Об авторе | Борис Минаев писатель, журналист, родился в 1959 году в Москве, в семье инженеров-текстильщиков. Работал в «Комсомольской правде», «Огоньке», журнале «Медведь». Автор книг прозы: «Детство Левы», «Психолог», «Ковбой Мальборо, или Девушки 80-х», «Мягкая ткань», «Площадь Борьбы» и др. Автор биографии Бориса Ельцина и соавтор биографии Егора Гайдара в серии «ЖЗЛ». Лауреат премии «Заветная мечта» за лучшую книгу для детей и подростков, лауреат премии Егора Гайдара «За выдающийся вклад в области истории». Предыдущая публикация в «Знамени» — «Стыдные нелепые случаи» (№ 6 за 2023 год).

Борис Минаев

Дом, где я был

повесть в пяти новеллах

Есть у меня такая странная особенность — помнить все дома, где я когда-то был. Случайно, по какому-то дурацкому делу, — но я их помню все. Впрочем, иногда мне кажется, что там был не я, а Лёва, лирический герой почти всех моих книг. За долгие годы нашего «совместного проживания» я уже немного перестал понимать, где я, а где он. Наши реальности стали перепутываться и сливаться, поэтому реальные люди в моих рассказах порой делают вещи, которых никогда в жизни не делали. И наоборот, в рассказах появляются люди совершенно неизвестные, о которых вообще не было ни слуху, ни духу. И все они живут вместе, в тех же самых домах.

Как так получилось, я не знаю, и что с этим делать, тоже.

Брюки

К концу третьего курса стало понятно, что мне срочно нужна приличная одежда.

В костюме, который мне когда-то купила мама в магазине «Богатырь», ходить было уже нельзя. Или еще нельзя.

Костюм был куплен к поступлению на первый курс, но, когда я пришел в нем на свидание, Ася сказала, чтобы я шел на расстоянии от нее — на десять шагов минимум. Либо спереди, либо сзади. Ну то есть чтобы никто не подумал, что мы идем вместе. А шли мы, кажется, в кино.

— Ты мне сказал, — чуть не плача, говорила она, — что он серый. А он… он зеленый в красную полоску. Ты что, сам не видишь?

…В общем, вся наша будущая жизнь была под большим вопросом из-за этого костюма. Но потом… все нормализовалось.

Водолазка и свитер как-то еще нашлись, а вот с брюками была большая проблема.

Первые джинсы, купленные на «толчке» (то есть на толкучке) у метро «Беговая», рядом с магазином «Березка», как сейчас помню, фирмы «Wrangler», стоили баснословных двести двадцать рублей (то есть зарплату главного инженера на ткацкой фабрике). Откуда мы взяли такие деньги, я не помню — видимо, родители скинулись. Мои и Асины. Выглядел я в них хорошо, носил не снимая, но к концу третьего курса им уже требовалась какая-то срочная замена. И я перешел на брюки от того старого костюма.

Что делать, честно говоря, я не знал. Было лето, приближалась сессия, в общем, нужно было иметь возможность в чем-то выйти из дома, но это с каждым днем становилось все трудней.

И в этот момент ко мне в коридоре на журфаке подошел Макс Земнов с отделения фотожурналистики. Большой такой парень, с громким голосом.

Он меня как-то выделял, иногда задавая вопросы — по большей части бессмысленные, но веселые, интересуясь моими взглядами на то и на это.

Но в данном случае речь пошла о другом.

— Послушай, — сказал он, оглядывая меня с ног до головы. — Мне кажется, тебе нужно пошить брюки.

— Что? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Брюки, брюки! — весело повторил он. — Обновить, так сказать, гардероб! Могу дать телефон одного парня, он не очень дорого берет. А шьет хорошо! — и Макс показал на свои брюки и даже обернулся вокруг себя, чтобы я лучше рассмотрел работу портного.

Вечером я рассказал Асе об этом происшествии и спросил, что она думает по этому поводу.

— А что тут думать! — сказала она. — Срочно звони.

И вот я оказался на Звездном бульваре, позвонив по указанному телефону. (Тогда я еще не знал, что очень многое в моей жизни будет так или иначе связано с этим местом.)

Портной, парень лет двадцати пяти — тридцати, оказался человеком довольно немногословным и даже хмурым.

Судя по тому, что он у него была «запись» (я позвонил, предположим, во вторник, а записал он меня на четверг будущей недели) — работы было невпроворот.

Я-то думал, по произведениям русской классики («Шинель» Гоголя и прочее), что портные — это такие балагуры, весельчаки, остроумцы с сизым носом, а тут все оказалось не так.

— Будем размер снимать, — сурово сказал Женя, так его звали, и попросил подойти поближе к стулу, на котором он сидел.

…Еще меня удивило то, что вокруг не было никаких следов портновской деятельности. Это тоже я ожидал увидеть — всякие обрезки материи, нитки, выкройки и прочее. Но ничего такого не было вообще. Большой стол, стоящий посреди комнаты, был девственно-чист. Жил Женя с родителями, и, судя по тому, что встретила меня его мать не очень-то ласково, отношения были напряженными.

Да и кому понравится, что в дверь звонят по пять раз в день? И приходят незнакомые подозрительные личности вроде меня?

Шил Женя только брюки и только мужские, такая была у него специализация.

— Материал принесли? — спросил он по-прежнему сурово, и я испуганно ответил, что не знал, не принес, что дико извиняюсь и все такое.

Женя нахмурился.

— А что, Макс вам ничего не сказал? — спросил он.

— Нет, а что?

— Что я работаю только с материалом заказчика.

И потом, посмотрев на меня еще более пристально, добавил:

— Ну ладно, сами себя наказали, придется лишний раз приходить, давайте делать обмеры.

Я подошел к Жене поближе, а он взял в руки блокнот, крошечный карандаш и длинную желтую ленту с отметками — портновский метр.

Женя обмерил мою талию, бедра, а потом просунул руку мне под причинное место, и стало как-то неловко.

— Извините, — сухо сказал Женя, — но это требуется.

Вообще шить одежду на заказ тогда было принято.

Пол-Москвы, по моим представлениям (особенно женщины), не покупали практически ничего в магазинах (да и что там было покупать?), а пользовались услугами портных — либо государственных, в ателье, либо частных, таких как Женя, который, как мне показалось, только еще вступил на этот путь.

Конечно, все хотели купить хорошие заграничные шмотки у фарцовщиков (это, по моим представлениям, была еще примерно четверть, если не треть Моск­вы), но это было трудно и дорого.

Я лично знал одну очень интеллигентную женщину, которая лет тридцать, если не больше, шила платья, юбки, жакеты, пиджаки, брюки и прочее, украшая жизнь наших соотечественниц и оказывая непосредственное влияние на устройство их личной судьбы. Ну то есть частных портных в те годы в Москве были тысячи, а может быть, десятки тысяч.

Сейчас, по моим представлениям, такую роскошь могут позволить себе только очень богатые люди, остальные пользуются магазинами и вещевыми рынками. Да какие магазины — просто заказывают в «Озоне», и все. А скоро перейдут на 3D-принтеры.

Как говорится, куда катится этот мир?

Я бы, честно говоря, с удовольствием пошил себе сейчас что-нибудь у портного, но как, где — не представляю. Да и опыта такого у меня не было — вот только Женя, и все.

Брал портной Женя относительно недорого — пятнадцать рублей.

Теперь проблема была с материалом.

Дома у нас состоялся разговор.

— Ась, а какую ткань брать? Я же не знаю.

— Ну как-то сообразишь, — ответила она. — Шерсть, не меньше восьмидесяти процентов. И цвет такой… Не черный, но и не яркий. Ну скажем, синий. Но не ярко-синий, а…

— Да-да, — торопливо сказал я. — Я понял.

И вот я впервые в жизни оказался в магазине «Ткани».

Где это было, я, убей бог, не помню. Где жил портной Женя, помню, а где брал материал — нет. Может, на Ленинском, может, на Пресне.

Оглядев меня с ног до головы (опять я увидел этот взгляд, который ни с чем не перепутаешь), продавщица, — она была крашеная блондинка с ресницами, сильно подведенными тушью, — сразу спросила:

— Вам для чего?

— Брюки пошить! — твердо ответил я.

— Ну… какие? Зимние, летние?

— Всепогодные!

Она мягко улыбнулась.

— Так не бывает, молодой человек, бывает плотный материал…

— А бывает бесплотный! — решил пошутить я.

Блондинка нахмурилась и долго молчала.

Наконец, оглядев меня опять с ног до головы, она решила, что хамить такому юнцу не будет, а даст ценный совет.

— Сейчас лето! — веско сказала она.

И добавила:

— Вообще-то…

Наконец, выйдя с отрезом темно-синей ткани, плотной, но не слишком, с отливом в цвет морской волны (так сказала продавщица), из магазина «Ткани», расположенного неизвестно где, то ли на Ленинском проспекте, то ли на Прес­не — я вдруг почувствовал что-то новое, какое-то новое ощущение.

— Понимаешь, — сказал я вечером Асе, — я купил эту ткань и почувствовал, что стал другим человеком.

— Что ты имеешь в виду? — терпеливо спросила она.

— Ну не знаю… Просто я никогда ничего такого не делал. Не шил брюки, например.

— Да ладно, — легкомысленно отмахнулась она. — Ты еще много чего не делал. Тебе еще многое, так сказать, предстоит узнать.

И загадочно на меня посмотрела.

Ткань она бегло пощупала и сказала, что ничего в этом не понимает.

Женя отрез одобрил. Он еще раз меня зачем-то тщательно обмерил (не мог же я за это время сильно измениться?), долго колдовал со своим коротким карандашиком и наконец спросил, как шить.

— Ну как вы шьете обычно, так и шейте! — смутился я.

— Клеш будем делать? — напрямик спросил Женя.

Я когда-то носил сильно расклешенные индийские джинсы, но это было давно, еще в девятом классе.

— Небольшой, — уклончиво ответил я.

Женя махнул рукой и отпустил меня домой.

Наконец, настал день примерки. Брюки сидели как влитые.

Женя подвел меня к платяному шкафу и приоткрыл дверцу, чтобы я увидел себя в зеркале — почему-то зеркало было с той, внутренней стороны.

Я долго смотрел на брюки, потом на себя, потом опять на брюки, потом опять на себя.

Почему-то мне показалось поначалу, что я и брюки — это какие-то две совершенно разные субстанции, и между ними нет вообще никакой связи.

— Да вроде все хорошо, — робко сказал я, чтобы не расстраивать Женю.

Потом я достал свои пятнадцать рублей и торжественно вручил их, он меня церемонно поблагодарил, завернул брюки и всякие там обрезки от материала в старую газету, завязал сверток веревочкой, и я вышел на улицу.

Жил портной Женя в девятиэтажных «башнях» на углу улицы Цандера и Звездного бульвара.

Сейчас их снисходительно называют «девятиэтажками», хотя это в корне неверно. Девятиэтажки бывают разные. Тогда их уважительно называли «башни» и строили на пересечениях улиц, причем, я бы сказал, главных улиц, по крайней мере, значимых. То есть архитекторы тогда считали эти здания чем-то вроде градостроительной вертикали.

Вся моя жизнь связана с этими «башнями» — в них прошло мое детство, в них порой жили мои друзья и подруги, а иногда и знаменитые люди — например, в одной из таких «башен» на Малой Грузинской жил писатель Лев Разгон, у которого я был дома по делу.

Внутри одноподъездные башни были скромнее, чем снаружи, — обычные малогабаритные квартиры, как правило, по шесть квартир на этаже, по три с каждой стороны.

Кухня шесть, крошечный коридорчик, совмещенный санузел, потолки два шестьдесят, высокому можно рукой достать, комнаты проходные.

Итак, я вышел из «башни», где жил портной Женя, и поплелся по Звездному бульвару, держа под мышкой сверток из газеты.

Шумела под ветром листва на бульваре, и кричали дети.

Настроение у меня было по-прежнему смутное, я понимал, что нахожусь на пороге тех самых изменений, о которых говорила Ася, но каких именно — я еще не знал и решил не ломать себе голову.

Ей эти брюки темно-синего цвета очень понравились.

— Ну вот! — сказала она. — Теперь ты на человека похож!

— А раньше, что ли, не был похож? — обиженно откликнулся я.

— Да был, был… Я имею в виду, что хорошо он их тебе пошил. В самый раз тебе!

Раньше что-то подобное я слышал только от Юры Щекочихина. Когда я однажды пришел к нему по какому-то делу в «Литературку», он посмотрел на меня внимательно (а я был одет в красивую белую куртку с черными обшлагами, которую мама мне привезла из Чехословакии, из зарубежной командировки), и вдруг сказал:

— Ну вот! Ты наконец стал одеваться как настоящий журналист!

