|
КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛ
Говорят лауреаты «Знамени»
21 января в редакции журнала состоялась церемония вручения ежегодных премий «Знамени».
Лауреатами по итогам 2025 года стали:
Ренат Гильфанов — «Костяной помол» (№ 12). Премия «Дебют в “Знамени”».
Мария Игнатьева — «Из ордынской зимы» (№ 4), «На чистом русском» (№ 10).
Афанасий Мамедов — «В Городе ярких огней» (№ 4), «Африканыч» (№ 12).
Станислав Секретов — организация «Конференц-залов» (№№ 2, 4, 6, 8).
Александр Снегирёв — «Фёдор Иванович Терехов. Essence в 30 главах с прологом, постскриптумом и послесловием» (№№ 9–10).
Роман Тименчик — «Два часа с Ахматовой» (№ 4). Премия филологического сообщества.
Орденов «Знамени» за постоянное и плодотворное сотрудничество с журналом удостоены Леонид Бахнов и Евгений Бунимович.
Публикуем речи, которые прозвучали на нашей церемонии.
Ренат Гильфанов
Если честно, я чувствую себя немного самозванцем. Поскольку я перестал думать о себе как о поэте. Если вообще когда-нибудь думал. Но что случилось, то случилось.
Должен сказать, что такие публикации — огромный стимул к тому, чтобы продолжать это бесполезное, на первый взгляд, занятие — писать стихи.
Мне по душе, что в «Знамени» публикуются люди с разным взглядом на настоящее и будущее нашей страны. С разной духовной оптикой. Чем разнообразнее голоса, тем лучше, и им необязательно складываться в хор. Дискуссия — это хорошо, споры и даже скандалы — нормально. Не нужно напоминать, в какое время живем. Люди сломаны, многие сломлены, растеряны. По обе стороны баррикад. Стихи стали функциональными, кого-то они утешают, кого-то поддерживают в борьбе, кого-то заставляют разжать кулаки. Но, пока человек читает стихи, он не думает о том, чтобы причинить кому-то зло. Поэтому, что бы там ни говорил Уистен Хью Оден, стихи все же делают людей лучше. К сожалению, ненадолго, и нам остается надеяться только на накопительный эффект. Все это можно обернуть и в нашу сторону, в сторону людей пишущих. Пока мы пишем, сочиняем, мы отвлечены от того, чтобы причинять зло или желать кому-то зла.
Исходя из вышесказанного, в наше время к основной обязанности поэта — стараться хорошо писать стихи, добавилась еще одна — тщательно следить за тем, чтобы не служить злу. Как минимум избегать кровожадности. Что я по мере сил и пытаюсь делать. При этом, что для меня особенно важно, я стараюсь писать максимально внятно, поскольку я уверен, что стихам нужен массовый читатель. Особенно сейчас. В том числе и по изложенным выше соображениям.
Я рад, что нахожусь сейчас здесь, в России, с моим народом. В конце концов, любая война заканчивается, люди остаются, жизнь продолжается. Достоевский писал, что настоящие проблемы у человечества возникнут, когда у людей появится гарантированный хлеб на каждый день. Кажется, впереди человечество ждет мрачноватое будущее. ИИ и обезличивание, тотальное упрощение и унификация. Только литература и религия способны уберечь человека от превращения его в биоробота с базовым доходом и минимальными духовными запросами. Литература тормошит душу, возвышает человека над самим собой и, значит, способствует его спасению. (В скобках замечу, что живопись и музыка давно потеряли эту способность.) Это возвращает нас к необходимости борьбы за массового читателя. Даже за тех потенциальных читателей, которые существуют на самой «кромке бытия». Людей объединяют горечь, боль, страх, радость, тоска. Спастись поодиночке невозможно. Поэзия может протянуть руку помощи.
Я хочу поблагодарить редакцию журнала «Знамя». Особенные слова благодарности я адресую Ольге Юрьевне Ермолаевой за то, что она обратила внимание на мои стихи и сделала все, чтобы они были опубликованы в «Знамени». Для меня как для автора, не уверенного в себе и очень неровного (что я прекрасно осознаю), такая поддержка чрезвычайно важна.
Со своей стороны я могу пообещать Ольге Юрьевне и всей редакции журнала, что постараюсь «держать марку».
