали! Вон из лису, не то на мисти постреляю». А сам затвором начал щелкать. Мы все задрожали, дети заплакали. Нам оставалось только выходить. Когда вышли на дорогу, колонна уже ушла метров на триста вперед. Приказал догонять, а сам за нами. Когда догнали, убедились, что колонна заметно поредела. Другие умнее наших женщин оказались. А наши за три сосны спрятались и думали, что не найдут.

К вечеру пригнали нас в Любохну. Помню железнодорожное полотно, а внизу росли то ли осины, то ли ольха. Через дорогу протекала небольшая речушка, на ней стояла полуразрушенная водяная мельница. В этой речушке отмылись от пыли и вволю напились. Дали нам за двое суток в мисках что-то редкое, вроде горохового супа (на этикетках была дата изготовления: 1936 год), и на каждую семью буханку хлеба с опилками. Так нас поставили на довольствие. После «ужина» под открытым небом и минувшей нервной и бессонной ночи уснули на траве богатырским сном.

Утром проснулись от сильного шума и беготни полицаев и немцев. Здесь уже появились фашисты с собаками. На путях стояли товарные вагоны. Выдали нам по полбулки на человека и велели грузиться в эти вагоны. Полицаи куда-то исчезли, остались только немцы с собаками.

В вагоны заталкивали столько людей, что сесть было невозможно. Двери закрывали снаружи. Трап переставляли к другому вагону, и так далее, пока не погрузили всех. В вагонах было темно, свет пробивался только в маленькое окош­ко, которое находилось выше головы взрослого чело­века. Чтобы посмотреть в окно, ставили ребенка лет девяти-десяти, который мог читать, на спину взрослого. Таким способом мы уже к вечеру определили, что везут нас по Белоруссии. Время от времени поезд загоняли в тупик. Немцы открывали вагоны, и люди по трапу из одной доски спуска­лись вниз и лезли под вагон. Естество притупляло стыд. Молодежь пряталась за колеса. Старикам и детям было все равно. Так мы проехали Белоруссию. Есть нам не давали.

ЛИТОВЦЫ ПОДХОДИЛИ С ЕДОЙ ПРЯМО К ВАГОНАМ

Въехали в Литву. Немцы к прибалтам относились лояльней, чем к русским или белорусам. Запомнилась остановка в Вильнюсе. Фашисты открыли вагоны, а сами куда-то удалились, видимо, в таверны. Наверное, они знали, что мы никуда не денемся. Никто нас здесь не спрячет, тем более что все мы были семьями. И вот мы с братом побежали вдоль вагонов насобирать окурков (он уже тайком от мамки курил). Навстречу нам идет женщина с девочкой лет семи. Когда поравнялись, она спросила на чистом русском языке: «Мальчики, вы ку­шать хотите?» Ответили, что хотим. Она достала из сумки огромный пирог и подала нам.Затри года войны мы и забыли, что такое пирог. Стоим в растерянности, хлопаем глазами, а она говорит: «Берите, это вам!» Мы с братом и спасибо сказать забыли! Бегом к своему вагону. Когда прибежали, мамка спрашивает: «Где взяли?»Мы говорим: «Нам тетя дала». Весь вагон не пове­рил, но вдруг видим, как по боковой дороге к поезду идут толпы. Кто на велосипеде,кто на тачке,кто в ру­ках — люди везли инесли, кточто мог, конечно, съест­ное. Не знаю, как смогли узнать этилюди, что на станции стоит состав с угнанными русскими. Немцы загнали всех в вагоны, но двери не закрывали. Литовцы подходили прямо к вагонам и передавали съестное. Фашисты не препятствовали. Оголодавшие люди были благодарны литовцам. Мы даже немного запаслись едой.

Впоследствии Вильнюс вспоминали очень часто. Недаром говорится, что люди познаются в беде. И вот спустя много лет, анализируя прожитые годы, не могу понять, почему у прибалтов теперь неприязнь к русскому народу.

Где-то часа через два двери в вагонах задвинули, стукнул металлический за­твор, и состав тронулся. В пути больше нигде не останавливались до самой ночи. А потом была команда выгружаться. В темноте колонной нас погнали по каким-то узким улочкам, было непонятно, то ли это окраина города, то ли поселок. Шли довольно долго. Силуэты строений резко исчезли, белела одна проселочная дорога, по которой мы двигались. Женщины, несущие на руках маленьких детей, начали отставать, сказывались усталость и истощение. Приклады конвоя тут же «прикасались» к их спинам. Раздавались стоны и плач сонных детей.

Вдруг темноту разрезали лучи прожектора. Они включались с различным интервалом и в разных направлениях. Подойдя поближе, увидели ограждение из колючей проволоки метра три высотой, правда, в один ряд. Пройдя вдоль нее метров триста, колонна остановилась у ворот, где уже ожидал конвой с собаками. Рядом с воротами внутри проволочного заграждения стоял небольшой домик, в котором горел тусклый свет карбидной лампы. Колонну загнали за колючую проволоку недалеко от домика у ворот и сказали: «Можете располагаться до утра».

В КОНЦЛАГЕРЕ «АЛИТУС»

Утро наступило быстро, ведь в июле самые короткие ночи. Дети еще спали, укрывшись мамкиным платком или шалью, а старшие уже ломали голову, пытаясь понять, куда нас привезли, ведь ни старшие, ни младшие не знали, что такое концлагерь. Вдали увидели трехэтажные здания из красного кирпича, а ближе к нам какие-то низкие постройки, обшитые тесом, по всему периметру огороженные колючей проволокой. По углам вышки с часовыми. Часов в шесть пришли люди в гражданской одежде, человек десять, и два немецких офицера. Всех подняли, построили и посемейно переписали. Потом разделили на шесть групп, человек по сто в каждой. Офицеры представили по одному человеку из гражданских как старших. Каждой группе назвали номер помещения, в котором она должна находиться. Люди, которые руководили группами, были литовцами. Они разговаривали по-русски с большим акцентом, но понять их получалось. Открыли ворота второго ряда ограждения и все группы развели по своим помещениям. Нашу группу привели к помещению номер 7 — конюшне длиной метров 70–80, без пола и потолка. В этой конюшне уже находилось человек 200 — таких же, как и мы. На полу была разбросана солома и больше ничего. Окна располагались высоко: маленькие, продолговатые, без стекол, как и положено в конюшне. Впоследствии выяснилось, что до войны здесь занимались кавалерийские части. Старшая проинструктировала всю нашу группу: размещайтесь, где найдете место, в 8 часов утра еду будут выдавать только при выходе на улицу, хождение по другим помещениям и дальше двадцати метров от своего помещения запрещено. Пока проходил инструктаж, на подводе привезли алюминиевые миски и ложки, которые всем и раздали. Так нас поставили на довольствие, и мы официально стали узниками концентрационных лагерей.

Когда зашли в конюшню, сразу почувствовали запах конской мочи и навоза. Старожилы этой конюшни стали расспрашивать: кто, откуда, как дела на фронте? Объяснили, что немца от Москвы отогнали к Брянску. В свою очередь старожилы рассказали, что это концлагерь «Алитус», что они находятся здесь уже месяц на карантине. Пока не пройдем санобработку (если не умрем от голода и вшей), нас отсюда не выпустят.

НАЧАЛАСЬ АДСКАЯ ЖИЗНЬ

В 8 часов утра никто из конюшни не выходит. Подъезжает подвода, на которой стоит 200-литровая деревянная бочка с баландой и ящик с хлебом. На подводе два немца. Один наливает пол-литровой ложкой баланду каждому выходящему из конюшни, а второй дает 100-граммовый кусочек хлеба-эрзаца. В баланде голая вода и 4–5 кусочков брюквы, которая отцвела месяца два назад. Эта брюква так проросла какими-то нитями, что ее и разжевать было нельзя. Таким был и ужин в 5 часов вечера. Нам объяснили старожилы, что в течение месяца меню ни разу не менялось. И никого не кормили из лежачих. Еда выдавалась только тем, кто выходил из конюшни с миской. С лежачими больными их близкие делились последними крохами. А если нет родственников, это верная смерть от голода. Поэтому в лагере была создана похоронная команда.

Ежедневно в 9 часов утра старший надзиратель заходил в конюшню и определял количество покойников. В 10 утра подъезжали подводы, грузили мертвые тела поперек подводы, на каждую подводу по 12–15 трупов. Работало семь подвод. По мере загрузки подводы выезжали за ворота лагеря. Там были выкопаны траншеи метров сто длиной, двухметровой шириной и такой же глубиной. Трупы штабелировали, как дрова. Когда участок траншеи заполнялся доверху, команда насыпала сверху полуметровый спой земли, а если траншея не заполнялась доверху, то трупы до завтрашнего дня присыпались землей слоем 5–10 сантиметров. Такие братские могилы находились в 200 метрах от лагеря. За работой похоронной команды можно было наблюдать с территории. Если семь подвод не забирали всех покойников, то их оставляли до завтра, а иногда вывозили по два раза в день. После завершения братской могилы ставили на ней бирку, на которой черной краской было написано: 1200, 900, 850, 1100, в зависимости от длины могилы. Когда нас пригнали, могил было шесть. Умирали люди каждый день и в каждой конюшне, особенно старики и малые дети. Такие категории населения рейху нужны не были, поэтому и держали нас в карантинном лагере по два-три месяца, пока не пройдем естественный отбор. Кроме голода, в карантинном лагере доедали нас вши. Их там было столько, что сегодняшний компьютер не подсчитал бы. Физическим путем их уничтожить казалось невозможно. На одежде каждый рубец, каждый шов был «прострочен белыми нитками». В конюшне, в соломе их были миллионы! Люди после ночи выходили из конюшни, снимали одежду и просто стряхивали вшей на землю. Получали облегчение на какой-то срок, а потом все повторялось. Недаром говорят: где нищета и голод, там и вши.

В лагерь на место умерших поступали новые узники. Литр чуть теплой воды, восемь-девять кубиков брюквы 2 на 2 сантиметра и 200 граммов эрзац-хлеба на человека — смертельная норма! Люди начали пухнуть. Опух и мой младший брат Адик. Выходить с миской из конюшни он уже не мог, а слова «кушать хочу» еле выговаривал. Больно и страшно смотреть на голодных людей, тем более близких.

По ночам довольно часто раздавались автоматные очереди. Как нам объяснили старшие солагерники, с вышек часовые стреляют по тем, кто хотел пролезть под колючей проволокой за пределы лагеря. Мол, не всем удается пролезть, сходить до литовцев, попросить что-то поесть и вернуться обратно в лагерь. Большинство остаются убитыми под проволокой.