Тогда я впервые задумался о том, что журналист должен одеваться как-то специально, по-особому.

Ну, журналист, это ладно, это я еще как-то мог понять. Он встречается с людьми, ходит на мероприятия и все такое. Но «стал одеваться как человек» — это было донельзя странно.

Но в целом, если опустить детали, не имеющие отношения к делу, брюки мне в итоге тоже понравились.

Выглядел я в них стройнее, что ли. Или выше, не знаю.

В общем, как-то по-другому.

Потом это все как-то забылось, ушло, началась сессия, и вот во время экзамена по зарубежной литературе, который я благополучно завалил, ко мне подошла Нарышкина из сто четвертой группы и, пристально посмотрев мне в глаза, вдруг сказала:

— Привет! Как ты считаешь, Гофман — это хороший писатель?

— Что? — не понял я.

— Ну Гофман, Гофман! — нетерпеливо пояснила она. — Немецкие романтики девятнадцатого века! Мы его сейчас сдавали, или ты не в курсе?

— Мне попался Новалис, лирические поэмы, — грустно сказал я. — Рожновский просто зверь.

— Да ладно тебе… — легкомысленно отмахнулась она. — Пересдашь, ничего страшного! Так ты читал Гофмана?

— Нет, — сказал я. — Увы. Не успел.

— Жаль! — вздохнула Нарышкина и как-то рассеянно и странно оглянулась. — Слушай, что-то кофе захотелось или чая. Пойдем в буфет?

С Нарышкиной я был знаком едва-едва и вообще плохо помнил, как ее зовут — Лена, Таня, Оля?

Нет, точно Оля.

— Слушай, Оль… — начал я.

— Я не Оля, а Лена, — засмеялась она. — О чем ты вообще думаешь все время, я не пойму? Где ты витаешь?

Шла последняя пара, а мы стояли в буфете, и я слушал, как болтает Нарышкина. С ней было легко, она сама находила темы, сама задавала вопросы и сама на них отвечала.

— Лёва! — сказала она в конце беседы, когда весь чай был выпит, а бледные журфаковские сосиски съедены. — Как хорошо, что я наконец с тобой поговорила, а то все никак и никак. А мы же с тобой родственные души, у нас много общего, ты не находишь?

Я вежливо не стал уточнять, что она имеет в виду, и согласился.

На улице уже было темно и шел дождь.

Нарышкина открыла зонт и пошла в другую сторону.

А я поплелся под дождем на свою «Библиотеку имени Ленина», чтобы пересесть на Филевскую ветку.

Дома я бережно снял брюки и долго не знал, что делать дальше.

— Слушай, они совершенно вымокли, — сказал я Асе.

— Повесь на стул, они через полчаса высохнут, — ответила она спокойно.

Через полчаса я пощупал брюки, они действительно были почти сухие, и аккуратно повесил их на вешалку.

Ася смотрела на меня с любопытством.

— Не замечала за тобой такого раньше.

— Чего именно?

— Ну… этого… бережного отношения к вещам.

— А! — вздохнул я. — То ли еще будет!

Оказывается, в процессе стояния с Нарышкиной в буфете я умудрился оставить ей свой телефон (сама она жила в общежитии, и телефона у нее не было).

Она позвонила часов в 12 и спросила, почему я не на занятиях.

— Готовлюсь к пересдаче, — неохотно сказал я. — У меня зачет не сдан, к сессии могут не допустить, забыла?

— А! — легкомысленно ответила Нарышкина. — Ну давай, начни прямо с «Похождений кота Мура», получишь удовольствие.

— Это кто? — спросила Ася.

— Да там… — отмахнулся я. — Конспекты по зарубежке обещала дать. Нарышкина ее зовут.

— Ну-ну, — сказала Ася неопределенно. — Готовься-готовься. Я не возражаю, — загадочно добавила она.

В этот же день мне неожиданно предложили войти в состав факультетского комитета комсомола.

Предложение поступило от старосты нашей группы Лены Абалкиной.

— Лен, ты что? Я не хочу! — ошарашенно начал отпираться я.

— Почему? — хладнокровно уточнила она.

Я даже не понял вопроса, и сердце у меня буквально застучало.

— Лен, потому что! Потому что я не хочу! Неужели ты не понимаешь? Ну, где я и где комитет комсомола?

Она помедлила и веско сказала:

— Не знаю… Не знаю, почему ты в себе так не уверен. Ты нормальный парень, к тебе все хорошо, по-доброму настроены, и вообще…

И тут я опять увидел этот взгляд, который в общем-то уже не относился к брюкам, а относился как-то в целом ко мне, как к объекту, который чего-то не понимает… Каких-то, черт побери, возможностей существования.

— Лен, ну я же зарубежку не сдал, и у меня хвосты с прошлой сессии, — жалобно проканючил я.

— Какое это имеет значение? — спокойно ответила она. — Ладно, извини, мне пора уже. Придумаю что-нибудь для деканата, какую-то причину. Это же не моя идея.

Неприятно пораженный этим разговором, я долго ходил по улицам и думал.

…Может, мне стоит позвонить Жене, заехать на Звездный бульвар и попросить его сшить какие-то другие брюки?

Мысль эта была дикой, но почему-то я возвращался к ней снова и снова.

Понятно, что дело было не в брюках, но тогда в чем?

Никогда в жизни мне не предлагали войти в состав какого-то комитета.

Я бродил сначала по Красной площади, потом перешел по мосту к Ордынке, поплелся по набережной Обводного канала (эти места тогда я знал совсем плохо, да и сейчас не то чтобы очень), и все время думал о словах Лены Абалкиной.

Тьфу, черт!

«А как же мнение парткома? — вдруг подумал я. — Они же должны меня рекомендовать? Может, и в партию предложат вступить?» Мне стало страшно, и я повернул назад, к родному факультету. Стылая зимняя вода в канале как-то мрачно блеснула…

В этот момент ко мне подошли какие-то здоровые ребята и попросили остановиться.

Вокруг никого не было, на этом Обводном канале.

— Слушай, — сказал один из них. — Извини ради бога. Тут такое дело, мы дежурим в народной дружине, от факультета, а один не пришел. Распишись вместо него? И все. Мы тебя отпустим.

Последняя фраза прозвучала как-то не очень миролюбиво, но я с облегчением согласился.

Зайдя в какой-то красный уголок — он был то ли при ЖЭКе, то ли при какой-то мелкой фабрике, то ли при отделении милиции, не помню, я расписался в каком-то гроссбухе, и они предложили мне выпить чая.

— А вы с какого факультета? — поинтересовался я.

— Легкой атлетики! — сказал один из них, и я понял, почему они все такие рослые.

— Ладно, ребята, я пошел. Успехов вам, на дежурстве! — сказал я и шагнул к выходу, но один из них меня остановил:

— Лёва, подожди! Давай выпей с нами на дорожку, а то холодно ж там…

И они разлили мне водки в чайную чашку, вареная колбаса была уже нарезана на аккуратные ломтики.

Мне казалось, что народные дружинники — это те, кто патрулируют улицы, доставляют пьяных в вытрезвители и даже ловят преступников, стоя в оцеплении, но все оказалось не так — легкие атлеты никуда не торопились, один из них открыл крышку пианино, стоявшего в красном уголке, и заиграл «Лестницу в небо».

— Да ты не так играешь! — закричал вдруг кто-то, и в табачном дыму, который быстро наполнил это небольшое помещение, я не увидел говорившего. Стало вдруг очень душно, я вежливо попрощался и ушел.

— Бывай, Лёва! — сказал один из них, глядя мне вслед. — Брюки у тебя, между прочим, хорошие!

— Ну да, — ответил я. — Мне это уже говорили.

На следующий день все было спокойно, я готовился к сессии и читал «Похождения кота Мура»:

«В высшей степени замечательно и поучительно, когда великий ум в автобиографии своей распространяется обо всем, что случилось с ним в его юности, обо всем, каким бы незначительным все это ни казалось. — Впрочем, разве в жизни высокого гения может когда-либо произойти хоть что-либо незначительное? Все, что он затевал — или же не затевал в дни своей ранней юности, обладает исключительной важностью, озаряет ярким светом глубочайшую внутреннюю суть и замыслы его бессмертных творений. Прекрасным мужеством наполняется грудь юноши, устремляющегося к высокой цели, юноши, которого терзают робкие сомнения: достаточно ли внутренних сил в его груди, в особенности, когда он читает, что великий муж в бытность мальчиком также играл в солдатики, чрезвычайно любил сласти и порою даже бывал бит за леность, невоспитанность и полнейшую бестолковость? “Точь-в-точь как я, точь-в-точь как я”, — в восторге восклицает юноша и более не сомневается в том, что и он тоже является величайшим гением, подобно своему обожаемому кумиру».

Я сидел в факультетской читалке и тупо пытался пройти в день хотя бы сто страниц, но ирония Гофмана была мне тогда не доступна и хотелось чего-то более свежего и яркого, хотя я старался. В читалке тогда работали две библиотекарши, блондинка и брюнетка, сменяя друг друга, необычайно миловидные.

Обычно я просто на них смотрел, а тут вдруг, сдавая книгу, заговорил.

— Скажите, — спросил я, мучительно стесняясь. — А что будет, если нужной мне для подготовки к сессии книги у вас не окажется, то есть она будет на руках?

— А я вам отложу, — ответила мне то ли блондинка, то ли брюнетка, спокойно улыбаясь. — Гофман?

— Ну да, да! — обрадовался я. — Большое спасибо!

На большее я не решился, но и этого было достаточно, чтобы я в очередной раз убедился в таинственной силе брюк.

Прошло еще какое-то время, начиналась летняя сессия, но зарубежку я так и не сдал. Рожновский назначил мне, сжалившись, еще одну, последнюю пересдачу, чего обычно никогда не делал.

Хотя в целом в жизни появились даже какие-то легкие, свободные дни и захотелось на волю, ну то есть просто погулять.

В один из таких дней ко мне подошел Макс Земнов и сказал:

— Лёва! Тут такое дело… Понимаешь, я снимаю фоторепортаж с улиц Москвы. Курсовая работа. «Летнее настроение» называется.

— Отличная тема! — равнодушно сказал я, не понимая, чего он от меня хочет.

— Да… — развил мысль Земнов. — Тема хорошая. Но мне нужна твоя помощь.

— В чем?

— Понимаешь, когда я подхожу к девушкам и начинаю снимать, в смысле фотографировать, они как-то так реагируют… я даже не знаю, что и думать: «иди в жопу, да иди в жопу», и все такое. А я ведь не просто так, я учусь мастерству, пытаюсь быть профессионалом, вот. А ты… Ты можешь подойти к ним, что-то сказать, заставить улыбнуться, уговорить на съемку. Ну, в общем, ты мне нужен дозарезу.

— А как ты себе это представляешь? — оторопело спросил я. — Что я им скажу?

— А ты что, никогда этого не делал? — улыбнулся Макс.

— Нет, конечно, — обиженно сказал я.

— Не дрейфь, я тебя научу.

…Мы снимали репортаж на Большой Дмитровке, которая тогда называлась Пушкинской улицей.

Погода стояла хорошая. Макс вел себя возбужденно, размахивал аппаратом, что-то врал насчет того, что снимает для «Советского экрана», может познакомить с артистами, в общем, все это было как-то неестественно, девушки отворачивались, а он все равно щелкал затвором, пытаясь успеть поймать хоть какой-то ракурс, и тогда я попросил его отойти и идти сзади или спереди на расстоянии десяти шагов, иначе ничего не получится.

Собравшись с духом, я подошел к группе девушек, которые ели мороженое, и начал им серьезно объяснять, что вот мы, такие ребята, с факультета журналистики, с фотоотделения, нам надо сделать курсовую работу, а то нас отчислят, летнее настроение в Москве, люди радуются, верят в лучшее, всюду царят бодрость и оптимизм, такая тема, и если все это получится, сказал я, мой друг опубликует эти фото в журнале «Советский Союз», а он, между прочим, выходит на ста языках и его читают иностранцы.

— Правда? — сказала одна из них.

Другие слушали равнодушно.

— Ну да, — воспрял духом я. — На английском, финском, итальянском, ну и так далее. Американцы тоже прочитают!

В этот момент сзади подошел Макс, который, видимо, уже устал щелкать затвором или все уже снял, и страшно завопил:

— Девчонки, а вы не хотите пива?

Они засмущались, две сказали, что пива не пьют, третья, что она спешит, а четвертая, та, что заинтересовалась иностранцами, вдруг согласилась.

— Ты не можешь не пойти, — шепнул мне Макс. — Я не знаю, что с ней делать…

Так мы оказались в пивном баре «Ладья» (в просторечии «Яма»), который располагался в полуподвале между театром Оперетты и институтом марксизма-ленинизма. Бар этот был тогда знаменит, его показывают, если мне не изменяет память, в кинофильме «Берегись автомобиля» и во многих других фильмах. Но я там никогда не бывал.