Мария Игнатьева
Возможно, потому что я ужасно давно живу за границей, я всегда ощущала двойственность моего существования: как будто я одновременно живу и здесь, в России, и там, в Испании, в двух культурных и ментальных реальностях. Это расслоение бытия на разные пласты интересов и смыслов сказывается и в том, что ни одно из моих занятий так и не смогло стать основным, просто потому, что основных всегда было несколько. И там, и тут происходили важные события. Но все они, придавая значительности контексту, все же не превращали этот контекст в главный сюжет сериала, который временами хотелось назвать «Жизнь есть сон» (привет Кальдерону). Вот и поэзия никогда не была для меня основным занятием. В этом смысле публикации в журнале «Знамя» остаются чуть ли не единственным удостоверением в реальности моей поэтической деятельности.
Сочинение стихов само по себе занятие увлекательное и ни с чем не сопоставимое по возможностям открытия в себе того, что больше тебя. По моему ощущению, это занятие тем успешнее, чем яснее ты воспринимаешь правду, сказанную Эмили Дикинсон: «I’m Nobody! Who are you? / Are you — Nobody — too?» («Я никто: а ты кто? Ты тоже никто?»). Отсутствие заданного образа, думаю, и есть условие для его реального образ-ования к концу жизни или хотя бы к посмертному о ней рассказу.
Разумеется, я таю от сердечной признательности к редакции «Знамени» и особенно к Ольге Ермолаевой, без которой не вышла бы самая моя первая публикация в жизни, в 1997 году. Без Ольги Юрьевны не появилась бы и лучшая рецензия на мои стихи, написанная в прошлом, 2025 году Ольгой Балла. Я от души радуюсь и нынешней премии. И все же надеюсь, что эти нежданные подарки судьбы не лишат меня статуса «человека без лица, но с поклажей» (это из стихотворения Дениса Новикова «Я прошел, как проходит в метро // человек без лица, но с поклажей»). Этот статус помогает писать стихи без оглядки или вовсе их не писать. Ведь самое главное и важное для человека, которому перевалило за 60, только начинается.
Афанасий Мамедов
Моя наука последних лет проста: все, что тебе необходимо, придет в тот или иной момент. Ни о чем не сожалей, ничего не проси, но и не забывай о родственной близости таких слов, как «признание» и «признательность». Однако моя наука, должен сказать, не помешала мне насладиться счастьем, когда я получил письмо от Натальи Борисовны Ивановой с конфиденциальным сообщением о вручении мне премии журнала «Знамя» за два рассказа, опубликованных в 2025 году, — «В Городе ярких огней» и «Африканыч».
Моей радости не помешали и те обстоятельства, что «частица Бога» уже открыта физиками — и открыта без меня, а по части литературы дальше постмодернизма дороги не видно, как оптику ни настраивай. Пользуясь случаем, я хотел бы от всей души поблагодарить Сергея Ивановича Чупринина, Наталью Борисовну Иванову, Елену Сергеевну Холмогорову, а также всю редакцию неизменного флагмана отечественной словесности журнала «Знамя» за оказанную мне честь.
Признаться, хоть я и привык сызмальства ловить знаки судьбы и считаю эту охоту частью писательской профессии, никаких упреждающих знаков того, что «Знамя» выберет меня в качестве «знаменосца» 2025 года, я не заметил. Скорее всего, просто увлекся охотой на другие приметы судьбы.
Не так давно, оказавшись в родном городе спустя годы, я представлял свой новый роман в бакинском Русском доме. По иронии судьбы он располагался на первом этаже того самого дома, в котором когда-то, давным-давно жил и учил меня писать рассказы мой отец. Это удивительное совпадение подтолкнуло к написанию рассказа «В Городе ярких огней». И мне вдвойне отрадно, что именно он составил мне в этом году такую удачу.
Собирая и расшифровывая знаки, я набрел на удивительное открытие: несмотря на важность и судьбоносность некоторых из них, в наши дни наиболее востребованными оказываются знаки элементарные — внимания, уважения, благодарности…
Вот почему, пользуясь случаем, я хотел бы еще выразить огромную признательность и своему отцу, прозаику и драматургу Исааку Милькину. Его, к сожалению, нет уже среди нас. Но я ни на секунду не забываю о нем и верю, что там, по ту сторону невидимого препятствия, все слышно и известно.
