Об авторе | Наташа Втулкина родилась и выросла в Москве. Окончила МГУ (факультет журналистики) и высшие курсы ВГИК (режиссура игрового кино). Автор поэтического сборника «Сказки».

Наташа Втулкина

Вещи, которых не видно

рассказы

Руки

Тимофей встал посреди улицы и вдруг увидел свои руки. Не их форму, не ногти, не кутикулу или шрамики от порезов, не линии жизни и не выступающие вены на тыльной стороне ладони. Он увидел, как сжимал мамину грудь, хватал игрушки, стаскивал носочки, гладил собаку, иногда вырывал ее шерсть, завязывал шнурки, стукал неразборчиво и громко по папиному синтезатору, собирал лего, застегивал пуговицы (предпочитал молнии), держал ручку, оттачивал гаммы на пианино в музыкалке, точил карандаш, водил по экрану, снова ударял по клавишам фортепиано, щипал себя за ухо, взъерошивал волосы, мял сигаретные бычки, мастурбировал, гладил стенки пивного стакана, открывал крышку концертного инструмента, сжимал Анину ляжку, шершавил корочку диплома, давил на корень языка, чтобы вызвать рвоту, шелестел нотами, закрывал портфель, брался за холодную ручку служебного входа филармонии, поправлял серый шерстяной пиджак, выравнивал дужку очков у виска. И вот он стоит посреди улицы, ему двадцать пять лет, и он видит эти руки, которые очень хочется выкрутить из запястья, закинуть в кусты или — ладно, жалко — в порт­фель, пожить без осязания, без звуков, которые они извлекают. А лучше — прикрутить себе новые, а еще лучше — вон от того мужика, который сидит и щурится на солнце, смакуя последние две затяжки, а потом встанет и снова пойдет к своим, работать тем вон отбойным молотком, вызывая неправедный гнев всех, кто остался за служебной дверью филармонии в пяти метрах от Тимофея.

Кисти у него широкие, пальцы короткие, ногти наверняка грязные, кожа, конечно, немного грубая и практически коричневая. Наверное, на холмиках ладоней у него классные мощные мозоли, с желтоватым оттенком, которые можно хоть иголкой тыкать. И когда он приходит домой, то проводит в ванной минут пять, шуруя щеткой, взбивая пену хозяйственного мыла, но грязь с этих рук не отмывается полностью никогда, и жена его этим недовольна, но мужик же работящий, почти не пьет, совсем не бьет, пусть. С такими ручищами не нужна даже подушка: положил ладонь под щеку — и спишь всю ночь сладким сном, как у бога за пазухой. А с утра он чистит зубы какой-нибудь вусмерть растрепанной щеткой и зубной пастой «Колгейт», шлепает по попе полнотелую жену и выходит на еще прохладную улицу, чтобы сквер, бульвар, автобус, отбойный молоток. Вот с ним бы и поменяться. Руками.

Тимофей шагнул было в сторону мужика, как будто можно было действительно предложить ему такую сделку. Тот раздавил окурок о подошву неожиданно маленького ботинка, вытянул из кармана бумажный платочек, положил в него бычок, из-за спины вытащил что-то черное и объемное, то ли коробку, то ли чехол. Тимофей поправил еще раз очки — своей дурацкой, ужасно надоевшей рукой. Мужик достал скрипку, смычок, пристроил кофр у своих ног и примостился к подбороднику — как к плечу любимой женщины, которую обнимают сзади, когда очень не хотят, чтобы она уходила.

Рубашка

— Слушай, получается, что мне совсем некуда ехать.

— Понял. Приезжай сюда, что-нибудь придумаем.

— Да как? У вас же там коменданты.

— Придумаем.

Через полчаса он спускает со второго этажа две связанные пары джинсов. Она хватается за них в темноте. Вся конструкция сейчас треснет, и она рухнет на спину, ну точно! Но она слишком пьяна, чтобы бояться, он слишком пьян, чтобы спасовать, они слишком молоды, чтобы отказаться от этой затеи, а потом еще и жалеть. Она подтягивается на перилах балкона и оказывается в общежитии.

Что теперь? Музыку послушаем. Поговорим. Ночевать мне и правда как будто негде, но не это же причина приезда, в самом деле. Я вся перепачкалась, пока лезла. Вот, возьми эту рубашку. Нежная такая к телу, добрая ткань. А спать где? Да вот… Разве что со мной, получается. Получается. Целовались долго, изнемогли. Нежность, наверное, победила все остальное: бывает, что удержаться от нее невозможно, но и страсть впускать либо еще рано, либо не к месту вообще. Тогда люди всю ночь целуются и засыпают, навсегда не испробовав тел друг друга. Доброе утро. Доброе. А что делать с рубашкой? Ну не поедешь же ты в грязном. Оставь себе.

Десять лет спустя, после развода с мужем, она надела эту клетчатую рубашку и заснула так сладко, как не спала десять лет до этого.

Шестнадцать лет спустя, вернувшись в родной дом впервые после отъезда, она надела эту клетчатую рубашку и заснула так сладко, как не спала еще шесть лет.