Я тогда вообще не пил пива, и вся эта обстановка была мне абсолютно чужда.

Но что делать, я уже был тут.

Я взял креветок, две кружки «Жигулевского» и подошел к стоячему столику. Других мест не было.

От незнакомого напитка, и вообще от всей атмосферы бара «Ладья» у меня вдруг что-то поплыло в голове.

— Только не говори, пожалуйста, ничего про мои брюки, — сказал я.

— Я и не собиралась, — удивленно ответила девушка Наташа, глаза у нее были чуть раскосые, а на щеках виднелись веснушки. — А что с ними такое?

— Да нет, так, ерунда, — смутился я.

Она отошла от столика на два шага, внимательно осмотрела меня снизу, и пожала плечами.

В этот момент подошел Макс, неся в руках еще две кружки, и еще он заказал сосиски.

— Послушай, — обратился он к Наташе. — Я хочу тебе сказать одну вещь: этот человек — гений. Ты мне не веришь, я знаю, но я говорю об этом совершенно серьезно.

— Понятно! — засмеялась Наташа. — Буду иметь в виду.

— Тебе нравится писатель Гофман? — зачем-то спросил я ее.

— А кто это? — простодушно ответила Наташа.

Мы с Максом засмеялись, а Наташа обиделась.

— Странные вы какие-то, ребята!

— Да не обращай внимания, — примирительно сказал я. — Просто была сложная сессия, и нас долго мучали этим писателем ХIХ века. Ну, ты же читала «Щелкунчик»? Это он написал.

— Смотрела, — сказала Наташа. — В Большом театре. Меня мама водила.

— Ну вот видишь! — закричал Макс, и все вокруг на нас оглянулись. — Никакие мы не странные!

— Понимаете, — сказала Наташа, пристально глядя мне прямо в глаза, — мама, она имела такую возможность, и в Большой театр, и в консерваторию, и на Таганку, хотя у нее была очень обычная работа, она работала зубным техником… Просто мой отец, он мог достать все эти билеты. И хотя они расстались, он нам это все покупал, доставал, мы ездили на все курорты, за границу…

— В Болгарию, Польшу, — подхватил Макс.

— Почему же? Мы и во Францию ездили. Не верите?

— Верим, — сказал я. Мне стало жалко Наташу.

— Да-да, — продолжала Наташа, и щеки ее загорелись странным румянцем. — Дело в том, что Советский Союз в тот момент наладил контакты с инопланетянами, была такая секретная лаборатория в Крыму, и он туда ездил, ездил, а потом пропал…

— Что значит «пропал»? — спросил я ее.

— Не знаю. Пропал и все. Я до сих пор не знаю, что с ним случилось. Может, он теперь так и живет там, в Крыму, в этой своей лаборатории.

— А он что-нибудь тебе рассказывал? — спросил я. — Ну… вот о них…

— Представителях иных цивилизаций?

— Ну да.

— Да нет, не рассказывал. Это же гостайна. Ну и вообще. Я бы, наверное, с ума сошла. А мне еще жить и жить. Но одно я знаю точно: они есть.

— Я тоже так думаю! — громко сказал Макс.

В этот момент Максу крикнули, чтобы он забирал свои сосиски, или к нему подошла с тарелкой официантка, вот эти детали я за давностью лет немного подзабыл.

Так или иначе, на какие-то полминуты мы с Наташей остались одни.

— Ты мне не веришь? — шепнула она. — Просто мне очень тяжело носить все это в себе. Бывают разные тайны, понимаешь? Бывают хорошие, бывают плохие. И вообще… Трудно жить одной, — и тут она, конечно, заплакала.

Я попытался как-то ее морально поддержать и взял за руку.

— А вы правда фотокорреспонденты? Или это все игра? — спросила она сквозь слезы.

В этот момент подошел Макс и с урчанием набросился на сосиски. В руке он нес целую баночку с горчицей, которую, вместо того чтобы положить на тарелку сколько нужно, он конфисковал в пивбаре всю без остатка.

Момент этот я помню очень хорошо.

Вот Макс зачерпывает вилкой горчицу, вот несет ее к тарелке, намазывает свою дурацкую сосиску, откусывает ее, потом начинает что-то говорить с набитым ртом, как всегда, размахивая руками, и вот…

И вот…

Горчица медленно, как летающая тарелка с инопланетянами, летит вниз, к планете Земля, и сталкивается с моей ногой, то есть с моими брюками.

— Ты что? — испуганно спросил Макс. — Тебе плохо?

— Нет, — ответил я. — Все хорошо. Просто брюки…

— Да что такое с твоими брюками? — раздраженно спросила Наташа.

Не в силах вымолвить ни слова, я показал ей на пятно, оставшееся после встречи с инопланетянами.

— Господи! Какая ерунда! — воскликнула она. — Иди в туалет и замой холодной водой.

Так я и сделал.

Я намочил брюки, потом долго тер их рукой, потом попробовал с хозяйственным мылом, но, увы, ничего не помогало.

Пятно было видно.

Наконец, вздохнув, я выглянул из туалета.

Наташа все говорила и говорила.

С ужасом я подумал о том, что мне снова предстоит встретиться с ее зелеными глазами и странной историей, и быстро покинул помещение.

В тот же вечер я позвонил Максу и спросил, как все кончилось.

— Да никак, — лениво сказал он. — Как обычно, погуляли, поговорили, попрощались у входа в метро. Она поехала в свою Лобню, опаздывала уже на электричку.

— Как ты думаешь, она ненормальная? — осторожно спросил я.

— А ты что, ей поверил? — Макс захохотал, и я повесил трубку.

Поздно вечером я показал пятно Асе. Она очень расстроилась.

— Ну вот у тебя всегда так! Ну вот только купил себе новые хорошие брюки, и сразу пятно посадил! Снимай, я в чистку отдам.

Мне было как-то очень стыдно.

И я вдруг заснул.

Ночью, нет, не ночью, еще было только двенадцать часов, я очнулся.

— Зачем же ты в девять часов заснул? — спросила Ася тихо. — Ты же теперь всю ночь будешь колобродить, мне спать не давать. И вообще, Лёва, знаешь, ты в последнее время стал какой-то другой.

— В каком смысле «другой»?

— Ну другая какая-то личность, незнакомая мне.

— Ну в чем это выражается?

— Не знаю, — задумалась Ася. — Но в чем-то выражается. Ты дерганый какой-то и злой. Я с таким человеком никогда не имела дело. Ладно, ты иди там, поспи где-нибудь отдельно.

Всю ночь я ходил между кухней и коридором, ел колбасу, хлеб с маслом, плавленый сыр, пил кофе, выходил даже на лестничную клетку, но курить я уже бросил, делать там было нечего, и вообще ночью там, на лестничной клетке, было неуютно, как будто подглядываешь за инопланетянами, гудели какие-то механизмы, трещала лампа дневного света, где-то далеко внизу хлопала дверь.

Я оделся и вышел на улицу.

«Что же со мной такое? — думал я. — Что происходит? Ну не в брюках же дело, в конце-то концов».

Зарубежку я в итоге все-таки сдал.

Слава богу, досталась драма Шиллера «Мария Стюарт».

На брюках в итоге осталось лишь пятнышко.

Маленькое, почти незаметное, но осталось. Ася сказала, что так ходить нельзя, что она выведет пятновыводителем, но потом забыла.

Вешалка

Некоторое время мы с Асей жили в доме на Рочдельской улице.

Адрес был именно такой, хотя на самом деле этот дом, в котором мы были прописаны, был настолько огромный, что адреса квартир в нем числились сразу по четырем улицам: Николаева, Рочдельской, Краснопресненской набережной и Глубокому переулку. То есть это был не дом, а целый квартал, стоявший таким гигантским разомкнутым параллелепипедом. Просто не дом, а монстр какой-то.

Впрочем, в Москве таких много.

С четырех сторон дом примыкал, таким образом, с одной стороны к детскому парку имени Павлика Морозова, с другой стороны к «Трехгорке», с третьей к Белому дому, и с четвертой к Москва-реке.

…Вообще-то жить тут мне нравилось.

Во-первых, рядом была школа, в которой работал мой друг Ф.

Вечером в этой школе функционировали курсы немецкого языка. Ф. работал лаборантом и таскал огромные катушечные магнитофоны на второй этаж, в лингафонные кабинеты, а также вел разные учетные записи.

Теперь после работы Ф. мог запросто зайти к нам, посидеть, попить чайку. Это было удобно.

Во-вторых, жили мы теперь практически в центре. До улицы Герцена идти было 15 минут, а до Красной площади — от силы полчаса.

К нам часто стали заходить друзья.

…Ну, и в-третьих, в этом массивном и циклопическом доме, по легенде (которую я откуда-то взял), жила мама Булата Окуджавы, значит, и он сам здесь тоже не раз бывал.

Здесь, на Рочдельской, мы оказались в коммунальной квартире.

У нас были две соседки — мама и дочка.

Дочка была симпатичная, лет шестнадцати, кажется, с хорошей такой улыбкой, приветливая, и смешно розовела, когда со мной разговаривала.

Мама у нее была маленького роста, с гладко зачесанными волосами, всегда в темной старой вязаной кофте.

И с каким-то загадочным лицом.

Когда мы пришли с ордером на вселение, она бегло на нас посмотрела и сказала:

— Так. Все понятно.

И сразу ушла к себе.

Поначалу я не обратил на это внимания: ну понятно и понятно. Непонятно, что понятно, ну и бог с ним, потом разберемся.

Началась наша веселая жизнь.

Как я уже сказал, к нам приходили почти каждый день разные люди, и по разным поводам. И это не считая Ф.

Однажды была зима, и к нам в гости пришел Игорь Якименко, в черном деревенском тулупе и в ушанке. Он не знал, что к нам два звонка, а к соседке один — и нажал неправильно.

Соседка вышла его встречать, а потом вдруг загадочно сказала Асе:

— А я знаю вашего гостя! Это же слесарь из нашего ЖЭКа.

Поначалу Ася пыталась ее переубедить, говоря, что это никакой не слесарь, а наш друг, журналист и даже писатель, и зовут его Игорь Якименко. Но потом махнула рукой.

— Знаю я, какой он писатель… — скорбно сказала соседка. — Все мне понятно.

— Ну что вам понятно?

— Да все понятно. И вешалку вот опять оставили…

И с этими словами соседка торжественно удалилась к себе.

Когда Ася об этом мне рассказала, я, понятное дело, был поражен.

Я осторожно подошел к вешалке и потрогал ее. Вешалка была как вешалка, на раскоряченных ножках, старая, но довольно удобная.

— Чего в ней такого, в этой вешалке? — спросил я.

— Ничего-то ты не знаешь, — вздохнула Ася. — Идет борьба с жилищной мафией. По всему фронту.

— А мы-то тут при чем? — удивился я.

— А при том. Мафия оставляет вешалку как знак. Понимаешь?

— Нет.

— Ну вот… А Ольга Ивановна понимает. Комната все время в обмене, жильцы надолго не задерживаются. Раз нам оставили вешалку, мы тоже мафия. Мафия бессмертна. Тут все вовлечены: и ЖЭК, и Мосгорисполком, и ЦК КПСС, и, главное, черные маклеры. От них все зло.

— А чтобы зла не было, нужно что? — спросил я, понизив голос.

— Чтобы мы остались тут навсегда.

— Ну так давай останемся, — подумав, предложил я. — Мне тут в принципе нравится. Вот Ф. заходит. Наносит дружеские визиты.

— А я не хочу, — сказала Ася. — Я хочу жить в отдельной квартире. И вообще мне не нравится жить с сумасшедшими.

Но у нас уже был опыт жизни в коммуналках. Ссориться с соседями мы не хотели.

— Возможно, вы правы, — примирительно сказала Ася Ольге Ивановне. — Но мы к этой мафии не имеем никакого отношения.

— Это вы просто не знаете всего, — сказала Ольга Ивановна, поджав губы. — А я знаю. Я в этой квартире уже двадцать лет живу. Тут всем управляет мафия. Вот и вы поживете три месяца и уедете.

— Ну посмотрите на нас, — сказала Ася. — Ну какая мы мафия? У меня муж журналист. Может быть, даже писатель. В будущем.

— Ну посмотрим, посмотрим, — сказала Ольга Ивановна. — На ваше поведение.

Места общего пользования мы убирали, как водится, по очереди: неделю мы, неделю они. Я брал ведро и начинал возить тряпкой по полу. Занятие это я не любил, но приходилось бороться за имидж честного и порядочного жильца.

…Мафия же пол не моет.