На протяжении всей своей жизни отец питал особое благоговение к жанру рассказа и, как мне кажется, передал это благоговение мне. Я по-прежнему, как и он, считаю, что далеко не всякий писатель, склонный к написанию романов, может написать хороший рассказ. Как и он, я считаю, что рассказы живут сами по себе и не являются отголосками крупной формы. Что романы составляют, строят, высиживают, наконец. А рассказы ловят, как бабочек. Прилетела, поймал — твоя, упустил — носись за ней хоть тысячу лет, пока сам не превратишься в бабочку и не угодишь в чей-то сачок.
Мне очень жаль, что этот требующий тонкой отделки и литературной воспитанности жанр постепенно сдает позиции. И я чрезвычайно благодарен журналу «Знамя» за то, что, несмотря на нынешнее победоносное шествие романа, журнал продолжает защищать и поддерживать рассказ.
Вспоминаю, как приходил к отцу раз или два в неделю и приносил на его суд когда целую страницу, когда половинку. Как вместе со мной он тщательнейшим образом разбирал написанное и торил путь к следующим страницам. В ходе отцовских уроков я понял, что ученичество — наука долгая, возраста не знает и на прежние заслуги внимания не обращает.
Отец учил меня мастерству рассказа, но сам при этом был твердо уверен, что исключительным рассказ делает лишь счастливый случай. Правда, чтобы его дождаться, надо набраться мастерства и терпения.
Помню, как однажды, не выдержав, спросил у отца: «Так сколько же времени пишутся рассказы?» Папа сдержанно, так, что я запомнил на всю жизнь, ответил: «Столько, сколько надо».
Опубликованные в журнале «Знамя» рассказы писались мною именно так. Я писал их в Москве, в Баку, в Тель-Авиве и Хайфе. Большая часть рассказа «В Городе ярких огней» пришла ко мне на горе Кармель, ставшей для меня, как видно, дважды волшебной. На той же горе я взялся за «Африканыча», но верную для него интонацию нашел не сразу — только спустя год, в Царском Селе, у здания, где до революции располагалась гимназия, в которой преподавал Иннокентий Анненский и учился Николай Гумилёв. А там уже и до «изысканного» жирафа с озера Чад рукой было подать. Африканские строфы Николая Степановича непостижимым образом сплелись для меня с эпохой 1990-х, Патриаршими прудами и картой Средиземноморья, ставшей для меня порталом.
В попытке разгадать эпоху мы прокладываем новые маршруты на старых картах и старые на новых, мы играем с историческими и культурными контекстами, мы погружаемся в прошлое, подбираем рифмы к странам и городам, к целым вереницам вопросов-загадок. А толстые журналы уже долгие годы позволяют нам их разгадывать и не только приглядывать за нашим временем, но и становиться провозвестниками нового.
Быть на переднем крае литературных процессов и при этом игнорировать толстые журналы — невозможно. Каждый современный писатель стремится найти свой журнал, закрепиться в нем автором и лишь после — начать балансировать между ним и книжными издательствами.
Спасибо журналу «Знамя» за место в гавани и, конечно же, за высокую оценку!
Станислав Секретов
Всё зря.
Иногда, да что там иногда — часто такая мысль тревожит многих литераторов.
«Я — рекламист, ежедневно лихорадочно проглядывающий каждую газету, весь надежда найти свое имя…» В отличие от Маяковского, нынешние поэты, прозаики и критики отзывы о себе ищут не в газетах, а в интернете. И — почти не находят.
Спасаются бегством.
Молодой поэт начинает выступать еще и в роли прозаика — весьма успешно.
Прозаик неожиданно получает премию в номинации «Критика».
Критик уходит в детскую литературу.
Первую рукопись сбежавшего критика принимают к публикации в крупном детском издательстве всего через два дня после получения. За вторую рукопись уже другое издательство предлагает гонорар, при виде которого глаза на лоб лезут. Критику такие числа и не снились, поэтому соглашаешься без раздумий. Через год выяснится — продешевил: стартовый тираж, довольно приличный по нынешним меркам, разлетелся, издательство выпустило дополнительный — еще больше. Плюс творческие встречи с читателями, полностью оплаченные поездки в другие города на литературные фестивали. Восемь детских книг за отчетную пятилетку, на очереди девятая и десятая…
Отчего ж критик статьи-то перестал писать? Ответ выше.