Двадцать два года спустя этот хлопок изношен в лоскуты, хотя спит она в нем только по особым дням. Но теперь каждый день особый. Вид из окна не меняется восемь лет: там частные дома, мерцают окна, вдоль уходящей наис­кось улицы горят фонари и разносится лай собак. Где-то в городе происходят вещи, которых не видно, но все о них знают: из-за спин роботов-космонавтов выходят чужие, инопланетные люди, в их лицах нет ни сочувствия, ни любви. Они новые, пришлые, ушлые, они делают что хотят, и им ничего не будет. С ними никто не хочет встретиться, но побороть их хотели бы все. Есть еще смелые, кто выходит к ним, но это случается в городе. А ей каждую ночь хочется спать в той рубашке, положив двоих детей, прикрыв их рукой, заведенной за спину — sometimes my arms bend back — под таким углом, что в лопатке сводит. Она прикрывает двоих людей, которые точно должны еще будут влюбиться, лезть по джинсам, слушать музыку, целоваться, пока сон не поймает в поцелуе, не этого ли мы все ищем.

Наступает утро, она штопает рубашку, пьет кофе, смотрит в окно, читает книгу вслух, ложится спать, обнимает детей заведенной за спину рукой, наступает утро, она штопает рубашку, закончился кофе, смотрит в окно, читает вслух стихи, которые писала двадцать два года назад, ложится спать, обнимает детей, наступает утро. Она штопает рубашку, штопает рубашку, штопает рубашку, пока сын не уезжает учиться в другой город и жить там в общежитии, и он знает, как связывать джинсы, и пока дочь не влюбляется в студента-иностранца и не начинает убегать по вечерам куда-то в сторону кампуса.

Бабушка Анна

Вот вода, вот земля. Воздух свежий, слова добрые. Бабушка Анна поливает влажную землю и рассказывает ей всякое разное, но только хорошее. Сегодня солнце вышло из-за туч на целых два часа, значит, весна будет дружная. Щука хвостом лед разобьет. Побегут ручейки и реки талого снега, желтые тропинки станут серыми, потом прозрачными, потом черными, потом сухими. Вчера тонкий прутик легко вошел в почву — значит, настало время вальдшнепов. Раз на улице будет таять да землю поливать, то и дома должна быть весна, и я землю полью. В земле всегда что-то водится, как и в человеке.

Как Бог когда-то слепил землю, так и бабушка Анна лепила жизнь. Сперва у нее один сынок завелся, потом другой сынок завелся. А как ушли на войну, ни­кто за ними не присматривал, не заботился, видать, и засохли. Теперь уж она такого не допустит, надо всегда, всегда поливать. Может быть, из этой земли еще сынок появится.

* * *

По соседству со мной жила маленькая и сухая бабушка Анна. Никто не знал, сколько ей было лет, и она сама не знала. Говорили, что она в нашем городе очутилась лет пятьдесят назад и с тех пор так и жила одна. Говорили, что у нее были два сына, но оба пропали без вести на войне, а на какой — непонятно. Выходила из дома редко, продукты мы ей приносили, потом обленились, конечно, и стали заказывать доставку. Она мало с кем общалась, но как-то раз мне довелось попасть к ней в квартиру. Честно говоря, было просто любопытно, и я придумал какой-то предлог вроде протекшей на ее стороне трубы, мол, надо проверить.

Квартира была чистая и с воздухом, удивительно свежим для небольшого помещения, в котором живет старый человек. Еще — не было в ней нагромождения деталей, которые обычно нарастают на наши жилища как ракушки на старого кита: никаких там статуэток, картиночек, вышивок, фотографий в рамочках, свечек и тому подобного. В углу против входа висела, конечно, иконка, но в глаза не бросалась, а так — пустые поверхности комода, стола, прикроватной тумбы. Бабушка Анна молча достала молоко из холодильника, явно ее ровесника. Нарезала хлеб, пока я делал вид, что приглядываюсь к трубам под раковиной. А потом она как будто забыла обо мне и начала заниматься своими делами: протерла полочки и комод, вытряхнула на балконе покрывало с дивана и постелила его заново, подмела ковер, полила горшок, в котором даже если и росло что-то, то давно уже погибло так, что и следов не осталось.

— Что выращиваете, бабушка Анна?

— Так детей же, сосед. Надо каждый день поливать.

— Как же это — детей? В горшке?

— А где? Вот были у меня два сынка, оба из меня вышли, когда я на селе жила. Потому что в оба года сильно-сильно с неба текло, а я еще сверху лейкой поливала. Земли у нас было не очень много. Но смотрю как-то: вырос из пустой земли куст розовый, маленький. Такого ни у кого и не было отродясь. А когда расцвел, из меня сын вышел. А через два года опять то же самое, только куст уже был пионовый. И второй сын вышел. Надо обязательно поливать.

— А муж ваш что?

— Да не было у меня никогда мужа. Я на селе так и прожила всю жизнь с мамой да с тятей, и сынки там мои жили, пока на войне не засохли. Так что надо поливать. Вот эта весна будет дружная, хорошо на улице все смочит, так и я тут смочу, и получится еще сынок. Каждый год жду, но пока что, видать, мало поливаю.

Я себе сразу представил этого «тятю», и какая у них была жизнь, и как у нее появились дети, и как всю жизнь она прожила в тумане, во сне, в спасительной для нее сказке.

— А вы молоком попробуйте, — сказал я и, побоявшись ее обнять, вышел.