Иногда я видел, выходя в туалет, как моет пол девочка, она это делала быстро и ловко.

«Вот интересно, — думал я. — Почему у таких странных людей бывают такие хорошие дети? Или у алкоголиков? А у нормальных людей дети бывают разные. В этом есть какая-то загадка».

Про своих детей я еще не знал, как сложится, ведь их еще не было.

Но поводу Якименко Ольга Ивановна была совершенно непреклонна.

— Это слесарь из нашего ЖЭКа, — твердо говорила она. — Не морочьте мне голову.

Первое время Ф. заходил со своих курсов (или перед своими курсами) к нам домой довольно часто.

Мне всегда было с ним жутко интересно разговаривать.

Каждое явление или деталь жизни он рассматривал в таком ясном и глубоком свете, что мне становилось легче на душе — мир прекращал быть бессмысленным и приобретал цельность. Ф. легко и спокойно перерабатывал весь этот хаос не то чтобы в какие-то логичные системы, а именно в картины, яркие и живые, у которых безусловно был смысл.

Про Ольгу Ивановну он сказал, что я должен изучать ее как образ настоящего советского человека во всех его лучших и худших появлениях.

— А лучшие — это какие? — язвительно спросила Ася.

— Ну она же добрая! — убежденно сказал Ф. — По крайней мере, она верит в это свое добро. Ну вот представь себе ее опыт: продовольственных карточек, которые она еще застала, керосиновых лавок, хлебных очередей или очередей за стиральным порошком, первомайских демонстраций, на которые она, безусловно, ходила как работница обувной фабрики имени Капранова, открытых партийных собраний с обсуждением личных дел пьющих или изменяющих женам мужчин, митингов с плакатами «Остановить ядерное безумие», «Нет программе звездных войн», «Свободу Анджеле Дэвис», и в то же время встреча Юрия Гагарина, или там, не знаю, демонстрации на Красной площади, все ликуют, это и есть добро, как она его понимает, ты что, не видишь этого?

— Ну а мы-то тут при чем? — с возмущением спросила Ася.

— Не знаю, — улыбнулся Ф.

Глядя на них, оживленно беседующих, я думал о том, что, по идее, должен ревновать Асю к Ф., что мрачная печать ревности должна была испортить мне этот праздник жизни, но нет, ничего подобного, я был по-прежнему счастлив.

И больше того, когда я подходил к этому огромному дому, раскинувшемуся на целый квартал между огромным мостом и отцовской фабрикой, между переулками моего детства (Большим, Средним и Малым Трехгорным) и памятником Павлику Морозову, меня иногда охватывало чувство странного покоя, которое тоже как-то было связано с этим домом.

Не знаю, как именно.

В этих бесконечных рядах окон, балконов, подъездов, в череде служебных подвалов я немного терялся, почти каждый раз забывая, куда и как мне нужно сворачивать, и каждый раз находил себя снова.

Иногда мы заходили к Ф., посмотреть, как он там справляется со своими магнитофонами.

Он сидел в одной комнате с директором и завучем Анной Моисеевной, у него был собственный стол и большой железный шкаф-сейф. В первой — проходной — комнате сидела секретарь-машинистка. Во время экзаменов и при прочих больших столпотворениях Ф. помогал ей, а в ее отсутствие при необходимости печатал рабочие документы или что-то для себя. Интеллигентные преподаватели долго удивлялись тому, что Ф. нигде не учился и не собирался никуда поступать.

Анархическое и упорное сопротивление Ф. советской системе жизни и всем ее институтам носило тихий стоический характер, все это он описал потом в своей книге, описал все моменты не только своего личного взросления, но и в целом — нашего поколения, став фигурой для многих мифологической.

А тогда он был просто Ф.

Однажды Ф. попросили просидеть на курсах целый день, или даже целые сутки — приближался какой-то великий праздник, типа съезда КПСС или годовщины Великого Октября, и в каждом советском учреждении должен был дежурить кто-то из числа сотрудников. В тот раз дежурить было отчего-то некому, и попросили Ф.

Мы с Асей, узнав об этом, решили прийти к нему с бутылкой вина и запасом чего-то съестного — печенья, или бутербродов, или того и другого. Так сказать, помочь товарищу.

Кстати, зайдя к нему, я поразился, насколько унылым представал вид из его школьного окна. Ярко и безжалостно светили длинные лампы дневного света, подоконник был завален каким-то бумажным хламом, пыльным и давно никому не нужным, вокруг как-то неудобно были расставлены столы.

Рочдельская улица казалась из этого окна совершенно неинтересной.

Мне же она была как раз очень интересна — я жил в детстве тут, неподалеку, и в детском парке имени Павлика Морозова я иногда катался с горок. Все это я пытался объяснить Ф., но он слушал как-то вполуха.

В этот момент зазвонил телефон. Вечер был тихий, даже по Рочдельской улице никто не ходил, и в тишине звонок прозвучал просто оглушительно.

— Ой! — сказал Ф. — Я не хочу подходить.

Но Ася высмеяла его за трусость и смело взяла трубку.

— Але! — весело сказала она. — Кто это говорит?

На том конце сказали, что это звонят из райисполкома, и спросили, где дежурный.

— А я вас не устраиваю? — удивилась Ася. — Может быть, дежурный — это я?

Послушав немного кого-то, кто был там, на том конце, она нахмурилась и сказала:

— Знаете что? Вы сначала разговаривать по-человечески научитесь!

И повесила трубку.

Я посмотрел на Ф. Он сидел бледный и молчал.

— Что ты наделала? — наконец сказал он. — Теперь будет скандал и меня уволят.

Через несколько минут телефон зазвонил вновь и трубку взял уже сам Ф.

Он коротко и монотонно говорил в трубку:

— Да… Да. Да. Да.

Когда разговор закончился, вид у него был как у покойника.

Мы как-то неловко распрощались, извинились и ушли.

— Да ну его! — возмущалась Ася. — Ну взял бы сам эту трубку! Чего сразу паниковать-то.

Я понимал, что всей стратегии тихого сопротивления может быть нанесен немалый урон: эта работа четыре раза в неделю в вечерние часы, два месяца отпуска летом, хорошо относившиеся к нему преподаватели и начальство, зар­плата в 80 рублей, которую он отдавал маме, — все это было для него идеально.

И, главное, все это не мешало читать и писать. Да и вообще жить.

Несколько недель Ф. к нам вообще не заходил, видимо, ожидая страшной расправы и не желая нам об этом рассказывать.

Но потом все наладилось. Тот, вышестоящий дежурный, не стал никому ничего говорить. Видимо, он просто развлекался от скуки.

Так прошло полгода, а потом еще два месяца. Сердце Ольги Ивановны постепенно смягчалось. Иногда, стоя на кухне за соседней плитой, пока Ася размешивала кашу, Ольга Ивановна давала ей какие-то ценные советы.

— У нас в гастрономе маргарин выбросили. Очень дешевый, — говорила она, к примеру. — Можно килограмм взять в одни руки. И очереди нет. Пусть Лёва сходит.

— Не хочешь за маргарином сходить? — язвительно спрашивала Ася, возвращаясь в комнату с кастрюлькой. — Килограмм в одни руки. Ольга Ивановна предлагает.

Ася иронически относилась к моей идее поселиться тут навсегда, с соседями.

Тем не менее, если я действительно шел в гастроном (вход в него был с Краснопресненской набережной), она вежливо спрашивала Ольгу Ивановну, не надо ли ей чего.

Ольга Ивановна всегда отказывалась.

Иногда я мечтательно думал, как хорошо было бы купить Ольге Ивановне квартиру, однокомнатную, или даже двухкомнатную, ну, может быть, чуть дальше от центра. И тогда мы бы могли тут действительно поселиться, в этом волшебном месте… Впрочем, таких возможностей у нас все равно не было, да и не могло быть в принципе. Кроме того, само подобное предположение сразу переводило нас обратно в мрачные ряды жилищной мафии. Я хорошо представлял себе лицо Ольги Ивановны, если речь зайдет о подобном.

И мне сразу становилось стыдно. Ну, о чем, черт возьми, я думаю? Что со мной вообще такое? Что происходит? Может, правда, эта вешалка на меня так действует?

Но когда я все-таки, от глупости или от нечего делать, начинал разглагольствовать на эту тему, Ася говорила, крутя пальцем у виска:

— Ну ты чего, не понимаешь? Она не хочет никуда отсюда уезжать. Ей здесь хорошо. Она привыкла к этой коммуналке.

Приближался Новый год, мы пригласили некоторых гостей, и пора было делать разные закупки.

29 декабря на работе дали заказ: зеленый горошек (поллитровая банка), гречка, венгерская курица, триста грамм сухой колбасы.

— Курам на смех, — сказала Ася. — А еще орган ЦК ВЛКСМ называется. Ладно, курицу, положим, я запеку в духовке. Нужно только мед и горчицу. Остальное на рынке купишь.

— На рынке? — удивился я.

— Ну да, на рынке, на рынке, а что тут непонятного?

У меня была хозяйственная сумка «из парашютного шелка», так сказал мне человек, который мне ее продавал.

— Двадцать килограмм выдерживает легко! — гордо сказал мне этот человек.

Короче, сумку эту я запихнул в карман пальто и после работы 30 декабря пошел на Бутырский рынок.

Рынок, в сущности, уже закрывался, но все, что мне было нужно, я взять успел.

Взял, во-первых, пять кило картошки деревенской.

— Рассыпчатая? — зачем-то спросил я у пьяненького дяденьки за прилавком. Он тут к шести вечера оставался уже один, в картофельном ряду, и был мне страшно рад.

— Рассыпчатая нужна? Сейчас! — ответил он и стал загребать из мешка розовую, как щеки девушки на морозе, картошку.

Я прям залюбовался.

Вся она была такая крепкая, свежая, приятная на вид.

— Куда, куда вы столько! — закричал я, посмотрев на весы. — Мне же еще на «Краснопресненскую» ехать!

Мужик, вздохнув, отсыпал немного картошки и скостил десять копеек.

— На здоровьичко! — с чувством сказал он.

Потом я долго выбирал квашеную капусту.

Капуста была кислая, сладкая, кисло-сладкая, кисло-кисло-сладкая, с морковью и без, а также с ягодами клюквы.

— Мне вот этой, с ягодами клюквы, — сказал я после некоторого раздумья.

— Сок лить? — спросила меня женщина в павловопосадском платке, ну просто какая-то живая иллюстрация к книге «Русский народ. Его обычаи, обряды, суеверия и поэзия».

— Что? — не понял я.

— Сок лить? — еще раз терпеливо спросила она.

— А!... Ну, лейте, лейте.

Потом я купил две крупные моркови и две крупные свеклы.

Что еще брать из полезного, я не знал и пошел выбирать сало.

Тут было «с мяском и без мяска», главная проблема была в другом — отрезать маленькие куски не хотели ни в какую, и мне пришлось взять кусок примерно на килограмм.

Все это я уложил сверху картошки.

Потом еще зелень, лук, по каким-то несусветным ценам, и мандарины.

Была там еще и рыба, белая, красная, копченая и соленая, но мне это тогда было не по карману.

Выйдя из Бутырского рынка, я долго стоял и смотрел на пылающие в ночи буквы на кинотеатре «Прага».

Было очень хорошо.

Глядя на себя как бы со стороны, я вдруг увидел (наблюдение за наблюдающим) молодого человека в пальто с меховой подкладкой, подкладка, правда, уже немного вытерлась, с одной перчаткой в кармане, вторую он потерял, в старой шапке-ушанке, которой было, как Ася говорила всегда, «уже лет сто», но не­обыкновенно счастливого.

Счастье его заключалось в том…

Впрочем, вот тут я остановился, потому что причины счастья мне и самому были не до конца ясны.

Это был редкий момент, и я захотел его продлить. Посмотрев в небо, я не увидел звезд. Вместо них мерцали голубые московские фонари.

— Мужик! — сказал мне кто-то и немного толкнул плечом в темноте. — Полтос дай?

Я поставил сумку на снег и полез за кошельком.

— Да ладно, не жидись! — сказал тот же голос.

Стало неприятно, но я вынул двадцать копеек и сунул в огромную мокрую ладонь, протянутую ко мне.

— Куришь?

— Нет, не курю, — скорбно сказал я и пошел к подземному переходу.

Счастье куда-то улетучилось, я грустно ехал среди таких же грустных людей в троллейбусе к «Новослободской» и думал о том, как же все это непрочно, вот эти вот летучие состояния души.

А жаль.

Сумка оттягивала руку, в метро я поставил ее между ног, вагон тормознул, сок пролился.

На картошку.

— Ну какая ж ты балда, — сказала Ася. — Картошку мокрую всю привез. Ну ладно, это не страшно. А сала зачем столько? С ума, что ли, сошел?