Впрочем, идеи для критических статей рождаются по-прежнему. Но — молчишь. Или ограничиваешься коротенькой рецензией, прекрасно понимая, что материала на объемную статью вполне бы хватило.
Выход нашелся.
В «знаменской» рубрике «Конференц-зал».
Сам не пишешь. Лишь придумываешь проблемную тему, сочиняешь вступление и формулируешь вопросы для обсуждения. А дальше — обращаешься к любимым авторам. Они и пишут, за что низкий всем поклон.
Получить премию за ненаписанные статьи — ну не чудо ли?!
«Всё на свете было не зря, не напрасно было…»
Александр Снегирёв
В этом году двадцать лет, как я начал публиковаться вообще и как впервые опубликовал несколько рассказов в «Знамени». По рекомендации Евгения Анатольевича Попова работал с Ольгой Васильевной Труновой, она стала для меня важной собеседницей и остается ею по сей день. «Знамя» мне всегда нравилось атмосферой и цветом обложки, «Знамя» — компания, частью которой хочется стать, церемонии вручения премий «Знамени» были настоящими светскими событиями. Саму премию мне очень хотелось получить — и вот час настал. С одной стороны, иронично — наградили за, пусть мною отредактированный, мною просеянный, мною отобранный, но все-таки фрагмент книги, написанный другим, — воспоминания Фёдора Терехова, который, я подозреваю, считал себя кем угодно, только не писателем, с другой стороны, для меня символично, что отмечена работа, сделанная в любимой мной с детства технике коллажа, с использованием готовых цитат и огромных чужих фрагментов. Когда я был маленьким, очень любил резать ножницами присланные бабушке поздравительные открытки, вырезать цифры, цветы, гвардейские ленты и снеговиков и клеить из всего этого свою открытку. Изводил множество готовых, чтобы сделать одну свою. Стоило дожить до сорока с лишним лет, чтобы сделать подобное в литературе: книга «По линии матери» — именно такой коллаж из осколков и обломков, или даже бриколаж, когда отчасти случайное, разрозненное собралось в неслучайное целое. Ощущаю эту работу очень органичной для себя, а потому очень рад, что именно она отмечена редакцией. Мемуарный фрагмент, награжденный «Знаменем», написан человеком, никому не известным в качестве писателя и вообще никому, кроме близких, неизвестным. Теперь его текст будет обсуждаться, так или иначе станет заметен. Удивительно, как через сорок пять лет после смерти человека вдруг обнаруживается, что он был интересным автором. На заметку любителям подводить торопливые итоги и составлять регулярные рейтинги. Для меня важно еще и то, что половину написанного здесь я осознал после разговоров на церемонии вручения — диалоги подтолкнули к размышлениям. «Знамя» — это вдохновение. Благодарю Сергея Ивановича и Наталью Борисовну за благосклонность, Елену Сергеевну за педантизм и конструктивность, Станислава Вячеславовича за оперативность и дельность. Благодарю «Знамя» за двадцатилетний диалог.
Роман Тименчик
Лестное и без преувеличения почтенное поощрение выпало на долю моего этюда, представлявшего собой поздние маргиналии на полях списка нескольких фраз Анны Ахматовой, вспомнившихся мне при сообщении о ее смерти 60 лет тому назад. Фразы эти были произнесены или полупроизнесены ею во время моего посещения в Комарове на излете последнего июля ее жизни. Привела меня на дачу, прозванную Будкой, поэтесса Наташа Горбаневская. Тогда же, шестьдесят лет тому, Наташа написала:
В моем родном двадцатом веке,
где мертвых больше, чем гробов…
Вот как посланец из того родного и неуютного века в не менее неуютный следующий я и решил объяснить сегодняшним читателям зигзаги и загвоздки двухчасового разговора как репрезентативного документа эпохи и ретроспективного свидетельства о заключительной главке биографии поэта.
Дело в том, что, пролистывая сочинения сегодняшних дебютирующих литературоведов (в том числе, к своей оторопи, и изготовленные для них искусственным интеллектом) об Ахматовой и ее современниках по жестокому веку, я задним числом похолодел — а не являют ли мои и моих талантливых коллег реконструкции литературных обстоятельств начала ХХ столетия такую же резвую приблизительность, торопливое полузнание и беспочвенную категоричность, как многие выводы и утверждения сегодняшних 20-, 30- и 40-летних филологов о середине того века?
