Об авторе | Ксения Александровна Аксёнова — поэт, переводчик. Родилась в Липецке. Окончила ЛГПУ имени П.П. Семёнова-Тян-Шанского. Преподаватель английского языка ЛГПУ, кандидат филологических наук, доцент. Стихи публиковались в журнале «Знамя»: «В чисто выбитом окне» (№ 5, 2024), в «Звезде», «Дружбе народов», «Урале» и других. Живет в  Липецке.

Ксения Аксёнова

Изломанные пассатижи

* * *

Праздник жизни закончился. Бьёт озноб.

Муторно. Полный швах.

Человек просыпается, морщит лоб,

путается в словах.

Птица, вчера не пойманная, свистит,

вертит большой башкой,

небо в прожилках — дымчатый апатит,

пенится над рекой.

Человек поднимается, словно взял

плоть свою напрокат,

он заходит в заброшенный кинозал,

хочет смотреть закат.

А закат на него посмотреть пришёл,

смерти и жизни шов.

Человеку становится хорошо.

Ужас, как хорошо!

* * *

Обочина зимы, шершавый снег,

иду, как безоружный печенег,

сквозь рыхлые горбатые сугробы,

наполнена бесцельной, глупой злобой.

Пру напрямик, хочу преодолеть

метель внутри, слепую гололедь,

мне кажется, я делаюсь всесильной.

Я лёд топлю, я — печь, огонь плавильный.

И ничего меня не убедит

пойти в обход, приняв холодный вид,

я только становлюсь смелей и злее.

Себя сжигаю, а потом жалею.

* * *

Когда угасло озарение,

остался текста логарифм,

я стал трезвее и смиреннее,

увидел стёртость взятых рифм.

Перетряхнул исходный замысел —

сырой и пресный, как вода,

сказал себе «подумай сам» и сел

в калошу топкого труда.

И вот я вылез из калоши, но

завяз в трёх соснах на раз-два,

мешок увидел, кем-то брошенный,

раскрыл, а там — мои слова.

Лежат, конечно, есть не просят, и

соединяются в стишок,

покрытый ржавчиной и проседью…

Прочёл его и тут же сжёг.

* * *

Я закрою глаза и пройду

будто ножик, сквозь пористый снег,

окажусь на похмельном пруду,

где закадровый крутится смех.

У воды я увижу дриад,

чью листву от горячки знобит,

чьи покорные птицы едят

волчьих ягод лесной цианид.

Этих птиц с водянистым зрачком

охраняет хохочущий мим,

во хмелю он ложится ничком,

хмель становится плетью под ним

и его обвивает, как спрут,

завитками ползёт по ножу...

В этот центростремительный пруд

я без всякой страховки вхожу.

* * *

Стой, проворная минута,

говорю: застынь, замри,

взгляд твой, пристальный и мутный,

обжигает изнутри.

Ты плывёшь, не замирая,

мимо глупого меня,

рыба бледная, сырая,

рябь прохладного огня.

Ты исчезнешь вероломно,

плавником поддев закат,

я же — намертво запомню

этот рай и этот ад.

Вязкий ад мимо плывущий —

всполох рыбины-луны,

топкий рай подводной кущи,

негасимой купины.

* * *

Себя до конца не допишешь,

не выскажешься напрямик —

изломанные пассатижи

сжимают твой плоский язык.

Ты сопротивляешься вяло,

взбивая словесную гладь,

но речи скупой покрывало

увы, оставляет желать…

И чтобы кусачки ослабли,

разжались, как мёртвый сустав,

на те же напорешься грабли,

себя так и не дописав.

* * *

Я рассматриваю селфи,

я себя не узнаю —

лба арктические шельфы,

рта подземную змею.

Это всё дефекты съёмки —

бликов лунное кольцо,

свет, как мутная клеёнка,

попадает на лицо.

Вспышка — злая хризантема,

пядь остроконечная.

Нет, не я. И в то же время

это я, конечно, я.

* * *

Когда наплывает заснеженный мрак

раскидистым телом угрюмого кедра,

встаю и шагаю в обшарпанный парк,

где воздух скрипит от надсадного ветра.

А может, от сырости, липкой, слепой,

тягучей тоски колыбельного плача,

меж синих деревьев, стоящих толпой,

я вижу, как свет пробивается зрячий.

Он смотрит в меня, и мне хочется выть,

стоять и мычать на тяжёлую стужу,

на мокрого снега медовую сныть,

щербатой гирлянды грошовые груши.

Иду напрямик, но окольным путём,

как логика лирики, память нагая…

Не катаньем — обыкновенным нытьём,

точнее, вытьём я себе помогаю.