Таким образом, 31 декабря Ася поставила на стол: курицу, запеченную в духовке, морковь с чесноком, свеклу с грецкими орехами, картошку отварную рыночную горячую, посыпанную укропом, тонко нарезанное сало, салат из печени трески (банку которой мы хранили, кажется, с лета), колбасу и сыр.

Да, еще селедку, точное происхождение которой я не помню.

Вроде все.

Часов в десять начали приходить гости.

Пришел Якименко, снова в черном деревенском тулупе («знакомьтесь, это слесарь из нашего ЖЭКа», сказала Ася, и все истерически захохотали), Макс с девушкой, Асина сестра Катя с Илюшей Вайсом, Ирка Горбачёва и Ф.

Когда раздался уже третий или четвертый звонок в дверь, в коридор выглянула Ольга Ивановна, но сразу ушла к себе.

Стали провожать старый 1982 год, как раз недавно умер Брежнев, в ноябре, и к власти пришел Андропов.

Поговорили и об этом.

— Знаете, — сказал Ф. — Это был такой год… грозный, что ли. Но мне кажется, гроза прошла стороной.

Все помолчали, не зная, что сказать.

— Что ты имеешь в виду? — решил уточнить я.

— Это не имеет значения, — отмахнулся Ф.

В этот момент Ася пошла на кухню за салатом из печени трески.

Вернулась она немного озадаченная.

— Ну все! — сказала она тихо. — Теперь все вы работаете в нашем ЖЭКе. Ты, — обратилась она к Вайсу, — главный инженер. Катя в паспортном столе. Максимов и вы, — церемонно обратилась она к девушке Максимова, — в элек­троснабжении. Ну, Якименко простой слесарь, это давно известно.

— А Ф.? — вдруг спросил я.

— Ф. — не знаю, — вдруг сказала Ася. — Он просто Ф. В общем, все вы теперь разоблачены и все вы мафия. Секта вешалки.

— Секта чего? — не понял Вайс.

— Это долго объяснять, — сказал я нетерпеливо. — Давайте лучше выпьем.

Я помню, что в тот вечер мы замечательно поговорили, причем каждый говорил о чем-то своем, но все это сливалось в какой-то ровный и гармоничный поток. Вайс смешно рассказывал о нравах начальства в своей газете, Ф. — о том, какое это дзен-буддистское в сущности занятие, переносить магнитофоны, потом сказал вообще пару очень умных вещей — про какую-то растерянность перед жизнью, которая все-таки лучше уверенности, и про то, что каждый год выпавший вдруг снег закрывает наши «внутренние ямы» (или что-то в этом роде), Вайс уважительно крякнул, ему уже больше было нельзя, и Катя попросила его «немного полежать», он с удовольствием снял тапочки, принесенные из дома, и растянулся на нашей большой кровати. Были и люди, которые весь вечер молчали, например, Якименко. Он просто улыбался своей таинственной улыбкой.

Вообще водку пил только Вайс (вино ему было нельзя по состоянию здоровья), а все остальные после сухого белого как-то быстро протрезвели и после двенадцати стало совсем хорошо, светло и как-то спокойно.

Единственное, что немного омрачило общую картину — то, что мы пропустили бой курантов.

— Ну вы даете! — возмущалась Катя. — А еще журналисты!

— Старик, у тебя нет чувства времени! — грустно сказал Вайс.

Я был не против. Нет так нет.

Ася в очередной раз зачем-то вышла на кухню, и неожиданно вернулась с капуст­ным пирогом на большой тарелке, аккуратно накрытым белым полотенцем.

— Вот… — растерянно сказал она. — Это от соседки. Она всех поздравляет с Новым годом.

— Вот это да! — сказал Вайс. — Какая прекрасная женщина!

— Ну да… — немного печально сказала Ася. — Теперь мы точно останемся тут навеки.

Когда гости разошлись, я вышел на улицу, просто так, подышать воздухом.

Москва-река была подо льдом, но все равно в темноте от нее как будто исходило холодное ровное дыхание, вдалеке горела звезда на шпиле высотки на площади Восстания. Я зачем-то слепил снежок и швырнул туда, вниз, на Москва-реку, спугнув какую-то птицу.

Пройдя мимо Белого дома, я вышел на мост.

Сырой московский воздух входил в мои легкие, как тяжелый, пьянящий и в то же время невыносимо грустный раствор.

Я издали посмотрел на наш дом. Окна в основном уже погасли.

Может быть, поэтому он сейчас казался довольно мрачным.

А утром третьего января к нам в дверь позвонили.

— Здравствуйте! — сказал мужчина в дубленке и с видавшим виды потертым портфелем в руках. — Можно войти?

Я как раз собирался на работу. Пришлось задержаться.

Мужчина оказался нашим участковым.

Он прошел в комнату, сел за стол и достал из портфеля какой-то документ.

— Ну что, — сказал он неопределенно. — С Новым годом, граждане! Тут сигнал на вас поступил.

Мне стало как-то нехорошо.

Я собрался с духом и спросил, какого рода сигнал.

— Соседка ваша, Ольга Ивановна, пишет — в райком, в райисполком, в комитет народного контроля, в прокуратуру, ну, в общем, всюду она пишет насчет того, что вы обманным путем пытаетесь завладеть государственным жильем и являетесь представителями мошеннического синдиката. Вот так. Что на это скажете?

— А вы сами как думаете? — спросила Ася в ответ.

Участковый (Николай Петрович Сергунин, как он представился потом) улыбнулся и ответил:

— На представителей синдиката вроде не похожи. Но кто ж вас там разберет.

И потом добавил шепотом:

— Не обращайте внимания! Мы уже привыкли… Она все время пишет.

И потом добавил громко:

— Наша обязанность — проверять сигналы от населения! Так что вот я и проверяю. Будем изучать вопрос.

— А где вы работаете? — неожиданно обратился он ко мне.

— В газете, — сказал я.

— А газета вам жилье предоставить не может? — спросил Николай Петрович, внимательно глядя мне в глаза.

— Пока нет.

Помолчали немного.

— Ну, в общем, сигнал у нас на контроле, — сказал Сергунин бодро и уверенно. А потом, опять шепотом, добавил:

— Живите как жили, не обращайте внимания.

Николай Петрович закрыл за собой дверь, и мы некоторое время сидели молча.

В ушах отчего-то звенело.

— Может, нам ее отравить? — неудачно пошутил я.

— Ты так не шути… — тихо сказала Ася. — А то тебя самого отравят, того и гляди.

Вечером того же дня я повесил куртку на вешалку, а потом прошел в комнату и вдруг сказал Асе:

— Слушай, а давай ее выбросим?

— Кого? — не поняла Ася.

— Ну, вешалку эту. От нее все зло.

— Знаешь, мне сейчас не до шуток. Я и так живу как на пороховой бочке.

Я снова вышел в коридор и обошел вешалку слева и справа, пытаясь понять ее непостижимую сущность.

Мне вдруг показалось, что она действительно как-то управляет моими мыслями и даже поступками.

— Что же в тебе такое? — прошептал я.

— Ты с кем там? — окликнула меня Ася.

— Да ни с кем. Сам с собой, — ответил я, и задвинул вешалку дальше в угол.

Однажды, возвращаясь с работы домой через детский парк имени Павлика Морозова, я вдруг вспомнил один наш разговор с Асей.

Иногда мы ходили с ней на Пасху к какой-нибудь ближайшей церкви. Ночью. Не то чтобы мы были истово верующие или даже воцерковленные, но просто послушать звон колоколов, посмотреть на крестный ход, в общем, из любопытства…

А может, по какой-то другой причине, не очень нами четко фиксируемой.

Так вот, один раз возле церкви, в толпе таких же, как мы, вдруг оказались девчонки, немного пьяные и вульгарные, они ругались матом и хохотали, и никто не смог их одернуть или как-то вразумить. Даже дежурившие тут милиционеры. Милиционеры с ними, скорее, заигрывали.

Потом мы вернулись домой, достали вина, закуску.

— Понимаешь… — сказала вдруг Ася. — Это же навсегда.

— Что навсегда? — не понял я.

— Ну вот эти… генетические изменения.

— Ты о чем?

— Ну, о чем, о чем? — рассердилась она. — Ну неужели непонятно? Ну была революция, потом гражданская война, потом ГУЛАГ, голод, война, умирали лучшие люди, как правило. Отрицательный отбор, не слышал о таком?

— Слышал, конечно, — сухо ответил я. — Но, по-моему, ты делаешь далеко идущие выводы из какого-то ничтожного факта.

— Да? — обиделась Ася. — А вот мне так не кажется! Ты их видел? Эти лица? Ты их слышал? Не в том дело, что они матерились у церкви… Просто это навсегда, ну это же очевидно.

Я расстроился и замолчал.

Потом мы спорили еще час и разругались вконец. Я говорил, что ничего подобного, природа берет свое, новые поколения рождаются более здоровыми, красивыми, рослыми, в конце концов, в семьях алкоголиков вырастают красивые и умные дети, это тоже общеизвестный медицинский факт, да и вообще…

— Ну что вообще? Что вообще?

— Это не по-христиански, — вдруг сказал я. — Человек — творение божье. Это ж не зоопарк, в конце концов.

— Ну вот посмотри на дочку Ольги Ивановны, — вдруг сказал я. — Ну вот тебе живой пример.

— Пример чего? — разозлилась Ася.

— Ущербности твоей теории.

— Ну нет… — сказала Ася. — Это не пример. Но девочку эту мне, конечно, жалко. Она хорошая.

Вино кончилось, разговор тоже, утром мы больше не возвращались к этой теме.

И вот теперь я вспомнил этот разговор в связи с Ольгой Ивановной.

Являлась ли она продуктом отрицательного отбора? Да нет, конечно. С детства я видел таких людей — здесь, на Красной Пресне, где вырос, это были мои соседи, мои первые няньки, которых мама нанимала, чтобы, когда я приходил из школы, было кому разогреть суп, это были люди во дворе, работавшие на «Трехгорке», я не чувствовал в них никакой угрозы, никогда, и Ольги Ивановны я тоже не боялся, но разговаривать с ней… нет, разговаривать с ней мне было трудно.

Странное чувство испытал я тогда, понимая, что наш грядущий переезд для Ольги Ивановны — это что-то вроде ядерной войны, только плакаты «Миру мир» тут не помогут. Было ли мне ее жалко? Увы, нет. Или почти нет.

Странный холодок проникал в сердце, когда я думал о ней. Наверное, это вешалка как-то влияла на мое сердце.

Это было неприятно.

А вот ее дочку… про ее дочку думать мне было почему-то очень грустно.

«Что ее ждет? — думал я. — Как-то она справится?»

Но, как ни странно, после всех этих событий в нашей жизни мало что изменилось.

Ася, заходя на кухню, демонстративно громко говорила: «Здрасьте!», Ольга Ивановна сухо кивала в ответ.

Мы по-прежнему мыли пол согласно графику, вывешенному в коридоре, и аккуратно выключали свет в местах общего пользования.

Дочка Ольги Ивановны больше в глаза мне не смотрела и не заговаривала. На это я решил не обращать внимания.

Главное, что не было скандалов.

Через пару недель меня вызвал к себе заместитель главного редактора, Валерий Сергеевич, и показал мне издали какую-то бумажку.

Вернее, там были две бумажки, на одной скрепке — письмо, напечатанное на бланке, и листок, исписанный круглым ровным почерком.

— Вот, — сказал он строго. — Из ЦК прислали. Сигнал. Типа что ты у государства незаконно хочешь жилплощадь получить. Это чего там у тебя, сума­сшедшая соседка, что ли, живет?

— Вроде того, — пожал я плечами.

— А сколько у тебя там метров, в твоей коммуналке? — лениво поинтересовался он.

— Двадцать, или двадцать пять… — неуверенно сказал я. — А что, есть какие-то шансы?

— Двадцать пять! — засмеялся заместитель главного редактора. — Тогда нет! Тогда извини! Это уже ты там навсегда оказался! Меняй на меньшую площадь.

Вечером, когда я рассказал Асе об этом разговоре, она с ужасом спросила:

— А что же нам теперь делать?

— Ничего, — беспечно ответил я. — Жизнь длинная, как-нибудь образуется.

…Прошло примерно 10 лет.

3–4 октября 1993 года наш дом, стоявший сразу на четырех улицах, оказался в эпицентре страшных событий. Мы с Асей уже давно жили в Останкино, рядом с телецентром. Там тоже было не очень. Мы, согнувшись, тогда сидели под окном, прижав к себе детей, а мимо окон красиво летали трассирующие пули.

Да, там тоже было страшно, но все же не так, как здесь.