Ведь эпоха подсоветской Ахматовой — это время осторожной недоговоренности, презрения к вездесущему пустопорожнему сотрясению воздуха, брезгливости по отношению к упоминанию дорогих имен всуе и некоторых других форм благочестивого умолчания. Эти лакуны и каверны исторических хартий сегодняшняя обжорливая младость поневоле заполняет сегодняшними же понятиями, ранжирами, корреляциями.
Вот вместо осужденного еще Тютчевым сварливого задора выходцам из российского литературного ХХ века следовало бы рассказывать поколению внуков и правнуков о тех опущенных вторых половинках слов, которые и уходили в безмолвие при тогдашнем понимании с полуслова. О том, что стояло за клаксоном «это не телефонный разговор!» и за частым ахматовским возведением очей к потолку в квартире на Ордынке. Если угодно, о том, что стояло не только за эвфемизмами и перифразами, но и за вздохами, за которыми в одном анекдоте следовала реплика «он мне будет рассказывать!».
В случае Ахматовой последнее поколение, к которому приложимо определение «исторических» ее читателей, — это, видимо, поколение, рожденное в 40-е годы прошлого века. На присущие ему ассоциации, коннотации, импликации рассчитывало то трудноуловимое начало, которое литературоведение назвало бы «образом автора» стихов Ахматовой. Читательский долг остатков этого поколения — поделиться этими запасами обреченных на исчезновение смыслов.
Попыткой согреть замерзшие слова, чтоб оттаяли полузабытые смыслы, и был мой опыт автокомментария к мемуарной заготовке от 5 марта 1966 года.
Леонид Бахнов
Прежде всего хотел бы поблагодарить редакцию за высокую оценку моей работы. В результате кропотливой деятельности малого нобелевского комитета журнала выяснилось, что печатаюсь я в «Знамени» с давних, чуть ли не с добаклановских времен. На протяжении многих лет в отделе критики работала редактором Валеска Турбина, старые сотрудники должны ее хорошо помнить. Для нее я время от времени писал небольшие рецензии. Сейчас их не сыскать даже с помощью «Журнального зала».
Начну, однако, с того, как меня в «Знамени» НЕ напечатали.
Год, эдак, 1986–1987-й, дней перестроечных прекрасное начало. Только что увидели свет два рассказа Окуджавы — «Искусство кройки и житья» и «Девушка моей мечты». Наконец-то, думаю, про Булата, моего кумира с детских лет, можно написать то, что думаешь! Иду к Турбиной, договариваюсь о рецензии. Пишу. Только гляжу — объем текста доходит уже до двадцати страниц на машинке. И ничего не выкинешь! А из журнала — одна тишина. Молчат. Жду-пожду с утра до ночи, и тем временем написал стишок. Нашел пару лет назад в своих завалах:
Не для денег, не для славы
Я пишу про Окуджаву,
А пишу я про него
Из исскуйства одного.
Ежли ж Турбина Валеска
Станет шибко возникать,
Я статью свою в отместку
Лакшину всучу читать.
Если ж это не поможет —
Значит, так тому и быть —
В месте сумрачном, отхожем
Пребывать ей надлежит.
Но гасить надежды пламя
Не велит нам наш кумир,
И надеюсь я на «Знамя»
Более, чем на сортир!
Набрался смелости, пришел в «Знамя». Редакция еще на Тверском находилась. Гляжу, мне навстречу идут Бакланов, Карякин и Лакшин. Все в синих рубашках с короткими рукавами, спортивные, энергичные. Прорабы перестройки! Подумал прямо без тени иронии. Тем более, они наверняка только что обсуждали будущую карякинскую публикацию про Жданова, которая нашумит ой-ой-ой! (но это я уже потом, задним числом подумал, когда публикация вышла). Подошел к Лакшину (Бакланов сделал его своим замом), тот меня позвал в свой кабинет. Усадил на стул. Сел рядышком. Стал говорить.