ГОЛОД НЕ ТЕТКА

Как говорится, голод не тетка, он толкает человека порой на необдуманные и опасные действия. Сестра Тамара была на два года старше нас с Витькой. И вот мы втроем решили осуществить такую вылазку. Не говоря маме, целый день наблюдали за часовыми: хотели понять, когда меняются, а главное — найти место, где прожектор ночью не очень хорошо освещает проволочное ограждение и подальше от вышки. Такое место вроде бы нашли, но земля под заграждением поросла травой, а значит, подкопать руками было очень тяжело. Надо искать место, где земля песчаная. Мы решили, чтобы не привлекать внимания часовых, снять рубашки и подходить поближе к проволоке и вытряхивать вроде бы вшей. Нашли такое место. Нам показалось, что здесь раньше уже был проход. Чтобы не искать ночью это место заново, нашли камень и положили его напротив будущего прохода. Осталось дождаться темноты и установить, с каким интервалом работают прожектора.

Ночью из конюшни свободно можно было выходить в туалет, конюшни не охранялись. Когда стемнело, мы втроем зашли за конюшню, присели и начали наблюдать, как работают прожектора. Просидели мы часа два. Установили, что прожектор работает в ручном режиме и с интервалом в 3–5 минут. Сначала включается на одной вышке, через какое-то время на противоположной. Но иногда включались сразу два противоположных прожектора. Видимо, часовые забывали, чей черед. И вот нам показалось, что, когда два прожектора включаются один против другого, часовые не видят заграждения, так как на луч смотреть невозможно. Поэтому, понаблюдав малое время, часовой сразу выключает прожектор. Соответственно, действовать решили, как только выключится прожектор, в три минуты. От туалета до колючей проволоки было метров десять. Ограждения нашего лагеря шли в один ряд, а соседних — в три ряда. Решили, что под проволокой можно работать минуту и — обратно к туалету.

За колючей проволокой трава большая, никто ее с начала лета не убирал. Это уже легче, можно залечь в траве, чтобы не заметил часовой. Начали обсуждать, кому завтра придется лезть под проволоку. Было решено идти вдвоем, маме ничего не говорить. Но Тамара возражала: как ей не сказать, ведь один день нас в лагере не будет? Мамка спросит: куда делись? Тогда Витька предложил: мы с Сашей идем, ты быстро бегать не умеешь, а оно, глядишь, и понадобится. А ты, сестричка, успокоишь мамку, ведь мы за одну ночь не управимся. Нам надо за одну ночь пролезть под колючку, дойти до селения, которое видно в километре от лагеря, да еще кто тебе быстро ночью откроет и что-то подаст. Значит, в селение надо идти днем, а к вечеру вернуться в лесок, который находится метрах в четырехстах от лагеря. И на следующую ночь возвращаться в лагерь. Мамке расскажешь утром, когда нас в лагере не будет, иначе она нас может не отпустить.

Решили подсчитать, сколько понадобится секунд, чтобы добежать из тени до ограждения, и заодно проверить, какая земля под проволокой. Сестра сказала: я буду считать секунды, а вы — бегом до колючки. Дождались, когда выключили прожектор, и мы с Витькой быстро побежали к ограждению. Проверили землю под проволокой. Как и предполагали, здесь был раньше подкоп, только он теперь аккуратно загребен. Земля оказалась сыпучей, то есть грязный песок. Проверив, мы тут же бросились обратно, на это ушло 20 секунд. Значит, работать можно под колючкой не более двух минут — и тут же назад.

На следующий день приготовили сумки и стали ожидать ночи. Время шло нестерпимо долго. Хотелось быстрее вырваться на свободу, добыть какой-то кусок хлеба.

В лагере каждое утро в 9 часов подростки выгоняли стадо коз. Животных было довольно много, штук 80, и подростков человек 8–10. Мы им очень завидовали: ребятам не надо было лезть под проволоку. Нам казалось, когда они выпасают коз за территорией лагеря, у них полная возможность, хотя бы у половины из группы, сходить в город и вернуться в лагерь с харчами, не рискуя ничем. Охрана на воротах лагеря, в основном, знала в лицо этих подростков, но все равно посторонние пацаны иногда проскальзывали. Наверное, и охрана на это смотрела сквозь пальцы: они пребывали в уверенности, что те мальчишки никуда от мамок не денутся, их никто не примет в литовскую семью, просто принесут какой-то кусок хлеба.

Коз держали в этом лагере, а молоко отвозили в госпиталь для раненых немецких солдат, находившийся в городе.

ПОХОД ЗА ХЛЕБУШКОМ

На следующий день после обеда мы стали тщательно готовиться к походу. Раза три снимали верхнюю одежду и вытряхивали вшей, чтобы в поселке от нас не шарахались. Сестра предложила, чтобы после подкопа побежали к проволоке втроем. Мол, она будет хоть немного поднимать проволоку, а мы с братом будем пролезать. Но рисковать не стали. Решили: побежим вдвоем, а Тамара будет считать до 120 секунд, а потом даст нам знак. Мы поймем, что осталась одна минута запаса. Проволоку решили поднимать вдвоем. Сначала один поднимает с одной стороны, второй пролезает, затем тот, кто пролез под проволоку, поднимает ее с другой стороны, чтобы пролез второй. План сестрой был одобрен, осталось дождаться темноты. В пять часов должны привезти баланду, значит, надо заходить в конюшню, а то ужина не дадут.

Приехала бочка с баландой, люди стали выходить из конюшни, получать ничтожный стограммовый кусочек хлеба и ковшик теплой воды. Когда послед­ний из конюшни получил ужин, поступила команда: «Можно заходить!»

Мы с братом свои порции хлеба отдали опухшему младшему, а сами выпили из мисок чуть теплую баланду. Мама смотрела на нас большими глазами и не могла понять, почему мы это сделали. Раньше мы все понемногу отламывали хлеба и давали больному младшему, а тут оба отдали свой хлеб. Рассчитывали, что завтра нам кто-нибудь да подаст кусок, а до утра как-нибудь обойдемся.

После ужина сказали маме, что спать будем на улице. Когда была тихая погода, многие спали в траве вокруг конюшни.

Часов в 10 стало смеркаться, медленно поплыли тучи. Мы сидели на траве втроем и прокручивали уже в который раз эту вылазку. Вдруг луч прожектора осветил ограждение. Прожектор начинал светить как бы из-под ног вышки и медленно поднимался вдоль ограждения, тем самым освещал больше половины длины забора.

Сестра стала вести счет. Через пять минут включился прожектор на противоположной стороне. Через пять секунд выключился. Просидев часа два, мы убедились, что прожектора работают в автоматическом режиме. Хождение во­круг конюшни и в туалет прекратилось. Потихоньку проверили все вокруг туалета. Тишина. Сестра перекрестила нас и сказала: «Ну, с Богом!» Включился ближний прожектор. Считаем: раз, два, три, четыре, пять, прожектор погас. Как по команде, мы с Витькой сорвались с места. Три секунды — и мы уже у проволоки. Легли на всякий случай, если не вовремя включится прожектор. Ну а копать землю руками нам не привыкать. На пляже мы столько за день накапывали, что ночью спали как убитые. Надо было раскопать землю приблизительно на глубину 25 сантиметров, если проволоку удастся приподнять. Начали работать быстро, в четыре руки. Землю выгребали на обе стороны. Команды от сестры еще не было, а мы уже проверили, удастся ли приподнять проволоку. Проволока с трудом, но приподнялась сантиметров на 10 вверх, и мы с Витькой бегом к туалету и в тень.

Сестра сказала, что мы справились за 125 секунд, то есть чуть больше двух минут. Теперь осталось ждать, когда на ближней вышке зажжется, а потом через пять минут погаснет прожектор, и мы с братом уйдем или в мир иной, или спасем брата от голодной смерти. Попрощавшись с сестрой, приготовились, как бегуны на старте. Дорога была каждая секунда.

Вот зажегся прожектор и начал подниматься вдоль проволочных рядов, освещая все больше и больше ограждения, потом замер в вертикальном положении и, убедившись, что все в порядке, погас. Мы с братом в считаные секунды оказались на месте подкопа. Я схватился за колючую проволоку и потянул ее вверх. Брат лег в канавку, которую десять минут назад выкопали. Он проскочил, как бильярдный шар в лузу. Быстро встал, схватился за проволоку с другой стороны, натянул ее вверх, сказал: «Давай!» Я плюхнулся в канавку. Мне показалось, что я утонул в этой земле, в ней так хотелось полежать в прохладе. А внутри какой-то голос говорит: быстрей, быстрей! Поджав немного ноги вперед и упершись ими в землю, я оказался по ту сторону проволоки. Отбежав метров 10, мы залегли в траве, которая не кошена была с весны. Стали ждать. Загорелся прожектор, 5 секунд горит, гаснет... А мы быстро назад, к проволоке. Замаскировали свой проход — и в траву обратно. Немного отдышавшись, тронулись в луга. Теперь мы уже на свободе. Правда, эта свобода под страхом.

Направление взяли на поселок, а может быть, небольшой городишко — мы не знали. Из лагеря видно было, что в 400 метрах в сторону поселка простиралась то ли лесополоса, то ли молодой лес. Решили идти к этой посадке, а там по ней и к поселку. На пути стали попадаться кучки давно скошенной травы. До рассвета, наверно, еще было часа 2–3. Да и рано утром появляться в поселке нежелательно, чтобы не вызвать подозрение. Решили найти кучку травы побольше и прилечь на какой-то час-другой. Закопавшись в сухую траву, договорились спать по очереди. Договор договором, а ночь есть ночь. Мы оба уснули как младенцы. Не знаю, сколько мы проспали. Проснулись от шума и смеха вокруг нас. Солнце уже светило довольно приветливо и тепло.

Когда мы вылезли из кучи травы, вокруг нас стояли кольцом пацаны, человек восемь, и еще большим кольцом паслись козы. Увидели нас, и смех прекратился. Первый вопрос: «Откуда вы взялись?» Мы с братом стояли и хлопали глазами. Тогда один из них сказал: «Да что вы не видите, они из лагеря». Тогда другой спросил: «Вы что, сбежали из лагеря?» Мы говорим, что нет, не сбежали. В лагере осталась мамка и пухлый брат меньший с сестрой. Мы просто сбежали попросить еды в деревне, для брата и мамки с сестрой. «Понятно», — ответил из толпы пацан, на вид не старше, но выше других. Тогда вся толпа, переглянувшись, отошла в сторону, ребята о чем-то посоветовались и спросили: «А как вы собираетесь попасть в лагерь обратно?». Витька ответил: «Так же, как из лагеря, — под проволокой». — «Но вас же могут убить!» — «А что делать?» — спрашиваю я. — «Слушайте нас: чуть позже пойдете с пацанами в город, далеко ходить не надо. На крайней улице живут русские, видимо, семьи офицеров, не успевшие эвакуироваться. Хотя в городе немцев нет, не стоит попадаться на глаза полиции. И на этой улице всегда нам помогают. Обратно в лагерь пойдете с нами». Мы говорим: «А как же охрана на воротах?» Тогда этот, что повыше всех, говорит: «В лагере нас никто и никогда не считал. Тем более козы в лагерь идти не хотят, их надо загонять, и мы перед воротами бегаем, перемещаемся, загоняя их в ворота, и немцу не до подсчета». Мы с Витькой обрадовались, что нас нашли пацаны и что решился вопрос с возвращением.