Чем больше я узнавал о пресненских событиях, тем чаще мне приходила в голову странная мысль: основным контингентом среди так называемых защитников Белого дома были даже не боевики, не всякий сброд, который хотел пострелять и повоевать, не ослепленные ненавистью и потерявшие разум товарищи, а коллективная Ольга Ивановна.

Именно она, Ольга Ивановна, строила полки и шла на штурм Останкино.

Именно она была душой этого сопротивления.

Держа в руках свою (то есть нашу) гигантскую вешалку.

Стреляли тогда в основном по Белому дому, но поскольку на крышах окружавших зданий засели снайперы, стрельба велась и по крышам. Залетало и в окна. «Около 17 часов 4 октября через окно квартиры дома № 64 по улице 1905 года неустановленным снайпером была застрелена 17-летняя школьница Марина Курышева, пытавшаяся закрыться от выстрела рукой…» — гласит груст­ная хроника тех событий.

Что же касается нашего дома на Рочдельской, и других домов, там люди по несколько дней не выходили из своих подъездов. Страшно было выходить.

Но все это я узнал уже потом. Гораздо позже.

…Я хорошо представляю себе, как Ольга Ивановна достает из шкафа банку тушенки, пачку гречки, отмечая про себя, насколько дальновидными были эти ее закупки.

Потом лезет в холодильник за маргарином.

Как, не выдержав этой томительной скуки, смешанной с ужасом, и оглохнув от стрельбы, Ольга Ивановна невольно подходит к окну, чтобы посмотреть, что же там происходит и когда все это кончится.

Подходит и падает, застреленная снайпером.

Я пытаюсь отогнать от себя эту картинку, но она вновь и вновь возникает у меня перед глазами.

Впрочем, окна Ольги Ивановны выходили на Рочдельскую улицу, а не к Белому дому.

Так что застрелить через окно ее точно не могли.

По крайней мере, мне хочется в это верить.

Помню, что при переезде я спросил Асю, брать ли нам эту злосчастную вешалку с собой.

— Как хочешь, — ответила она.

— А что? — расхрабрился я. — И возьму, а что? Хорошая вещь, в хозяйстве пригодится.

— И не лень тебе ее тащить? — задумалась она. — Ну бери, бери.

Я примерился к вешалке и попытался ее поднять.

Она была страшно тяжелая, и я отказался от этой идеи.

«Вологодское масло»

Как-то я решил записать на кассету свои песни, а Рамиль согласился мне аккомпанировать на гитаре. Дело было очень серьезное и не терпело никаких отлагательств.

Нам срочно понадобился двухкассетный приличный магнитофон, желательно японский и с функцией записи.

Сначала мы заехали в какое-то общежитие в районе «Бауманской». Там жили девушки, я не запомнил, то ли студентки техникума, то ли маляры-штукатуры, а может, и то и другое, но тамошний магнитофон нам не подошел.

Хозяйка магнитофона, с которой мы созванивались прямо из метро, из телефона-автомата, хмуро и деловито показала нам свою технику, а потом искоса посмотрела на Рамиля и предложила выпить вина.

Как ни странно, в общежитиях я в своей жизни бывал не часто, и мне вдруг стало интересно. Внешне все было вполне аскетично: рядком стояли кровати, шкафчики, висели какие-то календари на стенах с портретами артистов (например, Абдулова, хотя сейчас уже точно не помню).

Было чисто, ну может, на полу валялся какой-то одинокий трогательный носок, да и то не поручусь.

И в то же время, как из-под земли, в этой комнате, где жили девушки, то ли студентки техникума, то ли маляры-штукатуры, вдруг возникли всякие если не чудеса, то уж точно приметы изобилия — ну, тот же самый магнитофон «Sony», он был красный, жутко здоровый, и почему-то с какими-то блестками, початая бутыль алжирского вина, при том полуторалитровая, колбаса сырокопченая, небольшой кусочек, но очень вкусная, даже будничное печенье «Юбилейное», и то показалось подарком судьбы, сигареты Marlboro — словом, медленно и постепенно открывалась дорога в рай… но Рамиль был суров и непреклонен, и, еще раз внимательно осмотрев магнитофон, буркнул неразборчиво, что нам пора идти.

— Ну… в общем, ты звони, — тихо сказала ему хозяйка магнитофона, — звони, пожалуйста, не только по делу… Кстати, тебе батники не нужны? (Батниками тогда назывались фирменные рубашки, с такими карманчиками и погончиками, в магазине они обычно не продавались, или продавались «из-под полы»).

Она была очень миловидна, скромна, хорошо причесана, одета в халат и джинсы, вот такое было странное сочетание, и, как мне показалось, уже не совсем студенческого возраста. Скорее, какого-то аспирантского.

Звали ее, насколько мне помнится, Рая.

Рамиль сказал, что батник, естественно, нужен, но он позвонит позже.

Выйдя из общежития, я невольно оглянулся, попытавшись запомнить это волшебное место.

Но зачем мне было сюда приходить снова? К тому же… ощущение волшебства было каким-то двояким — так вот придешь, и уже потом не вернешься. Не вырвешься — из сладковатого воздуха этой комнаты, из этого рога изобилия.

Я стряхнул с себя наваждение, и мы поехали в другой дом, где нас тоже ждали.

— Дом, где «Вологодское масло», знаешь? — спросил меня Рамиль.

Я пожал плечами.

— Ну как это так? — удивился он. — Его все знают. Ты же в этом районе живешь.

— А, ну да, — спохватился я. — Вроде на троллейбусе проезжал... Но я там не живу уже тысячу лет, и вообще — где улица Барклая и где гостиница «Украина»? Весь Кутузовский проехать надо.

— Странный ты, Лёва, — сказал Рамиль. — Как можно этот магазин не знать?

И действительно, я позже вспомнил, что ходил в «Вологодское масло» с Рочдельской улицы, по Калининскому мосту.

Идти было вроде недалеко, но пока до моста дойдешь, мост перейдешь, потом еще подземный переход — долго.

У нас, на улице Николаева, был свой хороший гастроном, но я помнил те времена, когда масло там вдруг исчезло.

А оно было нужно. Для бутерброда. Или для картофельного пюре, например.

В магазине «Вологодское масло», помнится, стояла небольшая очередь — минут на тридцать. Но масло-то было. И сыр тоже был, костромской. И вообще складывалось такое ощущение, что, если попросить, то и еще что-нибудь дадут.

Впрочем, все эти воспоминания были у меня какими-то летучими. Как дымок от сигарет.

Может, я и не был тут никогда, черт его знает.

И жил я давно уже не на Рочдельской улице, а в Чертаново.

И все же что-то цеплялось за эти летучие и непрочные воспоминания — и когда мы уже подходили к дому, я вдруг вспомнил, что именно.

Люди в этом магазине были какие-то особенные, тихие, и продавщицы вежливые, и вообще от всего этого магазина веяло каким-то ровным спокойствием, которое рождается в душе само по себе, без видимых причин.

Помню, я вышел из магазина со своей хозяйственной сумкой, которая приятно оттягивала руку, и подумал: «ну, да, здесь же, наверное, иностранцы живут». Конечно, иностранцы здесь жили, только не в этом доме, а за углом. На Украинском бульваре и Малой Дорогомиловской.

…Мы уже подошли к подъезду, когда я попросил Рамиля остановиться:

— Стой! — сказал я твердо.

— А? — откликнулся он недоуменно.

— Ты хоть скажи, откуда ты ее знаешь?

— Кого?

— Ну вот эту вот… хозяйку магнитофона, из этого дома?

— Ну, так, знаю, и все… — уклончиво ответил Рамиль. — Разные общие знакомые имеются.

— А Раю?

— А это кто? — стал раздражаться Рамиль.

— Ну та, на Бауманской…

— А тебе зачем? Телефончик дать?

— Да нет, просто интересно, — буркнул я.

— Ну ладно, пошли. В лифте все расскажу.

В лифте он, конечно, ничего не рассказал, и мы позвонили в звонок.

Нас встретила девушка в свитере, шарфе и нитяных перчатках.

— Извините, в доме холодно, — сказала она и подала мне руку, не сняв перчатку:

— Лена.

— Холодно? — переспросил Рамиль. — А что случилось-то?

Поначалу он отнесся к этому как к шутке, но через минуту стало понятно, что Лена права. Было холодно. Тут Рамиль поежился и сказал:

— Че, правда не топят? Давайте скорее пить чай!

По дороге мы купили каких-то дурацких конфет, и Рамиль гордо достал свой бумажный кулек из кармана пальто.

— Ух ты, сладкое! — обрадовалась Лена. — А зачем вам мой магнитофон?

Я стал сбивчиво рассказывать.

— В следующий раз приходите, пожалуйста, с гитарой, споете мне, а то я тут все одна и одна, никаких развлечений, — капризно сказала Лена и поставила чайник на плиту.

Постепенно стало теплее.

— Так что там с батареями? — продолжал Рамиль. — Может, простучать надо?

Он заставил хозяйку принести молоток и действительно стал простукивать батареи. Это было глупо и невыносимо громко.

Вообще москвичи очень теплолюбивый народ. Хотя на первый взгляд этого не скажешь.

Газ, как известно, у нас практически дармовой, и люди привыкли ходить в квартире зимой в майках, тапочках на босу ногу, а то и голыми.

На улице они спокойно выдерживают минус 20 (если ветра нет), да еще и едят при этом мороженое иногда. Но стоит подуть сквозняку из окна или, например, отключить им отопление в мае — они сразу заболевают, начинают чихать и кашлять.

Но я сейчас не об этом.

…Было в этой девушке Лене что-то загадочное. Вела она себя просто, естественно, мило, и разговор наш чем дальше, тем больше приобретал черты буйного веселья.

Хотя я совершенно не помню, о чем конкретно шла речь, но Лена беспрестанно хохотала, снова и снова наливала чай, порхала по кухне в своем свитере, трениках и шерстяных носках и все время предлагала пойти гулять.

Но мы опять торопились (господи, куда?).

Я никак не мог понять, с кем именно она флиртует, со мной или с Рамилем, а может быть, все интеллигентные девушки умеют так себя вести? — этого я тоже еще не знал.

Еще меня поразило в этой квартире то обстоятельство, что, в отличие от общежития маляров-штукатуров на Бауманской, здесь не было практически ничего. Не было вина, хлеба, колбасы, сыра, масла, макарон, которые Лена вдруг решила сварить, но не нашла, не было печенья и варенья, словом, чай мы пили с нашими конфетами, и даже это было удачей.

В этом наблюдалось какое-то странное противоречие: помимо двухкассетного магнитофона Philips, в котором, собственно, и было дело — имелся еще и видеомагнитофон той же марки, что тогда было страшной редкостью, на стенах висели настоящие картины маслом, а также всякие акварели и пастели, о которых Лена мельком упомянула, в буфете виднелась гора затейливой посуды из разных стран, вообще все было удобно, красиво и хотелось тут же сесть в кресло и уйти в нирвану.

Лена, конечно, тут же набросилась на нашу «Яву» (свои у нее давно кончились).

— А где родители-то? — поинтересовался Рамиль, и Лена сказала, что «за­стряли на даче».

— А чего застряли-то? — осторожно спросил я, и она весело ответила:

— Кайфуют!

Она провожала нас с каким-то сожалением, но мы, как я уже сказал, немного торопились и, взяв у Лены магнитофон, помчались в Чертаново, расположились на кухне и начали записывать мои песни.

Процесс был небыстрый и занял практически сутки, без четырех часов. В конце, когда мой товарищ уже просто засыпал на ходу, да и я валился с ног, Рамиль сказал, что вроде как все сделали, пора и честь знать. И отдал мне кассету.

(Эту запись, кстати, я с тех пор бережно храню.)

Магнитофон он оставил мне. Это было логично, я и сам хотел все внимательно послушать, каждую песню, и не по одному разу, но потом, немного отоспавшись, я вдруг осознал, что у кого магнитофон — тому и возвращать.

Надо было опять ехать к Лене.

Я решил купить что-нибудь к чаю и возле Киевского вокзала, в угловой булочной нашел какой-то торт с розочками из жирного крема. Поэтому в одной руке я держал магнитофон, а в другой — торт.

Лена сказала, открыв дверь (у нее была такая манера, говорить что-нибудь сразу, без всяких «здрасьте»):

— Ну вот, опять без гитары. А послушать-то хоть можно будет? Кассету взял?

— Я постеснялся, — тупо сказал я.

— Да ну! — расстроилась она. — Ну почему? Чего стесняться-то? Я бы хоть послушала. А то столько суеты — а я тут у вас, получается, на подхвате?

Я не знал, что ответить, и, открыв коробку, начал молча резать торт.

В этот раз в квартире не было холодно, но родители по-прежнему кайфовали на даче.

Окна кухни, спальни и кабинета выходили во двор, а окна большой комнаты — на Кутузовский проспект.