И вот, сижу я, значит, на этом стуле, не рыпаюсь и чувствую себя так, будто подо мной зубоврачебное кресло. И даже на подлокотники хочется опереться, хотя их нет. А Владимир Яковлевич с совершенно дантистскими интонациями говорит:
— Так сколько у вас там страниц? Больше двадцати? Да вы с ума сошли! Подумайте, какое время! Все гремит, клокочет — а вы про какого-то барда! Ну, хорошо, четыре страницы. Ну, четыре с половиной! Это мы напечатаем. А огромная статья! Статья, не рецензия…
Так я от него и ушел. Вышел на Тверской бульвар. А мне навстречу из «Нового мира» мой старый друг Серёжа Костырко. Выслушал, говорит: «Дай почитать». Я дал. Звонит через пару дней: «Виноградов (Игорь Иванович, был у них тогда зав. отделом критики) сказал, что берем».
И таки взяли! Через два-три месяца держал номер со статьей в руках. Ни единого слова не сократили! Пожалуйста вам — «Возвращение», «Новый мир», 1987, № 10.
Сейчас, конечно, многое в этой статье выглядит как набор очевидностей. Но тогда!.. Мне из журнала передали письма читателей. Как-то Сергей Чупринин писал о коробках, где хранятся старые газеты, журналы и т.п. Что страшно в них закопаться. Вот в одной из таких коробок и хранится у меня тот «Новый мир». И те письма. Авось, когда-нибудь дойдет дело…
Но пора уже, кажется, перейти на более серьезный тон. Совсем недавно у меня вышла книжка «Внуки Арбата». Жанр — в основном рассказы «вспоминательного» плана, многие из них печатались в «Знамени» и других журналах. Время действия — чаще всего мое собственное тинейджерство, то есть 1950–1960-е, отчасти 1970-е годы, которые сейчас мало кто вспоминает. «А все-таки жаль», как пел тот же Окуджава, и дело не столько в каких-то навсегда ушедших деталях быта (которых, кстати, тоже жаль), а в том, что как раз в ту пору проходила закалка моего поколения — и в дурном, и в хорошем смысле. Именно оттуда мы вышли такие, какие есть, с нашими терпением, покорностью и нетерпимостью.
Первоначально книжка виделась несколько иной, я собирался включить в нее и критические работы: об Окуджаве, Трифонове, Юрии Владимировиче Давыдове, Карабчиевском, Балтере и т.п. Но потом недрогнувшей рукой все это повычеркивал, стараясь сохранить некоторое единство замысла. Да, повычеркивал. Хотя отчетливо видел одну особенность моей «критики»: о ком бы и о чем бы я ни писал, обязательно так или иначе «вырулю» на собственный опыт, на собственные читательские и не читательские воспоминания. Как правило, прочно связанные со временем, о котором я веду речь.
Наверное, просто не умею иначе. Ну, человек такой, что сделать…
Конечно, не я один нынче пишу «вспоминательную» прозу. Назвать хоть Дениса Драгунского с его уже второй книжкой про Кораблёва. Или ту же Елену Холмогорову, вошедшую в короткий список претендентов на «Большую книгу». Конкуренция будь здоров! Но вот что важное хотелось бы сказать.
В какие бы далекие дали ни вглядывался автор, сколь бы ироничен ни был его взгляд на самого себя, на своих друзей той или иной поры и вообще на саму пору, главное — точно, можно сказать, самим собою чувствовать контекст времени, его, я бы сказал, интонацию. Не стоит притворяться умней, образованней, опытней, чем был в то время, о каком пишешь. Не строить из себя (и из других, кстати). Вот тогда, дай Бог, и появится оно самое — интонация.
И контекст. Контекст времени, о котором я говорю.
Евгений Бунимович
Что я скажу?
Это было так давно, что даже не хочется уточнять, когда именно. Позвонил приятелю-поэту, хотел поздравить: у него сын родился. Телефон не отвечал. Весь день дозванивался. Тревога росла. Что стряслось? Помчался к нему на ночь глядя. Трезвоню, стучу в дверь — глухо. Дернул ручку — открыто. Нашел его на кухне. Он сидел на колченогом табурете, голову и руки распластав на столе. Не шевелился.
Похоже на завязку детективного сериала, но я как-то сразу понял, что дело в другом — в том другом, для которого в русском языке существует такое изобилие образных выражений и хлестких метафор, что воздержусь от поиска новых. Ограничусь сообщением, что перед ним лежала пустая бутылка.