Позже начались расспросы, кто мы да откуда. Оказалось, что все из разных областей. Козы паслись на лугу спокойно, травы хватало зеленой и сухой. И мы себя почувствовали свободными и счастливыми.

Пацаны стали предлагать покурить. Вытащили коробку с окурками, расшебуршили. Спичек ни у кого не было, но у одного было кресало. Свернули папиросу. Тот, у кого было кресало, ловко и быстро зажег вату. Стали по очереди затягиваться. Когда папироса дошла до меня, я отказался, мол, не курю. Тогда Витька говорит: «Я за него раз потяну». Пацаны засмеялись и заявили, что таких правил у них нет.

Немного повалявшись на траве, старший спросил: «Кто сегодня идет попрошайничать?» Вызвались идти из компании трое, ну и мы двое. Выходит, всего пятеро. Решили подогнать стадо поближе к лесопосадке, так будет надежней подойти к крайней улице города. Теперь мы узнали, что этот небольшой город называется Алитус. Как и лагерь. Подогнав стадо до посадки, мы удалились в заросли. По посадке шли недолго, так как она кончалась метров за сто до домов крайней улицы. В конце посидели в тенечке, и один пацан, родом из Орловской области, объявил: «Собираемся после всего здесь. Новички идут налево, эта часть улицы короче, а мы пойдем направо». Дома на улице стояли, нам показалось, одинаковые.

Мы с Витькой договорились, что если будут спрашивать, братья ли мы, будем отвечать, что из разных семей, а если скажем, что с одной, то подавать будут только одному. По улице бегала ребятня, играя в какую-то игру. Мы остановились, и нам так захотелось влиться в эту толпу, а голод внутри не давал.

Мы еще никогда не просили милостыню и не знали, как это сделать. Но нам помогли. Сзади незаметно подошла молодая женщина с ведром воды: «Что, интересно играют? А вы, ребята, откуда? А-а-а, вы из лагеря!» Мы кивнули головами. Да, видимо, здесь не впервой встречаются такие дети. «Вы, наверное, хотите кушать?» — «Да-а-а», — ответили мы. — «Тогда идемте со мной». Она взяла ведро с водой и вошла во двор, поставила ведро на порог, а нам, показав столик под деревом, сказала: «Я сейчас приду». Минут через пять появилась с деревянной глубокой миской, а за ней шла девочка лет шести-семи, неся в руках тарелку с нарезанным хлебом. Поставив миску с картошкой и тарелку с хлебом, они ушли в дом, а через минуту принесли на тарелке спелые помидоры, огурцы и соль. «Ну, а теперь кушайте и рассказывайте же, откуда вас привезли, с кем и когда». Мы все рассказали, и как умирают люди от голода и болезней. И что наш брат лежит опухший от голода, может, когда вернемся, его уже не застанем в живых.

Она помогала нам чистить картошку в мундире, а мы ели и ели. Очень вкусная была: не то от голода так казалось, не то на самом деле. Теплая, с малосольным огурцом и спелыми помидорами. Рассказала нам: по радиоприемнику передавали, что Красная Армия начала освобождать Украину. Может, скоро и наш, мол, папа придет и освободит от фашистов. Сообщила, что немцы здесь, в городе, находятся только возле госпиталя, который в центре. Раненые поступают каждый день, их доставляют самолетами и поездами с фронтов.

Потом женщина отозвала девочку в сторону и что-то ей сказала. Та быстро убежала со двора. Спросила, есть ли у нас во что положить продукты. Мы задрали рубашки, под которыми были привязаны сумки вокруг живота. Женщина взяла со стола большую плетеную вазу, пошла к дереву, насобирала спелых яблок, поставила на стол и сказала: «Вы пока угощайтесь, а я пойду и сварю вам с собой картошки. Вам там не на чем варить». Минут через 20 пришла во двор другая женщина с дочерью хозяйки. Наверно, мы были страшно измучены голодом, поэтому, глядя на нас, гостья заплакала и сказала: «Может, и мои дети мучаются вот так. Ведь третий год я не знаю, что с ними». Перед самой войной они с мужем отвезли детей на лето в деревню под Смоленск, к бабушке… Потом женщины засуетились, взяли у нас сумки и удалились в дом. Через 10 минут вышли из дома с полными сумками. Положив сверху по десятку яблок, сказали: никуда больше не заходите, меньшему братику мы положили молока, ему нельзя есть грубую пищу сразу; пусть сутки попьет молоко, а потом пусть ест понемногу все, что найдется. Попрощавшись во дворе, они обняли нас по-матерински и сказали: «Если еще когда-нибудь вырветесь из лагеря, заходите прямо во двор». Хозяйка выглянула из калитки. Все было тихо, спокойно. Открыв калитку, сказала: «С Богом!»

Пройдя два дома, мы попали в проход прямо к лесопосадке. Пройдя метров 200 по посадке, присели передохнуть, а потом потихоньку начали двигаться дальше. Пройдя еще метров 150, заметили стадо коз. Оказалось, пацаны уже пришли из поселка и сидят, обедают в тени под деревом. Предложили пообедать и нам. Мы отказались. Сказали, что наелись на сутки. Расспросили, как ознакомились с улицей, не обидели ли местные пацаны. Говорим: нет, все в порядке. Ну, значит, пора потихоньку двигаться к лагерю.

По пути договорились: возле ворот не надо обращать внимания на часовых и усилить движение за козами, чтобы сбить с подсчета, если часовые вздумают нас считать. Подогнав стадо, мы увидели, что часовой стоит по ту сторону ворот и разговаривает с какой-то женщиной. Увидев стадо возле ворот, он быстро открыл их и, ни на кого не глядя, вернулся на прежнее место, стал спиной в нашу сторону, продолжая разговор с женщиной.

Прогнав стадо от ворот метров 30, мы обернулись. Ворота были еще открыты, часовой и женщина продолжали разговаривать. Мы облегченно вздохнули и подумали: все в порядке. Пацаны, посмотрев на нас, улыбнулись. Тот, что повыше всех, сказал: «Если рискнете еще на вылазку, ищите нас там же». Мы со стадом двигались по карантинному лагерю. Подойдя к своей конюшне, не останавливаясь, отделились от стада и спрятались за стеной в тень.

Мама сидела возле больного брата. Увидев меня, она раскрыла глаза и за­плакала от счастья, а потом спросила: «А где Витя?» Он сидел за конюшней с сумками. Братик, лежавший на соломе с закрытыми глазами, услышав наш тихий голос, открыл глаза. Я обнял его, заплакал и сказал: «Теперь ты будешь жить».

Пришла сестра и очень удивилась, ведь мы же договаривались о возвращении в эту ночь. «Все изменилось в лучшую сторону», — говорю я. И сообщил ей, как все случилось. Попросил: «Иди за конюшню и принеси сумку, где лежит молоко, пусть мамка напоит Адика».

Потихоньку перенесли сумки. Так у нас появился дополнительный паек. Мамка поделилась молоком с той женщиной, с которой мы хотели сбежать возле Куявы. У нее девочка лежала, как и Адик, опухшая. Дня через три наши опухшие начали немного шевелиться. Стали, правда, под руки, выходить на солнышко возле конюшни и с миской к подводе с обедом. Опухоль у них начала спадать. Стали выводить их снимать одежду и вытряхивать вшей. Правда, это помогало ненадолго. Стоит только переночевать в казарме, как вшей опять не счесть.

СЕСТРА РЕШИЛАСЬ ПОЙТИ СО МНОЙ

Вылазки из лагеря мы делали дня через три-четыре. Рискованно, правда, но другого выхода не видели. Время шло. Пришел сентябрь, ночи стали длиннее и холоднее. В посадке сидеть до утра стало холодно, одежда истрепалась. Витька простудился и слег. Одного меня на вылазку не пускали. Потом решилась пойти со мной сестра. Под проволоку пролезли довольно-таки быстро. Я даже не ожидал такой резвости от нее. А вот когда мы дождались утра и увидели стадо коз, были огорчены.

Увидев сестру со мной, пацаны сказали: обратно в лагерь вам идти придется под проволоку, потому что с нами девчата никогда коз не пасли, и часовой сразу заподозрит. А мы об этом даже не подумали. Деваться было некуда. Ребята стали спрашивать, почему нет Витьки. Заболел, говорю. Немного пообщались, и пацаны предложили нам идти в поселок одним, а они пойдут попозже. Мол, вы одеты легко, а там можете в доме у кого-нибудь погреться. Придя в поселок, мы не решились идти к старым знакомым. Просто неудобно было часто к ним заходить, как- никак и у них не гладкая жизнь. Мы прошли с сестрой домов десять от переулка, никуда не заходя, а потом зашли в три-четыре дома, и сумки были полны. Открывали двери и русские, и литовцы. Давали не только поесть. Видя, что мы полураздетые, а на дворе уже сентябрь, выносили вполне добротную одежду, обувь своих выросших детей, внуков. В душе мы были очень благодарны этим людям за то, что они нас одели, ведь нам надо было сидеть в посадке дотемна. Мы прошли по лесополосе до места, где ребята пасли коз, их уже не было. Мы остались ждать темноты. Когда засветил первый прожектор, потихоньку двинулись на луч к лагерю. Не доходя метров 15 до проволоки, спрятались в траве. Определив, как работают прожекторы, стали готовиться к штурму колючей проволоки.

За первый этап надо разгородить проход, что было сделано довольно быстро. Вернулись обратно в траву, ожидая, когда загорится прожектор на противоположной стороне. Сняли с себя все лишнее, чтобы не зацепиться за колючку. Погас очередной прожектор.