Я решил посмотреть, как выглядит гостиница «Украина» с пятого этажа.

Лена тоже решила посмотреть, как она выглядит с пятого этажа.

Мы стояли у окна и почти прикасались плечами. Она внимательно смотрела на гордый профиль (или гордый фас) гостиницы «Украина» — в общем, на все эти башни, зубчики, шпили и гербы.

Я же испытал в этот момент острый приступ нарастающего и бессмысленного волнения, и больше ничего. Я и так уже был виноват, то ли дважды, то ли трижды — то не принес, это не принес, торт мой был тоже ни к чему, он был жирный и с дурацкими розочками.

Словом, не желая вновь опозориться, я стоял и молча смотрел на гостиницу «Украина» с пятого этажа.

— Ну ладно, — сказала Лена мрачно через некоторое время. — Пойду хоть торт попробую, что ли.

Это было ужасно.

Но вместе с чувством неловкости я вдруг испытал и какое-то другое: облегчения и благодарности. Я опять расположился в кресле и стал рассматривать пластинки.

Имелись в наличии 9-я симфония Бетховена, Луи Армстронг и Гелена Великанова.

— А кассет нет каких-нибудь? С чем-то, например, более популярным? — неловко спросил я.

Лена фыркнула и пошла в свою комнату искать кассету («сейчас посмотрю», — неохотно сказала она), дальше послышались какие-то раздраженные звуки, как если бы что-то искали, переворачивая вверх дном то, что до этого мирно лежало, и я вдруг понял, что мне пора уходить.

Ну бывает так.

Когда она вернулась, я уже стоял в куртке.

— Уже уходишь? — с облегчением произнесла Лена.

— Да, мне пора…

— Не грусти, Лёва! — ласково сказала она на прощание. — Все будет хорошо!

Я вышел во двор, а потом через арку — на Кутузовский проспект. К магазину «Вологодское масло».

Дом, где был магазин «Вологодское масло», находился, как я уже сказал, прямо у Калининского (теперь Новоарбатского) моста. Сразу за ним начинались набережная и река. Сразу за мостом виднелись Белый дом и СЭВ. Сам дом напоминал мне почему-то (я и теперь часто мимо него прохожу) домашнее песочное печенье, типа курабье. Милые полуэркеры, бежевый цвет кирпича, странные ромбики. Теперь он увешан мемориальными досками — например, тут, оказывается, жил укротитель медведей Филатов, драматург Салынский, но на самом деле жить тут могли и генералы, и разведчики, и засекреченные физики — словом, это был типичный дом «для начальства».

Короче, кем были родители Лены, я так и не выяснил.

Да не очень-то меня это и волновало.

Об этих домах в районе Кутузовского проспекта можно было бы, конечно, написать поэму.

Например, была такая красивая советская актриса Скобцева (мама Фёдора Бондарчука), так вот, она шла домой с тяжелыми сумками (возможно, как раз из магазина «Вологодское масло»), причем сумки у нее были в обеих руках. Тут ей встретился какой-то смешной седой старичок, который кинулся открывать двери в подъезд, а потом помог ей донести сумки до квартиры.

Оказалось, что это был Луис Корвалан. Все это происходило в жилом доме за гостиницей «Украина».

Короче, «обменяли хулигана на Луиса Корвалана».

Потом у меня появился один знакомый, который не все, конечно, но многое знал об этих самых видных коммунистах, президентах, принцах и прочих советских фаворитах, которым приходилось срочно бежать из Азии, Африки, Латинской Америки, при внезапной смене власти.

«Понимаешь, — говорил мне этот знакомый, — их иногда вывозили из страны последним бортом, в чем они были. И вот приезжает такой человек, иногда в сандалиях на босу ногу, я ему выписываю направление в сотую секцию ГУМа, ему там выдают пальто на вате, ушанку, костюм нормальный, носки теплые, ну и потом… на конспиративную квартиру, под охрану. Такие дела».

Я представил себе Луиса Корвалана, выходящего в ушанке и в пальто на ватине из жилого подъезда гостиницы «Украина», и рядом — его «прикрепленного», бравого парня с сизым носом.

Почему с сизым носом — я до конца не придумал.

…Однажды я позвонил Лене и сказал, что привез ей из командировки фрукт, очень вкусную и очень большую грушу.

Она милостиво сказала, что подарок готова принять.

В гостях у нее сидела подруга и подозрительно, но с интересом на меня посматривала.

Я торжественно достал свою грушу. Конечно, ни из какой командировки я ее не привез, просто купил на Дорогомиловском рынке и завернул в бумажку.

— Он все время куда-то мотается, знаешь, в командировки, вот привез из Рязани, — сказала Лена с каким-то неясным для меня оттенком гордости.

— Из Казани, — поправил я.

— Ну, какая разница…

Вообще обстановка была напряженная: какая-то подруга, светское общение, как себя вести, я опять не знал.

Вдруг случилось событие, которое застало меня врасплох: у Лены, видимо, затекли ноги, и она положила их на мои, под столом — ну, на мои колени.

Я сразу покраснел, и она вежливо спросила:

— Ничего? А то ноги что-то затекли.

— Да пожалуйста, — пожал плечами я, но было видно, что я сижу ни жив ни мертв, и ноги она убрала.

На работе у нас бывали какие-то новогодние «заказы».

Каждый раз мы гадали, что именно туда положат женщины из профкома, чем порадует нас родная газета. Редакция перед Новым годом празднично гудела: одни готовили капустник, где аккуратно высмеивали начальство, другие закупались шампанским, третьи развешивали гирлянды, ну и так далее.

Но в этот раз, помимо всех других дефицитов (гречка, зеленый горошек, курица, сайра), нас одарили еще одним. Дело в том, что в Москве в то время не хватало елок, и на елочных базарах выстраивались длиннющие очереди.

Чтобы купить приличную елку, нужно было простоять на морозе некоторое время.

И вот в тот раз редакция отрядила в леспромхоз трех сотрудников-мужчин, они там выпили водки и вместе с лесниками нарубили свежих зеленых елочек, забросили их в грузовик и приехали в Москву.

Теперь эти елки стояли возле подъезда. Женщины из профкома раздавали на них талоны. Вдруг ко мне подошла Тимофеева и хмуро сказала:

— Лёва! Тебе не нужна случайно вторая елка? А то я уезжаю на Новый год. В поход иду.

Мысль, которая в тот же миг мелькнула в моей голове, была не просто странной, но и неправильной, но избавиться от нее я никак не мог.

Талон у Тимофеевой я взял.

Позвонив девушке Лене, я сказал, что у меня для нее есть новогодний сюрприз.

— Это очень хорошо, — равнодушно сказала она, — только я немного занята, понимаешь ли, Лёва…

— Слушай, — перебил ее я. — Тебе елка нужна?

Я приехал к дому, где находился магазин «Вологодское масло», с двумя елками в руках и вошел в подъезд.

Было тихо. Пусто. Не хлопали двери, не гудел лифт. Я сел на лестницу и задумался. Вламываться в квартиру с этой дурацкой елкой я совершенно не хотел. Теперь, в этой тишине и пустоте, в спокойном воздухе «Вологодского масла», мне это стало совершенно ясно.

Я решил поставить елку под дверью и уйти.

«Позвоню из телефона-автомата и скажу, чтоб забрала», — подумал я неуверенно.

Я начал запихивать обе елки в лифт, но, хотя они были маленькие, это оказалось не так-то просто.

Ну и потом, Лена может внезапно появиться, пока я буду возиться там с елками, и увидит, что у меня их две.

В общем, я оставил одну елку там же, в подъезде, за лифтом, там был такой закуток, оказалось очень удобно, и не на виду. А вторую повез на пятый этаж.

Лена стояла на лестничной клетке и курила.

— Опа! — сказала она саркастически. — Какой сюрприз!

— Ну да… — сказал я. — Это он и есть, держи.

Лена осторожно потрогала елку и сдержанно улыбнулась.

— Лёва! — сказала она после некоторой паузы. — Я как-то не пойму…

— Да и не надо, — ответил я. — Просто решил привезти тебе елку. Она у меня лишняя оказалась.

— А! — она немного откинула голову и затянулась. — Вот оно что… Лишняя. Ну… хорошо. Лишняя так лишняя.

— Обращайся с ней хорошо, — сказал я. — А я пошел. Ладно?

— Ты знаешь, — спокойно сказала она, — я бы тебя пригласила в дом, но…

— Извини, я тороплюсь, — сказал я и нажал на кнопку лифта.

«Надо как-то успокоиться, что ли?» — подумал я, пока ехал с пятого этажа на первый. Но успокоиться у меня не получилось.

Потому что второй елки там уже не было.

Ее не было нигде: ни в закутке за лифтом, ни на лестнице, ни на втором этаже, ни на третьем.

На всякий случай я проехал все этажи до последнего, выходя на каждом, и посмотрел на всех лестничных пролетах и около всех мусоропроводов.

Потом спустился вниз и вышел на воздух…

«Что же делать?» — подумал я.

Потом я обошел весь двор. По всему периметру. Может, кто-то решил, что это неправильная, какая-то непригодная елка, и просто отправил ее на помойку? Но и на помойке ее не было, и в сугроб ее никто не воткнул, елки не было на улице и не было вообще нигде.

Она исчезла.

Машины тихо ехали по Кутузовскому проспекту мимо гостиницы «Украина», шурша и скрипя снегом.

Радостно горели витрины в магазине «Вологодское масло». Там стояла очередь часа на полтора, видимо, выбросили сыр, возможно, даже швейцарский, с дырками, а может, и колбасу, и сметану, и все на свете.

Я зашел посмотреть, нет ли там моей елки. Женщина, смирно стоявшая в конце очереди, странно на меня посмотрела.

Кутузовский проспект был весь в звездочках. Тогда иллюминация была гораздо скромнее, но она была. Звездочки символизировали собой салют и праздник.

Чтобы не замерзнуть, я медленно пошел вдоль Кутузовского проспекта. Мне почему-то показалось, что я похож на героя фильма «Ирония судьбы». Вот только на какого именно?

А может быть, я был похож на Луиса Корвалана или африканского принца, который ошибочно выбрал социализм как политический строй? Вот он бредет в дурацкой ушанке по стылому и черному Кутузовскому проспекту и высмаркивается в клетчатый платок, купленный в сотой секции ГУМа.

Да нет, я не был ни тем, ни другим. Да и вообще они оба были меня сильно старше: и Женя с Ипполитом, и Луис Корвалан, и даже воображаемый африканский принц, он тоже был не так уж молод.

Возле обелиска «Москва город-герой» (это была строгая высокая стела, с четырех сторон окруженная символическими фигурами) я обнаружил небольшой елочный базар.

Встав в конец очереди, я почувствовал себя каким-то одиноким. Еще недавно у меня было две елки, а теперь ни одной.

— Что с вами? — спросила меня женщина, замотанная по глаза в оренбургский платок.

— Все хорошо, — сказал я. — Просто немного боюсь, что нам с вами не достанется.

— Обещали еще подвезти, — сурово сказала она и отвернулась.

Повалил снег, и я как будто заснул.

Мне в итоге досталась довольно высокая, но немного общипанная елка, с неровно выступающими внизу ветвями. Та, потерянная мной навсегда, была маленькая, круглая и аккуратная.

Но и этой я обрадовался, как родной.

…Иногда, когда я перехожу этот мост, передо мной проносятся смутные воспоминания: я прекрасно помню, конечно, и те танки, и эти танки, в 91-м и 93-м, всю, так сказать, историческую драму нашего народа, прошедшую перед моими глазами… помню, как шли с Надей А. из гостей, в марте 2022 года, было такое ощущение, что жизнь проваливается в тартарары, я потом заболел запоздавшим ковидом, да много чего я помню — но больше всего вспоминается мне этот сырой, нежный, дрожащий от электрических бликов свет Кутузовского проспекта и то, как я стоял в очереди за этой елкой.

Все эти комочки, картинки, осколки, искривленные и чудесные, толкутся в моей голове как живые: магазин «Березка», Луис Корвалан, «Вологодское масло», гостиница «Украина», чувство неловкости и стыда и еще какое-то странное горькое чувство, что все это было зря… и еще беспредметная, голая, тупая радость от того, что я все-таки тут жил.

И еще живу.

Дом на пяти углах

Считается, что «Пять углов» — это в Питере, в Ленинграде. На самом деле такая площадь есть и в Москве.

Это так называемая «Лялина площадь», небольшое совсем место, куда впадают сразу четыре переулка — Лялин, Малый Казенный, Большой Казенный и Барашевский. Никакая это не площадь, конечно, просто так называется. Причем называется с недавних пор. Раньше просто было «пять углов в районе Курского». Странная геометрическая фигура.

Странное место. Но уж точно не площадь.