Такое состояние приятеля-поэта не было открытием ни для меня, ни для русской литературы в целом, но тут я стал его стыдить, ссылаясь на свой опыт молодого отца. Твердил со знанием дела, что нужно срочно, пока жена с младенцем в роддоме, искать дефицитные кроватку, коляску, прочее. Шугать по близким друзьям и дальним знакомым, поскольку в магазинах ничего этого нет. Есть только соски, да и то — отечественные, которые решительно и бесповоротно выплевывают все новорожденные граждане этого самого отечества… Ну ты чего, у тебя же сын родился! Сын родился!
Тут он наконец очнулся, посмотрел на меня красными воспаленными глазами и мрачно, с тяжелыми паузами между словами, выдавил: «Что я ему скажу?»
Все вышеозначенное можно считать затянувшимся эпиграфом, ибо этот вопрос мучает и меня на протяжении всей моей некороткой жизни.
В младые лета ударение падало в основном на местоимение «я». Что Я скажу? Саша Аронов в популярной тогда молодежной газете, которая — нынче трудно такое представить — печатала стихи и даже реакцию на стихи, написал о моих первых опусах, залетевших к нему неведомо как, что они вроде живые, но так разнятся, будто их писали по крайней мере пять человек. Это меня задело. Потому что это была правда.
Поиски себя, своей интонации превратились в манию. В этом, пожалуй, был только один плюс. Мучительное обретение собственного голоса позволяло ответить на другой, не менее существенный вопрос: а чего это я вообще вякаю, в окружении великих, которые уже давно все сказали? Но если это мой голос, великие могут и далее изрекать свое великое, но ведь не то, что говорю я, именно и только я.
Акцент на слушателе, читателе — что я ЕМУ скажу? — тоже с годами померк, растворился сам собой. Сказалась исходная принадлежность к параллельной культуре, не предполагающей публикаций, общения с читателями — за исключением нескольких таких же приятелей-отщепенцев, снисходительно слушающих тебя в расчете на то, что ты ответно выслушаешь их. Позже появились публикации, книжки, но я так никогда и не увидел случайного человека, читающего мои стихи. Нет, не из тех же отщепенцев, внезапно ставших авторами солидных книг и лауреатами престижных премий, а просто — в автобусе, в метро, в очереди в парикмахерской или к врачу. Не льщу себя надеждой, что увижу в руках сограждан усталых и этот номер «Знамени», открытый на странице с моими стихами.
Вопрос «Что я СКАЖУ?» тоже не давал покоя некоторое время, и тоже отпал как-то сам собой, когда я понял, что ничего иного просто не умею. Такова, похоже, моя сущность: говорить. Именно этот сомнительный, не вызывающий особого уважения глагол объединяет все мои разнообразные поприща — будь то литературные упражнения, журналистские потуги или десятилетия школьного учительства. И даже внезапное депутатство. В конце концов, само слово «парламент», как известно, происходит от французского parler — говорить. И хотя наш отечественный аналог — Дума — произрастает из иного корня, полагаю, никого такая откровенная подстава не в силах обмануть.
В итоге осталось одно, самое последнее, самое мучительное ударение в исходном вопросе: ЧТО я скажу?
В очередной бесславной попытке навести порядок если не в своей жизни, то хотя бы в ящиках письменного стола, наткнулся на свои доисторические записки — когда я только пришел в школу учительствовать. Поразительно, как я был тогда уверен в четком разделении всего на черное и белое, на добро и зло. А сегодня, полвека спустя, когда все вокруг предельно упрощено до этих исходных дихотомий, вплоть до цвета пальто, когда сказать, что мир сложнее — это криминал, я эту свою былую уверенность потерял.
Некогда группа новаторов предложила внедрить в нашу школу тесты, оставляя для всех вопросов только три ответа: «да», «нет» и «не знаю». Я робко спросил: «А есть ли хоть один вопрос, на который “не знаю” будет верным ответом? — «Нет, конечно» — «Но тогда кто и зачем будет отвечать “не знаю”, если, тыкая даже вслепую, наугад в “да” или “нет”, ты имеешь немалые шансы попасть в правильный ответ?» — «Может, вы и правы, — ответили новаторы, — но мы провели этот тест в вашем классе, и несколько школьников отвечали: не знаю».
Вот и я сегодня, как самые наивные из тогдашних моих учеников, на вопрос, ЧТО я скажу, отвечаю: не знаю. Заранее понимая, что это проигрыш.
Что я скажу? Не знаю.
Ну, кроме благодарности замечательной редакции «Знамени» за знак отличия. Не буду лицемерить: это чертовски приятно!
|