Кинулись к канавке под проволокой, неся с собой одежду. Сумки остались в траве. Подбежав к ограждению, я изо всех сил поднял нижнюю проволоку. Сестра уже лежала в желобе канавы и быстро поползла под проволоку, но, как ни старалась прижиматься к земле, все-таки зацепилась кофтой, занервничала. Я рванул проволоку вверх, крючок выпустил кофту из своего захвата. Сестра оказалась на той стороне. Теперь, шепчу ей, уйди в тень за туалетом. А как только зажгется прожектор и погаснет, так быстро возвращайся к проволоке и поднимай ее. Прожектор погас. Я схватил сумки и к проволоке, но сестры там не было. Какие-то секунды я стоял в растерянности: что делать? Схватил сумку, просунул под проволоку, а принять ее некому было с той стороны. Схватил вторую сумку и тоже сунул под проволоку, толкая первую сумку, которая была уже на той стороне. Появилась сестра. Говорю: бери сумки и быстро в тень. Сестра, взяв сумки, не понесла их, а потащила, хромая. Я понял, что в следующую темноту она может и не прийти.

Потом услышал стон и вполголоса слова: «Я не могу подойти, я подвернула ногу». Рискнуть и лезть, не поднимая проволоки, опасно, а вдруг зацеплюсь спиной, и некому будет отцепить. Надо искать рогатку, чтобы подставить под поднятую проволоку. Поискав в траве, в темноте ничего подходящего не нашел, а идти в лесопосадку далеко. Попалась под руки оторванная старая подошва от немецкого сапога. Я решил насыпать под ограждением холмик и положить на него подошву, чтобы не утонула проволока в земле. Эксперимент удался.

Дождавшись, когда погаснет прожектор, быстро прополз под проволокой, после чего выкинул подошву подальше. Быстро заровнял землю и собирался уже бежать от проволоки, как зажегся прожектор. Он начал подниматься все выше, освещая ограждение лагеря все дальше. Мне показалось, что у меня от прожектора загорелись пятки. Я шагнул в темноту и упал на землю. Замер, ожидая автоматную очередь. Прожектор погас. От страха не мог сразу встать. Думаю: слава Богу, пронесло! Нашел сестру в темноте, спросил, что случилось. Она плакала: «Я в темноте наступила на камень и подвернула ногу, не могу на нее наступать. Иди позови маму». Вокруг было темно, в конюшне тоже. Практически на ощупь нашел свое логово. Мама не спала. Она обрадовалась, что мы уже на этой стороне. Шепнул ей, чтобы пока шла за мной. Нашли сестру в темноте за туалетом, я забрал сумки и понес их в конюшню. Поставив сумки, двинулся обратно. Они уже подходили к конюшне. Правда, сестра, держась за маму, прыгала на одной ноге. Мама посадила сестру на землю около конюшни, сняла с себя платок и дала мне. Спрашиваю: «Зачем?» Она говорит: «Завяжи ей покрепче рот, а я постараюсь поправить ей ногу». Я завязал сестре покрепче рот, чтобы она не могла кричать, а мамка, взявшись за ступню, повернула ее в сторону. Раздалось глухое мычание. После этой операции мы еще посидели минут 20. Мамка нам рассказала, что сегодня приходила старшая и объявила, чтоб завтра после завтрака мы были все готовы, нас будут переводить в послекарантинный лагерь.

В НОВЫХ ЛАГЕРЯХ

Утром подъехала телега с баландой. Раздали по сто грамм хлеба и по полмиски теплой воды с четырьмя-пятью кусочками брюквы. Через полчаса после раздачи собрали у всех миски и ложки. Старшая сказала: «Ходячие, следуйте за мной, а лежачие пусть остаются на месте. За ними приедут позже». Всем стало ясно, кто приедет позже. Начался крик, плач, прощание. Матери не выпускали из рук больных детей. Тогда пришли солдаты с автоматами, зашли в конюшню и стали отбирать больных детей и кидать их на солому, а матерей прикладами выталкивать из конюшни. В истерике некоторые матери кидались на солдат. Двух женщин застрелили у ворот. После этого под угрозой смерти немцам удалось выгнать из конюшни всех ходячих.

Они погнали нас мимо таких же конюшен, их оказалось десять. Возле каждой — солдаты у ворот. За конюшнями стояло длинное построенное из красного кирпича одноэтажное здание.

Перед этим зданием отделили женщин и детей до пяти лет, построили в одну шеренгу. Каждому входящему в здание давалась бирка под номером, которая должна была крепиться на одежде узника.

Раздевшись в одном из помещений и повесив на медленно движущийся конвейер одежду, люди проходили в следующий отсек. Там по периметру отсека были прикреплены к стенам лейки, из которых текла чуть теплая вода. Время мытья было ограничено: 15 минут — и в следующий отсек, там подавалась одежда после пропарочной, где температура была 120°С.

Живых насекомых после прожарки не остается. После такой термообработки выходили уже в другое отделение лагеря. Этот лагерь был обнесен в три ряда колючей проволокой. Прожекторы не освещали ограждения, зато на ночь вы­ставляли собак, которые на цепи бегали вдоль них. После санобработки узников помещали в каменные трехэтажные здания.

По всей вероятности, это были солдатские казармы. Койки там стояли двухъярусные, железные, на них — соломенные матрацы и тонкие байковые одеяла. После санобработки на одежде не только живых вшей, но и их трупов не оказалось. Зато здесь были блохи. Большие, коричневые. Прыгали, как кавалерийские кони. Мы думали, что они не достанут до второго яруса. Не тут-то было! И там доставали. Правда, это насекомое пугливее, чем вши. Пошевелишься — перескакивает на другое место. После санобработки всех переписали: фамилия, год рождения. Здесь уже стали давать по 200 граммов хлеба утром и столько же вечером. Утром — гороховый суп, а вечером — баланда из брюквы.

Пополз слух, что в этом лагере узники не больше недели находятся, а потом их увозят работать в Германию. Прошло четыре дня, на пятый день после зав­трака объявили: все узники должны выйти из казарм и построиться для проверки. После проверки нас построили в одну колонну, и солдаты с собаками погнали всех через Алитус на железнодорожную станцию. Там уже стоял состав из товарных вагонов. У каждого вагона — опять же солдаты с собаками. Вагоны были открытыми, со спущенными трапами. Набив вагон до отказа, трапы поднимали. Нас закрыли снаружи. После обеда состав тронулся. В загрузочное окошко уже никто не заглядывал, потому что мелькавшие названия станций прочитать никто не мог, да и окно попросили закрыть, ведь был уже сентябрь, а одежда у всех летняя. Спасибо женщине в Алитусе, которая отдала нам с сестрой куртки и ботинки своих детей, выросших из этой одежды.

Все сидели на полу, прижавшись друг к другу, согревая. Поезд остановился ближе к вечеру, но было еще довольно светло. Остановился, не доезжая станции. Немцы это сделали для того, чтобы состав сзади и спереди лучше просматривался охраной. Открыв вагоны, фашисты что-то бормотали и показывали руками на трап. Тогда мы поняли, что поезд остановился для туалета. Стали быстро выходить и лезть под вагоны. Через 10 минут немцы закричали: «Шнель, шнель, ал фарен», то есть поехали. Подняли трапы, закрыли двери и двинулись дальше. Кормить нас никто не собирался, наступила ночь. Люди, измученные голодом и неудобством, прильнув друг к другу, засыпали, да еще вагон покачивало, как колыбель. Стал сереть рассвет. Люди начали просыпаться, кто от голода, кто от холода. Старшие говорили, что уже часов шесть утра. Проехали еще часа полтора-два. Поезд остановился, внизу послышался разговор немцев. Открыли двери, показали на трап. Впереди и сзади состава — немцы с собаками.

Поезд остановился на станции, но на крайнем пути. Многие спустились из вагона вниз. По обочине проехала подвода, запряженная парой лошадей. На подводе стоял большой деревянный ящик, впереди сидели двое гражданских мужчин. По разговору было понятно, что они тоже немцы. Один подъезжал к дверям вагона, второй выдавал из ящика десять буханок хлеба. Объехав все вагоны, повозка отъехала от состава. Вагоны закрыли, и поезд отправился дальше, для нас — неведомо куда. В вагоне подсчитали количество людей. Оказалось 47 человек, это по 200 граммов хлеба на человека.

Больше вагон не открывался до самого лагеря. Где-то под вечер поезд остановился на станции. Велели всем выходить. Построили в одну колонну и вывели на привокзальную площадь.

Там ожидали грузовые машины. Очень большие. Да и нас было человек пятьсот. Погрузившись в машины, поехали через весь город, показавшийся небольшим, но ухоженным. Километрах в трех от города мы заметили деревянные одноэтажные строения типа бараков, но огороженные колючей проволокой. Машины заехали внутрь лагеря. Выгрузили нас на площади и уехали. В лагере никого не было, кроме охраны, и то немногочисленной. Бараки были небольшие и невысокие. Женщина, неплохо говорившая по-русски, становилась у дверей, отсчитывала 50 человек и запускала в барак, а затем шла к другому бараку. Зайдя в помещение, мы увидели обычную картину для немецких лагерей. Сбитые из досок нары, сплошные. Настелена солома — вот и вся меблировка. В бараке горели две электрические лампы. Посередине стоял длинный стол, на котором были миски стопками и в одном большом тазу лежали ложки и алюминиевые кружки. Минут через 15 в барак заехала тачка на четырех колесах. На ней стояли кастрюля ведер на пять, алюминиевый бидон и небольшой деревянный ящик. Везли эту тачку две молодые женщины.

Подъехав к столу, они начали разливать в миски из кастрюли довольно густой гороховый суп. Женщины объяснили, что это национальное блюдо Германии, как в России щи и в Украине борщ. Стало понятно: женщины — русские. Сразу пошли вопросы от приезжих. Нам объяснили, что лагерь этот перевалочный, здесь находятся два-три дня, а потом всех — кого куда. Называется он «Шнайдемюль», как и город вблизи лагеря. Одна женщина наливала суп, вторая резала хлеб — делила булку на четыре части. И подавали миску с супом и четверть булки. После супа одна из женщин раздала каждому по таблетке сахарина и сказала: «Кружки на столе, подходите, кто хочет, и наливайте из бидона кипяток».

ЖИВОЙ ТОВАР

Утром следующего дня всех выгнали из бараков во двор лагеря. Семейных отдельно, а молодежь от 15 до 25 лет пофамильно проверили, погрузили в машины и увезли. Женщины, которые раздавали еду, сказали, что их забрали на какой-то военный завод. Семейные остались стоять на лагерной площадке. Сказали, чтобы все разместились по семьям с интервалом в полметра. По всему периметру площади стояли «семейные кучки». Открылись лагерные ворота. В шеренгу по одному стали заходить прилично одетые люди: мужчины в шляпах, презрительно-высокомерные дамы. Запустили их в лагерь не всех, только человек 50, остальные остались за воротами.

Подходя к семье, они останавливались, если их что-то заинтересовало. Они крутили, вертели нас, как это было в ХVІІ–ХVІІІ веках на рынках рабов. Нас сделали живым товаром. Согласия никто не спрашивал. Так цыган на базаре выбирает лошадь, посмотрев ей на зубы, погладив по бокам… А кого можно из нас, измученных голодом, выбрать? Одна кожа да кости! Эти сытые бауэры и бауэрши думали, что своим взглядом подавили в нас человеческое достоинство. Стоя в «семейной кучке», мы старались не смотреть на эти лица. В нашем разуме с бешеной скоростью вертелась мысль: нет, «уважаемые» господа, придет, и очень скоро, такое время, и вы сами поймете, что мы не хуже вас.

Бауэр или бауэрша, выбрав себе рабов, прикрепляли к одежде главы семьи бирку под номером. Мы не знали, по каким критериям выдавались им эти бирки: то ли кто раньше прибыл, то ли у кого поместье больше, то ли кто больше заплатил. Повесив бирку, бауэр или бауэрша выходили за ворота. Запускалась следующая партия рабовладельцев. Они также заходили презренно, высокомерно. Мимо тех, на ком уже висела бирка, проходили. И так покупателей запускали до тех пор, пока их не осталось за воротами. Потом нам объявили, чтобы выходили за ворота по номеру на бирке, который будет называть представитель лагеря. Когда семья выходила за ворота, ее забирал бауэр или бауэрша. Вокруг лагеря стояло много машин, тракторов, подвод, бричек, готовых забрать рабочий товар.

На следующее утро выбор рабов начался в таком же порядке. Прежде наша семья оказалась обделена вниманием. Никто не знал, где лучше: здесь или у бауэра, но это не от нас зависело. Неопределенность пугала всех. Вчера вечером старшие после ужина, а нас осталось около трети от всех прибывших, рассуждали о том, почему нас не забрали. Ответ был однозначен: неработоспособная семья. Конечно, в нашей семье был лишь один работоспособный человек — мама. Ей 33 года, сестре — 13, нам с братом — по 11 и меньшему брату — 6 лет. Нетрудоспособные — это по социалистическим меркам, а по капиталистическим — все пятеро трудоспособны.

Запустили первую партию «покупателей». Заметна была одна пара: он был высокого роста, в шляпе, очках. Рядом с ним шла женщина лет шестидесяти, ростом метра полтора и приблизительно такого же объема. Эта пара, подойдя к нашей семье, обошла вокруг, смерила с ног до головы презрительным взглядом и, подняв голову каждого за подбородок, хотела, наверное, сказать: мы — ваши повелители. Женщина повернулась к мужчине в очках и действительно что-то ему сказала. Тот дернул плечами, давая понять, что ему все равно. Она улыбнулась ему в ответ и сказала: «Гут». Мы, конечно, были повержены этим решением. Бауэрша вытащила из кармана бирку и прицепила маме на куртку, похлопав ее по плечу. Они сошли с дистанции, повернулись на 180° и покинули «рынок».

Начался новый этап в нашей жизни. Послышалась команда: у кого есть бирки, подойти к воротам. Услышав номер 133, мы вышли. Облегченно вздохнули: хоть и не совсем свобода, но все же не за колючей проволокой. За воротами встретила та же кубышка-бауэрша. Улыбаясь, повела нас к транспорту — подводе, запряженной двумя гладкими упитанными конями. Подвода сама по себе не была грузовой, но и не казалась выездной. Больше походила на цыганскую кибитку. В повозке была постелена солома. Впереди было мягкое сиденье со спинкой и откинутый назад капот от дождя. Мужчина в очках уже сидел на сиденье, держа вожжи. Хозяйка, несмотря на свою тучность, довольно быстро устроилась рядом. Лошади бежали резво. Видимо, за полдня хорошо отдохнули.

В пути пара разговаривала непонятно о чем. Мы разглядывали окружающий ландшафт, он был, конечно, не похож на русский. Селения попадались очень редко, постройки в основном были каменные, покрашенные в разные цвета. Лес — небольшими участками, земля в основном супесчаная. Примерно через каждые 2–3 километра встречались отдельные усадьбы: хороший особняк и вокруг него хозпостройки. Наподобие княжеских поместий в царской России. Лошади по-преж­нему бежали резво. Кибитка была на резиновом ходу. Поскольку стук колес оказался не слышен, мы, утонув в соломе при чуть пригревшем сентябрьском солнышке, спали.

Когда солнце уже клонилось к закату, подвода въехала в какое-то, судя по постройкам, поместье. Телега остановилась у парадного крыльца красивого особняка. Тотчас выбежала девушка лет двадцати. Обменявшись приветствиями с бауэрами, удалилась. Через минуту на крыльце появилась пара пожилых людей. Едва успев спуститься с переднего сиденья, «наша» пара тут же попала в объятия хозяев особняка. Было понятно, что эти люди хорошо знакомы или родственники. Минуты через две та же девушка, которая встречала нас первой, сбегала в длинное помещение во дворе, откуда вышла с парнем. Он стал отвязывать поводья. Залез на сиденья и, хлопнув вожжами по крупам лошадей, крикнул: «Пошел!» Мама спросила: «Ты русский?» Он ответил: «Да, уже год тут работаю. Мне Герта сказала, чтобы я устроил вас на ночлег». Мы слезли с подводы, а он, привязав поводья к столбу, повел нас в конюшню.

В углу конюшни было отгороженное досками помещение, внутри обитое картоном. Мыкола, как представился нам парень, принес туда две большие охапки соломы, кинул на пол и сказал, улыбнувшись: «Постель готова! Располагайтесь, а я пока пойду определю коней».

В этом помещении стоял небольшой столик, топчан с соломенным матрацем и подушкой из соломы и еще скамейка. Топчан был покрыт двумя байковыми одеялами. Окна не было, горел свет. В помещении стоял конский запах, к которому мы привыкли за два с половиной месяца в Алитусе. Пока Мыкола управлялся, Герта принесла ужин на шесть персон (с Мыколой). Принесла шесть бутербродов, то есть по две скибки серого хлеба, а в середине намазано сливочным маслом, по галете каждому и по кружке сладкого чая. У нас глаза вылезли из орбит: да это ужин с барского стола! Управившись с конями, пришел Мыкола. Увидев угощения, рассмеялся: «Это хозяева перед гостями не хотят опозориться. Мне такой ужин не приносили ни разу».

Поставили стол вдоль топчана, Мыкола где-то нашел скамейку, сели ужинать. Наблюдая, с какой жадностью мы едим, Мыкола вспомнил о чем-то: «Я вас тоже угощу». Достал из-под топчана чайник, налил воды и вышел в конюшню, через минуту вернулся, держа в руках десятка полтора куриных яиц.

«Сейчас мы их сварим. Это у меня запас. Рядом с конюшней курятник, и куры, когда я открываю двери, заходят и несутся в соломе. Хозяин не знает, а я не говорю и потихоньку подкрепляюсь».

Сидели долго, общались: кто да откуда, как гонят фашистов. И что недалеко то время, когда нас освободят. Мыкола взял куртку и сказал: «Ну, вы тут располагайтесь, а я пойду в солому, там и пересплю»… Утром, часов в 8, зашел и сказал, что ему велели запрягать лошадей. Значит, думают отъезжать. Гостеприимство кончилось, завтракать нам не обязательно. Пришла Герта, передала Мыколе, чтоб подавал лошадей. Мы расположились на подводе в соломе. Из особняка вышли бауэр и бауэрша. Они расцеловались и распрощались.

РАБОТНИКИ ФРАУ ИРМЫ

За ночь кони отдохнули, побежали резво. Ландшафт был однообразный: поместья, лесок, серые поля. Изредка виднелись недалеко от дороги в низких местах пирамиды нарезанного торфа, который сушился все лето.

Было уже за полдень, когда подвода съехала с асфальтовой дороги на грунтовую. Метров через 300 — поместье. Дорога вела прямо к двухэтажному особняку. Усадьба представляла собой прямоугольник. К меньшему отрезку этого прямоугольника примыкал ухоженный двухэтажный особняк. С одной стороны господского дома располагался сад, за садом протекал ручей метра три шириной, с другой стороны высились огромные фигурные ворота. Заехав в ворота, попали чуть ли не на тюремную прогулочную площадку. По боковым сторонам стояли низкие здания, каждое — метров 70 в длину, в которых было всего по двое ворот. В одном из них в первой половине располагалась конюшня и коровник, а вторую занимал сенник. С другой стороны этого прямоугольника была такая же постройка, которая использовалась исключительно для хранения снопов зерновых. С тыльной стороны находился свинарник и дровяной склад. Возле особняка, метрах в 20, стояло двухэтажное кирпичное здание. Через дорогу от этого здания на пригорке располагалась улочка из девяти однотипных домиков, где жили немецкие семьи, работавшие у бауэра. Все остальное вокруг — поля и луга. Но вдали виднелся лесок.

Зашли на второй этаж в большую комнату, где пол был цементный и в некоторых окнах не хватало стекол. Бауэрша остановилась посреди, огляделась во­круг и, ни слова не говоря, повела нас в следующую комнату, показав, где мы будем жить. В этой небольшой комнате пол был деревянный и одно окно с видом в сад и на ручей за усадьбой. Фрау Ирма ушла, оставив нас обживаться. Здесь стояли две кровати с ватными матрацами, подушками и одеялами, небольшой столик и две табуретки. В комнате было тепло.

Примерно через полчаса пришла молодая женщина, принесла нам еду: гороховый суп с запахом свинины, серый хлеб, по две скибочки на каждого, и по три-четыре ложки перловой каши. Поев, мы с Витькой, как партизаны, отправились в разведку. Спустившись по лестнице со второго этажа, попали «в плен» к французам, которые жили на первом этаже слева. Как позже выяснилось, у фрау Ирмы работали 10 французов — военнопленных, они были расконвоированы. Были и 20 наших военнопленных. Их охраняли немецкие солдаты. Правда, не все русские работали у фрау Ирмы. Их и другие бауэры себе заказывали, по два-пять человек, кому сколько надо. Заявку делали с вечера, а утром конвой развозил по работам. Днем конвоя не было, отвечал за сохранность пленных русских сам бауэр. Кухня у наших военнопленных была своя. Там же питалась и охрана.

Не знаю, кто финансировал питание пленных. Наверное, тот, кто нанимал на работу. Нам и французам варили на общей кухне, где готовилось и для хозяев. Правда, готовилось не одно и то же. Заведовала кухней невестка фрау Ирмы, Гертруда. Сын бауэрши был на войне. Детей у сына не было. Немецкие семьи жили сами по себе, они получали зарплату ежемесячно. Мы же работали за похлебку. Правда, нас подкармливали пленные французы; они получали через Красный Крест посылки. Получали и шоколад, и сигареты, и другое. Конечно, немцам можно было для них разрешать помощь через Красный Крест, ведь эти солдаты сдали Францию без боя, за неделю. Французы за три года в плену научились свободно разговаривать по-немецки.

В первый же вечер мы с Витькой собрали много информации для мамы. Мы обнаружили, что в той большой комнате, где нет стекол, в полу есть дырка сантиметров 10, через которую мы и услышали русскую речь. Мы ложились на пол и разговаривали с военнопленными. Они расспрашивали, откуда нас привезли. Мы им рассказали, что немца Красная Армия поперла от Москвы и что уже освобождается Орловская область, начали освобождать Украину. Они даже вполголоса крикнули: «Ура!» Очень часто французы давали нам сигареты, чтобы мы кидали их нашим в эту дырку.

На следующий день к нам наверх поднялась фрау Ирма и с ней молодой человек в оборванной солдатской форме, русский пленный, неплохо говоривший по-немецки. Перевел речь хозяйки: сестра Тамара будет работать на кухне, мыть посуду. Меньший брат будет пасти гусей, а все остальные на общих работах. Рабочий день начинался в 8 часов утра и заканчивался в 5 вечера. Выходить на работу нужно по звону колокола, висевшего внизу у здания. Где жил в нашем доме на первом этаже бригадир или управляющий, я не знаю, как и того, в каких рангах он у нее ходил. Это был человек пожилой, лет семидесяти, по фамилии Папка. Он звонил в колокол, распределял всех по рабочим местам и вел учет присутствующих на работе.

Сама фрау Ирма, несмотря на ее квадратный вид, была очень шустрой. Успевала проверить всех и везде. Если надо было поехать в поле или на луг, садилась на велосипед — и вперед. Хозяина, того пожилого высокого мужчину в очках, то есть ее мужа, увидеть в поместье было невозможно. Он всегда находился на втором этаже особняка в своем кабинете и вел всю бухгалтерию. А хозяйство было довольно большое. Сколько гектаров земли, не знаю, а остальное помню: трактор с прицепом типа «Беларусь», вся сельхозтехника, кроме комбайна. Может, их еще тогда не выпускали, так как зерновые косили конными косилками, потом вручную вязали и перевозили в гумно. Снопы аккуратно складывали, а зимой загоняли молотилку в этот сарай и молотили зерновые. В хозяйстве было 12 коней, 5 волов, около 50 коров и 60–70 свиней разного возраста, куры, утки, гуси, индюки сотнями, а голубей на чердаке свинарника не счесть, весь чердак был в клетках.

На второй день фрау Ирма принесла нам одежду. Мне и Витьке достались штаны типа галифе французской армии и, хотя они были маленького размера, для нас все равно оказались большими. Потом мама что-то урезала, ушила вручную, но все равно штаны подвязывались в поясе веревкой. Принесла и по ватной куртке, а мамке — шинель (не знаю, какой армии) и старые сапоги. На следующий день нам с Витькой дали металлическую большую корзину и велели принести из свинарника наколотых дров для кухни. Он находился в ста метрах от кухни. Войдя в свинарник, мы с Витькой ничего, кроме свиней, не нашли. Потом увидели, что в углу отгорожено небольшое помещение. Войдя внутрь, обнаружили сидящего за столом старого человека. Он с удивлением посмотрел на нас. Мы стали ему объяснять на руках, что пришли, мол, за дровами.

РАБОТАЛИ И В ПОЛЕ, И В ЛЕСУ

Человек из свинарника, глядя на нас, усмехнулся и спросил по-русски: «Вы пришли за дровами?» Мы отвечаем: «Да». Не показывая, где хранятся дрова, он нас снова спросил на русском языке: «Вы хотите кушать?» А у нас со дня оккупации чувство голода было настолько сильное, что мы тогда думали, что не наедимся до самой смерти. Вот и говорим ему: «Да, хотим». Мы чувствовали, что этот человек, хотя и говорит по-русски, явно не русский. Он пригласил нас за стол. Сели. Дед открыл верхнюю крышку кормозапарника, достал оттуда штук шесть больших картофелин. Положил на стол, потом достал нож, кусок сала и хлеб. Нарезал и пригласил поесть. Мы долго сидели и ели горячую картошку, а он помогал ее чистить. Так увлеклись едой и рассказами деда о том, как он в 1915 году был три года в плену в России, что совсем забыли, зачем пришли. Вдруг открывается дверь и влетает фрау Ирма. Она увидела на столе сало и хлеб и с яростью накинулась на Отто (так звали старика), потом подлетела ко мне, навешала оплеух со всего размаха, даже в ушах зазвенело, затем переключилась на Витьку, и ему попало по ушам. Так началась наша трудовая деятельность в капиталистическом мире. Мы не имели права ни возразить, ни, тем более, защитить себя. Разделавшись с нами, она выбежала, сказав, что с завтрашнего дня мы идем работать в бригаду.

Утром после звонка посадили нас, человек 25, в прицеп и повезли в поле, где уже лежали кучи навоза. Расставили нас рядами, и мы начали разбрасывать по полю навоз. Французы и русские (пятеро пленных), раскидав свои кучи навоза, переходили помогать женщинам, ну а мы догоняли ушедших вперед. К концу рабочего дня все кучи были раструшены.

Стоял октябрь. Французы увидели, что у нас хилая обувь. Они за три года плена научились делать деревянные подошвы. На нижнем этаже располагалась столярная мастерская, и французы от нечего делать после работы и в воскресные дни «посадили» всю нашу обувь на деревянные подошвы.

Все работы, которые были по силам взрослым, выполняли и мы с Витькой. Бывало, за день так натрудишься, что, придя домой, не знаешь, куда руки положить. Кончились полевые работы, начались осенние: пахать поля, корчевать пни в лесу, пилить дрова и вывозить их из леса. А то запрягут пару волов и кинут на подводу пару плугов. Благо, плуги у них были на колесах, за ними ходить не надо. Опустил рычаг, плуг врезался в землю, и волы потянули, а ты их ведешь по борозде. Но они, гады, так и норовили выйти из борозды. А к обеду приезжает фрау Ирма проверить. Если мало вспахал — по ушам нашлепает, а то и ужина лишит. Мы тогда шли в свинарник и там наедались картошки.

Дед Отто дневал и ночевал в свинарнике, он был одинок, как пират. Да у него и дома не было. За полтора года мы научились разговаривать по-немецки, особенно учеба продвигалась в воскресенье, в выходной день. Детей немцев война как бы и не касалась, они не понимали, что такое война. Немецкие дети нам давали и велосипед покататься, и санки, чтобы с горы съехать. Летом каждое воскресенье проводили на ручье с французами — они брали сумки и шли ловить лягушек. Французы брали нас с собой, потому что мы были шустрее. Вот они наловят сумку лягушек, оторвут им задние лапы, а остальное — или в ручей выбросят, или закопают, если было чем. Потом приходят домой и жарят лапы в сливочном масле. Это у них считалось деликатесом. Предлагали и нам, а нас гляди того вырвет. Французы смеются, достают из своих запасов присланные Красным Крестом шоколадки и угощают.

Километрах в двух от усадьбы фрау Ирмы располагалась другая усадьба, куда так же, как и нас, привезли семью из деревни (название не помню) Хотынецкого района Орловской области. Она состояла из шести человек: отец, мать, сыновья Коля, Витя и Миша, а также дочь Лена. По выходным мы общались. То мы к ним ходили, то они к нам. Вот только почему их отца раньше не забрали на войну, я не знаю. Очень часто мы обсуждали вопрос, где сейчас находится фронт. У взрослых было больше информации о военных событиях.

ФРОНТ ПРИБЛИЖАЛСЯ

Время шло. Немцам с фронта стало поступать все больше похоронок. Мы этим похоронкам всегда радовались. А их отцы и матери оплакивали погибших мужей и сыновей. Так и у нашего управляющего Папки: один сын погиб под Сталинградом в 1943 году, а второй — под Витебском в 1944-м. Мы чувствовали, что наши войска стремительно освобождают родную землю. И вот в конце 1944 года немцы стали проводить учения в районе наших поместий. Мы были свидетелями тех учений и видели, что тренировались в военной форме совсем дети, на два-три года старше нас, то есть ребята по 16–17 лет. А это означало, что Гитлеру больше некого забирать в армию.

Тогда же поползли слухи, что фронт приближается. И вот все немцы в поместьях на лошадях, тракторах, велосипедах и волах, собравшись наспех, бросились бежать к американскому фронту. Они боялись мести за их злодеяния на территории Европы и СССР. Не знаю, как далеко они убежали, но их не было два месяца. В поместье остались только наша семья, дед Отто и две старые женщины — немки. Отто всегда нам говорил: «Я русских не боюсь, я их знаю, был у них в плену и, как видите, жив». Немки повторяли: «Мы старые, нам все равно, где умирать». Ну а у нас было радости — словами не передать!

В обезлюдевшем поместье настали страшные времена. Скотина вопила, всех надо было кормить и доить. Оставшиеся люди собрались в свинарнике и стали решать, что делать. Отто, хорошо знавший русский язык, выступил в роли переводчика. Решили доить коров хотя бы раз в сутки. Молоко выливать свиньям. Кормить коров взялись французы. Свиней — Отто. Нашли запасы зерна, чтобы кормить птицу. Птиц выпускали во двор. Доить коров согласилась мамка, две старые немки и сестра, которая, как мне казалось, никогда их не доила. Готовить приходили все свободные от работы. Русских пленных конвой куда-то увел. Первые два дня вроде не получалось так, как надо, а потом все наладилось. Вот так мы жили почти два месяца.

Тем временем фронт свое наступление прекратил по не известным нам причинам. Беглецы, где-то отсидевшие почти два месяца, начали потихоньку возвращаться обратно. Фрау Ирма, увидев свое хозяйство в сравнительном порядке, очень обрадовалась. Прошло три недели, как они вернулись, и вдруг вдали стала слышна орудийная канонада. Это было в конце февраля. Мы радовались, ведь приближалось наше освобождение. Бауэрша и гражданские жители снова бежать не спешили.

После обеда во двор пригнали военнопленных, человек 400–500, там были русские, англичане, американцы. Конвой решил ночевать здесь. Пленных за­гнали в сарай с соломой. Скорое освобождение нашими войсками они чувствовали, при этом догадывались, что охрана утром выгонит их из сарая и погонит дальше или расстреляет. Ночью многие пленные перешли в свинарник, там большая часть помещения была забита соломой для подстилки. Дед Отто пускал их тайком от охраны и прятал в соломе. Утром, как только рассвело, охрана начала выгонять прикладами из сарая пленных, чтобы построить и угнать. Построили, пересчитали — а многих нет. Принялись штыками и вилами прощупывать солому. Кого закалывали в соломе, кого выталкивали во двор. На это ушло часа два. Только начнут выгонять со двора, как налетает истребитель. И прямо над крышами сараев дает очередь из пулемета. Все врассыпную: и пленные, и охрана. Конечно, летчик видел, что это пленные, поэтому очередь давал в сторону охраны. Едва самолет улетел, охрана начала опять выгонять всех во двор. Когда мы с Витькой выглянули на улицу, мимо нас пробежали три немецких солдата по пояс в глине, без автоматов, только у каждого в руках был фаустпатрон. Заскочили в особняк, попили воды, ухватили по куску хлеба и сказали гражданским: «Уходите, русские наступают». Все были на колесах, как говорится. Поехали в сторону дороги.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Самолет разгонял пленных и охрану дважды. На третий раз охрана уже не прощупывала солому штыками и вилами. Сколько выгнали во двор, столько быстро погнали к дороге. В трех километрах находился город, там уже была слышна автоматная стрельба. Не прошло и 15 минут, как видим, вдоль ручья бежит цепочка солдат с автоматами. Мы увидели советскую форму и закричали: «Наши, наши!» Солдаты перебежали через мостик — и прямо к нам.

Из усадьбы все уехали минут 20 назад, а управляющий Папка подкачивал колеса велосипеда, чтобы догнать беженцев. Когда увидел, что подбегают наши солдаты, поднял руки вверх: «Их никс зольдат, никс партизан». Услышав, что мы разговариваем с Витькой по-русски, к нам подошел лейтенант, обнял и сказал: «Вы свободны». Потом спросил: «Немцы давно были?». Мы говорим: «Полчаса назад забежали трое в глине и тут же убежали, а куда — не знаем». Мы так поняли, что с нами разговаривала разведка. Отто дал знать, и из свинарника с белым флагом вышла группа пленных, человек пятьдесят. От свинарника они не шли, а бежали с белым флагом к нашим солдатам. Подбежав, пленные стали обнимать и целовать наших солдат, давать им шоколад, сигареты. Солдаты сказали: «Нам это ни к чему». Но по пачке сигарет взяли: «А это, — показали на шоколад, — отдайте детям, а нам надо идти вперед». Потом старший по званию спросил: «Кто поведет группу в тыл?» — «Я, товарищ лейтенант!» — отозвался молодой боец. «Построй их и веди, а мы пойдем дальше».

Возле пленных стоял Отто. На глазах у старика были слезы радости, ведь это он спас их от угона. Пленные стали обнимать и целовать старого немца — спасителя. Солдат построил пленных и повел их в тыл. Примерно через полчаса в усадьбу приехали на конях наши солдаты. Кони были маленького роста — «монголки», как тогда их называли. Въехали они в таком порядке: верховой сидел на первой лошади, к ней были в цепочку привязаны еще три лошади под седлами. К каждому седлу прикреплена небольшая нагаечка с козьей ножкой, и таких единиц въехало два десятка. Я Витьке говорю: «Смотри, сколько наших солдат побило». Позже оказалось, что это коневоды, а солдаты выполняли другую операцию. Вслед за конницей в усадьбу въехали танки, штук десять. Конница и танки разместились по всей территории. У нас не было предела радости. Одно дело, что мы уже освобождены и День Победы близок, а второе — это родные лица наших солдат-освободителей.

У Отто появилась работа. Во двор вытаскивали зарезанных свиней, индюков, гусей. Любители-повара уже разжигали костры, готовили шашлыки. Другие из барского подвала, который находился под домом, доставали консервацию, наливку, шнапс. Через полчаса появилась на башне танка гармошка в руках усатого, с пилоткой набекрень, залихватского вида солдата. Открывались бутылки с наливкой, шнапсом, банки консервов. Пошли пляски. Это продолжалось где-то с час. Потом солдаты зашевелились, забегали, танкисты бросились по машинам. Выехав за усадьбу, танкисты направились в одну сторону, а конники в другую. Мы с Витькой не могли понять, что случилось. Когда прошло полчаса, вернулись и танкисты, и кавалеристы. Выяснилось, что недалеко от поместья обнаружилась группа немцев. Пляски продолжались до полуночи, потом все успокоилось во дворе, кое-где ходили часовые.

Утром появились сухопутные войска. Орудия и вся техника — с ними. Солдат наехало столько, что понять, что, куда и зачем, казалось, невозможно. Все было в движении. Мы с Витькой уже сутки не были в своей комнате. Мама послала Адика, младшего брата, нас поискать. Подойдя к дому, мы увидели маму и капитана. Капитан говорил, чтобы мы готовились покинуть поместье. Мама велела нам сбегать в соседское поместье к нашим знакомым русским и сказать, чтобы они все шли сюда и что мы вместе будем добираться до регистрационного лагеря. Капитан созвонился с полевой комендатурой и узнал координаты сборного пункта. Нам сказал, что ближайший сборный пункт в Польше, на границе с Германией. Это, мол, отсюда километров 150. Капитан дал указание найти пару лошадей и повозку к завтрашнему утру. Затем посмотрел по карте и написал, какие города в Германии мы должны проехать.

Прибежав к знакомым в соседское поместье, мы застали их дома. И там хозяева уже два дня как сбежали. Мы сказали, что нас уже сутки как освободили. Мама, мол, велела всем прийти к нам, и мы вместе будем пробираться к Польше. Через час они уже были у нас. Взрослые обсудили вопрос эвакуации. Потом мама послала нас к Отто с просьбой, чтобы он приготовил нам что-нибудь из продуктов в дорогу. В нашем полку прибыло: появились еще два сорванца, то есть Витька из другой семьи и его младший брат Миша. Отто мы нашли во дворе среди солдат, колдовавших у костра. Мы ему объяснили, что завтра утром покидаем поместье. Он пообещал приготовить что-нибудь. На обратном пути заглянули в барский подвал. Консервации мы там уже не нашли, да и вряд ли что можно было найти при такой массе людей. Правда, обнаружили варенье и компоты. Ну а мясное раздобыл Отто. Он разжег костер посреди двора, приспособил над ним противень. Видимо, солдаты принесли его с кухни.

Возле костра на покрывале лежал большой поросенок, правда, задней части у него уже не было. Отто отрезал куски и сразу клал их на противень. Солдаты шутили и смеялись... Кругом валялись бутылки от наливки и шнапса. Видимо, у солдат был запланированный отдых.

Мы, ребята, по очереди залезали в танк Т-34 и разглядывали эту грозную машину. После обеда мы с братом Витькой были уже никакие. Придя домой, упали от усталости. Маме сказали, чтоб через пару часов разбудила. Такое время проспать — это было бы преступление. Исторический в нашей жизни момент!

Проспав часа полтора, мы подхватились, быстро оделись — и во двор. Возле сарая, где ночевали пленные, пригнанные вчера утром, толпилось очень много солдат, возле них стояли три подводы. Подойдя поближе, мы увидели, что солдаты выносили пленных, заколотых немцами. Трупы (их было 12–15) погрузили на подводы и повезли через мостик за ручей. Впереди поехал танк. Съехав от дороги метров на 20 в сторону, танк покружился на месте минут пять и наполовину зарылся в землю, потом с такой же легкостью, как и кружился, выбрался из воронки. Солдаты начали снимать трупы с подвод и складывать в эту воронку. Сложив трупы, взяли лопаты, обступили воронку и стали ее засыпать, а когда закончили, отдали последние почести, трижды выстрелив автоматной очередью. Пленные там, в основном, были англичане и американцы, но все равно — солдаты.

Вернувшись во двор, подошли к Отто. Он улыбнулся и сказал: вовремя, мясо уже готово. Оторвав пять клочков бумаги, вручил каждому на этой бумаге по куску горячего мяса. «А хлеба, — сказал, — попросите у солдат, у меня нет».

Потом, подумав, распорядился: «Приходите утром в свинарник, возьмите корзину, насобирайте в курятнике яиц себе в дорогу. Сегодня уже поздно, а света уже, наверное, долго не будет».

Проснувшись утром, мы с Витькой побежали к Отто. Он уже нас ждал. Яйца не собирались дня три, корзинку мы наполнили довольно быстро. Дома наши удивились: «Зачем так много?» Мы говорим, что и нас много. Они засмеялись: «Да, вы правы».

Побежали опять к Отто. Он положил в корзину два сваренных гуся со словами: «Это вы будете есть в первую очередь, а вот это, — показал на другую корзину, где были два зажаренных индюка, — во вторую. Это может и подождать». Развернув белую тряпку, добавил: «А это будет готово через три дня». Это было снятое сало с одной из забитых вчера свиней. Мы были удивлены его вниманием. «Зачем так много?» — спросили его. Он посмотрел на нас и сказал: «Они у вас больше взяли». Эту фразу я осмыслил гораздо позже.

«Вы, конечно, не донесете все сразу, прибегайте еще раз», — распорядился Отто. Мы отнесли корзину с индюками и увидели возле дверей телегу, запряженную парой коней. Сбегав еще раз к дедушке Отто, поблагодарили его за все, что он сделал. Он обнял нас со слезами на глазах и сказал: «Мне будет вас не хватать». «Так поедемте с нами», — обрадовались мы. «Нет, дорогие мои, я уже старый и хочу умереть на своей земле. Вы теперь свободные и счастливые люди. Доброй вам дороги!»

ДОМОЙ!

Мы медленно покинули усадьбу. Выехав на дорогу, направились к городу. Уже была середина апреля 1945-го. Заехав в город, не увидели ни одного человека в гражданской одежде, одни солдаты. Видимо, местные жители убежали в сторону американского фронта. Наверное, не только у военных, но и у гражданских лиц была боязнь перед русскими.

В городе многие солдаты говорили нам: «Куда вы едете в Россию такие оборванные? Да зайдите в любой дом или квартиру и там найдете все, что нужно. Немцы от нас сбежали и все оставили». Мы отвечали, что нам ничего не надо, мы хотим домой. Наши солдаты показали дорогу.

В городе валялось много велосипедов, один другого лучше. На подводе сидели только отец и мать из другой семьи да наша мамка, а мы, все семеро детей, пересели на велосипеды. Едем, едем, понравился другой велосипед — этот бросаем и садимся на другой.

Города и поселки были пустыми, только за городом на полях возле дороги, где проходили бои, лежало много трупов. Благодаря тому, что ночами еще было холодно, да и днем не очень тепло, они не разлагались. Трупы, в основном, оставались немецкие, советских солдат убирали сразу после боя. Проезжая через какой-то город, увидели на дороге колею двести метров длиной и полметра глубиной, забитую человеческими телами. Это место мы объезжали по обочине. По всей вероятности, здесь угоняли от линии фронта подневольных рабочих, но… наступление наших войск было настолько стремительным, а отступление немецкой армии еще стремительнее, и весенняя распутица не позволяла им съехать с дороги. Гастарбайтеров решили расстрелять прямо на месте, дав возможность проехать отступающим танкам. Объехав их, мы остановились.

Наши старшие решили поставить свечку таким, как мы. Недалеко, на поле боя, было много трупов немецких солдат, разбитой техники и орудий. Прошлись по брошенной технике. Нашли тряпки, котелок немецкий, а вот как взять масло из двигателя разбитой машины, придумать не смогли, а разбирать двигатель — долго. Тогда Коля, старший сын ехавшей с нами семьи, попросил всем отойти в сторону, вытащил из бокового кармана пистолет и выстрелил в поддон двигателя. Через пулевое отверстие полилось на землю масло. Подставив котелок, мы набрали масла, сделали фитиль, поставили котелок на дорогу в начале колеи. Сняли шапки, зажгли фитиль лампады. Немного постояв, поехали дальше. Сколько было видно, лампада все горела.

На велосипедах мы вполне успевали за телегой. Проехали еще километров пять. Появилось очередное поле боя. Земля была изрыта воронками от снарядов. Лежали трупы немецких солдат, разбитая техника. И вдруг, метрах в пятидесяти от дороги, мы увидели двух немецких офицеров, которые сидели, опершись спинами о деревья и, поднимая бокалы, чокались ими друг с другом, как бы собираясь произнести тост. Отец и старший сын из другой семьи полезли в карманы за пистолетами. Откуда могли взяться эти фашисты? Отец велел всем быстро залечь в кювет за дорогой. Побросав велосипеды, спрятались. Прошло несколько секунд — немцы по-прежнему статичны. Появилось сомнение: а живы ли они? Полежав в кювете пять минут, мы убедились в неподвижности странной скульптуры. Стали с неуверенностью окружать ее двумя группами с двух сторон. Подойдя поближе, убедились, что перед нами действительно скульптура. Панорама отображала сущность событий — конец Великого Рейха.

Мы ехали уже третий день, останавливаясь на ночлег вблизи воинских частей. Повсюду по полям ходил беспризорный, бесхозный скот, от голода поедая прошлогоднюю траву. Гражданское население убежало, а военным было не до скота. Нам очень жаль было скотину, ведь хозяева вернутся не скоро, а может, и вовсе не вернутся, кто знает…

Едем четвертый день. Кони наши бежали резво. Мы были благодарны старшине, который подобрал нам таких скакунов. Где-то после обеда, при въезде в город, название не помню, нас остановили двое солдат. Стали спрашивать: куда едем, зачем, документы. Говорим, что документов Гитлер не дал, а вот едем домой в Россию.

Через пару минут из здания, стоявшего рядом с КПП, вышли двое. «Капитан Назарян, — представился один из них, — куда следуете, откуда?» «Едем домой в Россию, пребывали в городе Ноештетен». Мамка показала бумажку, которую написал капитан в поместье фрау Ирмы. В записке отмечались населенные пункты, которые мы должны были проехать до польской границы. Дальше запись: по возможности прошу содействовать, капитан Удов, подпись. Капитан Назарян осмотрел нас с головы до ног и, улыбнувшись, сказал: «Я вас дальше не пропущу». Мы, все девять человек, открыли рты, глаза выпучили. Почему? «Ну, во-первых, всем идти на кухню! Наверное, давно горячего не ели». «Да, это так», — подтвердили мы. «Вот и хорошо, переночуете у нас, а утром переоденетесь и поедете дальше». «Переодеваться мы не будем, все, что есть у нас, — на нас». «Я об этом и говорю, — кивнул капитан. — Посмотрите, на кого вы похожи? На гаврошей! Утром, после завтрака, я вам дам двух солдат, пройдитесь по городу, заходите в любую квартиру, они все открыты, немцев нет. Они не успели ничего забрать, забрали одни ноги. Там вы все возьмете». «Нет, нет, — покачали головами наши взрослые, — мы одержимы только одним: скорее попасть домой, увидеть родных и знакомых, свой лес, свой город. Мы не хотим брать чужое, и не хотим, чтобы эти тряпки нам лишний раз напоминали о Германии». «Может, вы и правы, — вздохнул Назарян, — после ужина занимайте квартиру, где вам удобно, и отдыхайте до утра».

Повар, усатый хохол, накормил нас украинским горячим борщом и солдатской кашей. На десерт принес компот из сушеных фруктов и украинские рогалики. Такого ужина мы не помнили со дня оккупации. Часа через два пришел к нам капитан с предложением: «Нам очень понравились ваши кони. До фильтрационного лагеря осталось пятьдесят километров. За день вы все равно не доедете. Я вам предлагаю оставить нам своих коней, а мы вас завтра в лагерь отвезем на машине. К обеду будете на месте». Мы одобрили такой план. Поговорив с нашими старшими, Назарян настоятельно просил нас подумать о походе в город, чтобы переодеться. Наши наотрез отказались. «Ну что ж, тогда спать», — сказал капитан.

В семь часов утра пришел усатый повар и спросил, где мы будем кушать: здесь или в комнате с солдатами. Мы ответили, что желательно здесь. Тогда он попросил наших девушек помочь ему принести еду. Сестра Тамара и Лена из другой семьи пошли за ним. Принесли ароматный плов, правда, не с бараниной, как на Кавказе, а со свининой, сладкий чай и рогалики, оставшиеся с вечера.

«Студебекер» стоял у парадного входа. В кабине сидели водитель и два солдата. Пришел проводить нас и капитан. Дядя Володя из другой семьи и его старший сын Коля вытащили из карманов пистолеты и отдали их Назаряну. Сказали: «Они нам больше не нужны». Затем мы все сели в кузов машины, где стояли лавки, и тронулись в путь, покидая тысячу раз проклятую землю.

К обеду были на месте. Сразу зарегистрировались: кто, откуда и куда. Таких, как мы, там были сотни. Лагерь находился возле какого-то поселка, не помню названия. Это была уже Польша. Возле лагеря высился лес, а в лесу стояли длинные, бетонные, как бы вросшие в землю хранилища с маленькими оконцами под крышей. От нечего делать, мы, ребята, не раз пытались в них проникнуть, но это нам не удавалось. Не могли пройти больше двадцати метров в темноте — приходилось выходить обратно. Тогда мы находили большие камни, подкатывали их к окнам и скатывали через окна вниз, думая, что там еще находятся немцы, которых не могут выгнать наши. Но оттуда никто не выходил, и камни падали, как в колодец.

Составы отходили каждый день, а людей меньше не становилось. Нам хотелось как можно скорее оказаться дома, хотя мы знали, что нашу улицу немцы сожгли, когда нас угоняли и мы были еще в Сукремле.

На дворе была весна в полном разгаре. Делать нечего, и мы выходили на улицу погреться на солнышке. Кто сушил вещи, привезенные с собой, в отличие от нас, мешками, особенно девки с Украины, прошедшие огонь, воду и медные трубы. Этих девчат и ребят, записавшихся добровольно на работу в Германию, легко было узнать по разговору и хамскому поведению. Кормили в лагере хорошо. Благо, что Германия была рядом, а скота там бесхозного на полях оставалось много. Дядю Володю и его старшего сына Колю забрали в армию. И вот настал тяжелый час для наших семей.

УГНАЛИ ПЯТЕРЫХ, ВЕРНУЛИСЬ ТРОЕ…

25 апреля мы не пошли за завтраком. Наши мамы решили сварить свой. У немцев есть десерт вроде киселя или манной каши. Они называли его пудингом: очень сладкий и ароматный. И вот мамы сварили этот пудинг. Ну, а мы, успевающие везде и всюду, не дождавшись завтрака, попросили налить пудинг в кружки. Мол, поедим и пойдем в лес играть в красные — белые, ребята уже нас ждут. Мой брат Витька и Витька из другой семьи сели на пол в углу комнаты. Мамка положила им по половине эмалированной кружки этого пудинга, а также и нам: мне, младшему брату Адику и Мишке из другой семьи, мы сели за стол. Я съел три ложки, и меня сразу затошнило. Говорю мамке: «Меня тошнит». А два Витька, съев по полкружки пудинга, просят добавки. Мамка удивляется: «Сашку затошнило, а вам добавки?» Они отвечают: «А нам ничего». Пока туда-сюда — и их затошнило. Началась рвота, боль в животе, голове. Всех вывели на улицу, на свежий воздух. Положили. Рвота усиливается. Выходила одна зелень. Столько было людей вокруг, а никто не мог ничего предложить. Через два часа умирает Витя из другой семьи. Мамки и сестры занялись похоронами. А мы лежим, корчимся. Нас даже в помещение не заносили на ночь. Так прошло три дня. На четвертый день забирают нас в санчасть. Привезли, положили и все. Медсестра или фельдшер мечется, не знает, что делать. На пятый день умирает мой брат Витя. Опять наши мамки заняты похоронами. Да и какие это похороны? Выкопали могилу возле друга, никаких гробов. Мне и Мише стало легче. А Адику все хуже. Тогда медсестра из санчасти сажает нас — мамку, меня, Адика и Мишу — в машину и отвозит в военный госпиталь. Привезли, искупали. А Адика где уж купать, он уже в бреду, только и спрашивает: «Где моя мамка, где моя мамка?» Мама говорила: «Сыночка, я здесь». Но этих слов он уже не слышал. Врачи сказали, что поздно привезли. К утру Адик умер. Похоронили его с солдатами, умершими от ран в госпитале. Через два дня нас привезли в лагерь в удовлетворительном состоянии. Оказалось, вместо киселя-пудинга мы наелись мышьяка. Откуда он попал мамам в руки — никто не знал.

До глубины души было обидно: пройти концлагеря, полтора года тяжелого труда у фрау Ирмы и уже ступить на освобожденную землю Польши, чтобы остаться в ней навечно. Эти три смерти за неделю омрачили радость освобождения и победы. Через неделю мы уже ехали по своей, освобожденной земле. Мама не просыхала от слез. Такое горе может почувствовать только мать. Мы потеряли за войну половину нашей семьи. Было нас шестеро, осталось — трое…

Публикация Светланы Касаткиной