Площадь в Москве — это, как правило, большое пространство, с одного края площади до другого должна быть некая ширина, типа русла реки Волга, на Лялиной же площади уместится максимум крошечная речушка или озерцо, а то и просто лужа, разлившаяся в осенний дождливый день.

Сейчас тут стоит памятник Самуилу Яковлевичу Маршаку.

Он сидит в глубоком кресле, в своих вечных очках и, как всегда, с напряженным выражением лица, как у всех сильно близоруких людей. Оно передано скульптором Франгуляном довольно хорошо. И еще с двух сторон его обступили дети. В руках у Маршака книга. Маршак пришел в детскую библиотеку почитать детям стихи: есть ведь даже такая неделя в конце марта, когда все детские писатели были обязаны в советское время выступать перед школьниками. Вот и каменный Маршак на Лялиной площади — тоже выступил, немножко почитал, а потом дети стали к нему липнуть.

Когда этого Маршака собирались устанавливать, жители района подняли огромную волну протеста, настаивая на том, что Маршак «тут вообще никогда не жил», что памятник «портит архитектурный ансамбль» и что он «невероятно огромный».

В частности, письмо подписал и мой знакомый Рома Л., режиссер, а потом он взял и уехал из Москвы, в силу разных причин. Бросил любимую Лялину площадь на произвол судьбы.

Маршак, на самом деле, жил буквально в двух шагах отсюда. И никакой он не огромный. С весны до осени его вообще плохо видно, потому что две березы загораживают поэта от наших чересчур внимательных глаз.

…Но, пожалуй, единственный дом, который оказался Маршаком действительно загорожен, и даже как-то немного отодвинут, или задвинут, — это четырехэтажный старый дом, в котором я когда-то был.

Был я на дне рождения девочки, которая тогда работала в журнале «Пионер». Кажется, ее звали Галя П.

Некоторые ныне живущие сотрудники редакции подтверждают мою версию, другие отрицают. Да нет же, говорят они, Галя П. жила в совершенно другом месте.

Сколько ей было лет? Не помню, может, лет 25, или… чуть больше.

Почему я туда пошел — тоже не очень понятно. В штате журнала «Пионер» я не работал. (Иногда, правда, что-то туда писал.) Сидеть на днях рождения с незнакомыми людьми терпеть не мог, у меня были о таких мероприятиях самые плохие воспоминания. Именинницу, как уже было сказано, знал поверхностно.

Тем не менее, я довольно ясно помню, что нашел этот дом в переулке Гайдара, открыл дверь в подъезд (тогда, как известно, никаких кодовых замков, «домофонов» и двойных железных дверей не существовало) и бодро поднялся на второй этаж, сжимая в руке бумажку с адресом.

Еще в руках я держал какой-то скромный торт из булочной (может быть, даже вафельный), а возможно, бутылку красного болгарского вина «Медвежья кровь», но и это тоже не точно.

В квартире, я помню, был эркер — круглый застекленный выступ, как бы висящий над улицей, в начале ХХ века это было модно.

За столом теснились люди. Было почему-то ощущение полумрака.

Люстра, наверное, все-таки горела. Но как-то она, может быть, слабо горела, или свет был боковой, поэтому лица знакомых девушек из «Пионера» несколько сливались с общей атмосферой.

Но, несмотря на таинственный полумрак, обстановка была раскованной: некоторые над чем-то тихо хихикали, а некоторые даже бурно хохотали.

Я поел салат, выпил «Медвежьей крови» и в очередной раз понял, как же одинок человек во Вселенной.

Но уходить сразу было неудобно.

Вот в этот момент и появляется в рассказе, а вернее, в воспоминании об этом дне рождения Гали П. — какой-то провал, невнятица, объяснить происхождение которой я не берусь.

Вот дом, вот бумажка в руке, вот второй этаж, квартира налево: «ба, знакомые все лица», проходи, садись, пьем за именинницу, и дальше какая-то аккуратная круглая пустота, как будто вырезанная ножницами.

Но, может быть, лучше и не помнить? Может быть, было что-то, о чем я сам потом не хотел вспоминать? А может, и не было ничего, просто дурацкая скука, и стыд от этой скуки — мол, все веселятся, а я даже двух слов из себя выдавить не могу?

…В общем, не зная, куда себя деть, я поплелся на кухню.

Здесь была беспорядочно наставлена разнообразная посуда, где-то в углу виднелся теплый пахучий пирог, наверное, сладкий, словом, виднелись следы хозяйственной деятельности.

Я обернулся и увидел очень равнодушное лицо девушки.

— Все куда-то ушли, — равнодушно сказала девушка.

— Да нет, все где-то здесь…

— Здесь? Ушли курить?

— Я бросил.

— Только не надо оправдываться, — засмеялась она.

Я тоже в ответ засмеялся.

— А танцы будут? — вдруг равнодушно спросила девушка.

Я почему-то покраснел.

— Не в курсе.

— Ну да… Вы же гость.

— Ну да, я гость.

— Понятно. Но как бы узнать — а танцы будут?

— Попробую что-то сделать, — зачем-то буркнул я в ответ.

Вместе мы подошли к окну. Наверное, чтобы чем-то заполнить неудобную паузу.

Окно кухни выходило как раз на эти самые «пять углов». Хочется написать: падал снег, но, мне кажется, погода была мерзкая и снега вообще не было.

Когда хлопнула входная дверь и толпой повалили обратно курящие девушки, я снова решил занять удобную позицию, сел к столу и приступил к салату, на сей раз рыбному, или из печени трески.

Не помню точно.

Тут же показалось, что та равнодушная девушка куда-то исчезла, как будто ее и не было.

Я почему-то даже не спросил, как ее зовут.

«Хороша ли она собой? — стал напряженно вспоминать я. — Но, впрочем, это не так важно».

— Послушай! — вдруг с вызовом сказала Андрианова. — Лёва… вот ты все время молчишь… А что же ты хочешь этим сказать?

Все снова громко засмеялись, и некоторые даже опять захохотали. Я покраснел.

— Просто проголодался, — сказал я с набитым ртом и снова вызвал взрыв смеха у гостей.

В этот момент, как мне помнится, состоялось торжественное вручение подарка.

Это были гэдээровские колготки телесного цвета (темные, то есть зеленые, черные и др. тогда еще не были в ходу, приходилось их красить вручную, я говорю это авторитетно, потому что занимался специальными исследованиями).

В магазине колготки стоили 7 рублей 70 копеек (при средней зарплате 150), но в магазине их обычно не было. Скорее всего, колготки купили вскладчину рублей за четырнадцать, где-то в женском общественном туалете на Кузнецком Мосту или в общественном туалете на Тверском бульваре, или даже у цыганок возле Киевского вокзала.

У поляков в общежитии МГУ можно было купить дешевле, они торговали оптом, но кто же из нас мог тогда покупать оптом?

Словом, колготки были подарены.

Галя П. покраснела, а потом произнесла ответный тост.

— В наше время это лучший подарок! — с чувством сказала она.

— Ну а что? — почему-то возразила Андрианова. — Нет, что ли?

Дальше пошел разговор о колготках, и вдруг прозвучала фраза, которая повергла меня в некоторое изумление.

— Представляешь! — сказала Андрианова. — Одна моя знакомая под брюки надевает целые колготки, ну то есть без дырок!

Все живо заинтересовались, а Андрианова вдруг налилась пунцовой краской и добавила:

— Она говорит: а если вдруг что? А у меня колготки рваные!

— Оптимистка!

— Да дура просто!

В глубине души я был целиком на стороне Андриановой: все время находиться в ожидании неизвестно чего — это было просто глупо. Ну и кроме того, можно же на такие мелочи не обращать внимания.

— Ну что значит не обращать внимания! — как бы отвечая на мой внутренний голос, вдруг сказала девушка с равнодушным лицом. — Это просто невозможно!

Все как-то грустно замолчали, и разговор плавно перешел на другую тему.

Конечно, я прекрасно знал, что, когда у Аси колготки цеплялись за какую-нибудь «ножку стула», или просто на них обнаруживалась «спущенная петля», это была трагедия. Она сидела на кровати, погруженная в горестное молчание или даже плакала.

— Ну купи новые! — простодушно говорил я.

— Ты понимаешь, сколько они стоят? И где я их куплю?

В общем, до таких глубин бытия, как рваные колготки под брюки, моя фантазия никогда не доходила.

…Помнится, через много лет я услышал рассказ, как один знаменитый народный артист, придя на день рождения, вручил молодой хозяйке дома колготки в подарок. Тогда они уже были в свободной продаже. Хозяйка покраснела, а все гости сделали вид, что ничего не произошло. Народный артист просто был не в курсе, что конъюнктура немного изменилась.

Но в то время… в то время это было в порядке вещей.

Может быть, оттого, что я уже выпил «Медвежьей крови», в моей голове начали возникать картины: вот Галя П. аккуратно раскрывает подарочную упаковку, смотрит колготки на просвет, аккуратно натягивает их на ноги и потом на попу.

Ходит в таком виде по комнате, заглядывая в окна.

Картина была эротического содержания, хотя Галя П. мне совершенно не нравилась, но я ничего не мог с собой поделать.

Где-то в глубине полутемной комнаты снова возникло равнодушное лицо.

— Это опять вы! — сказала девушка. — А правда, почему вы все время молчите? Это же как-то неприлично.

Я пожал плечами и тоскливо взглянул в сторону салата.

…Вообще эта моя особенность — помнить дома, где я когда-то был (даже один раз, даже случайно), обнаружилась довольно неожиданно. Однажды я ехал с Асей на такси по проспекту Мира, в центр, и вот когда я уже проехал ВДНХ, то вдруг понял, что вот в этом доме я был в гостях у Катьки, в этом — зачем-то приперся на день рождения к Эдвину, а там дальше была молочная кухня, куда я ходил каждое утро, а на улице Бочкова жил Лёша Мокроусов, у которого я был в гостях даже не один, а много раз. Вокруг Звездного бульвара вообще было много домов, где я был. И все они вдруг возникли у меня перед глазами.

После «Щербаковской» (ныне «Алексеевская») возникали разные ответвления и отступления — например, дом на улице Павла Корчагина, где я как-то раз был в гостях у Анатолия Степановича (по крайней мере, я это помню, а он, может быть, нет), ну а потом, после железнодорожного моста на «Рижской», возникала скучная пустота, вплоть до Протопоповского (б. Безбожного) переулка, где в белой девятиэтажке одно время жила Ирка Горбачёва, и я был в этой квартире на ее дне рождения.

…То есть если ехать по прямой от памятника Рабочему и Колхознице до Сретенских Ворот — обнаруживалось примерно девять или десять (!) домов, где я точно был. А то и больше.

Некоторые дома вокруг Проспекта Мира я бы сейчас не мог опознать точно: справа или слева, тот или этот, особенно девятиэтажки, которые все на одно лицо, но зато я хорошо помнил, почему я там был.

В одном из этих домов я шил брюки у частного портного, которого мне посоветовал Макс Земнов, в другом заходил к Васе Голованову, с которым я очень хотел дружить. А он со мной, мне кажется, нет.

Ну и так далее…

Линия проспекта Мира, мысленно прочерченная в моей голове, становилась похожа на Млечный Путь, вдоль которого, слегка подмигивая, расположились разнообразные звезды — то есть, иными словами, дома, в подъезды которых я заходил, поднимался по лестнице или ехал на лифте, сжимая в руке бумажку с адресом, нажимал на кнопку звонка, делал приветливое лицо, снимал ботинки, надевал тапочки, пил чай, вино, водку и долго сидел там внутри.

Наверное, в этих домах могло бы что-то произойти. Но не произошло.

И поэтому как-то застряло во мне.

…Странное в этом вечере заключалось еще и в том, что сама именинница, Галя П., за весь вечер не сказала мне ни одного слова. В то время как ее подруги и коллеги потешались над моей застенчивостью, а девушка с равнодушным лицом, выступавшая инкогнито, упорно впрыскивала в меня, как мне показалось, какой-то неизвестный науке яд — сама хозяйка дома меня полностью игнорировала.

Было ощущение, что, если она ко мне обратится, то карета превратится в тыкву, кучер в большую крысу, ну и так далее. Поэтому Галя П. сурово молчала и лишь иногда отводила от меня глаза в сторону.

Тем не менее, пришлось сказать тост, к чему меня все время призывали теснящиеся за столом девушки, ну, просто чтобы остаться в рамках приличий.

— Галя! — сказал я, подняв свой бокал и предварительно налив вина остальным гостям. — Галя, мы с тобой не очень близко знакомы, но мне приятно, даже очень приятно… — сказал я, немного судорожно оглянувшись, — находиться в таком прекрасном обществе и в таком прекрасном доме. Да, Галя, твой дом прекрасен, как прекрасна и сама хозяйка! — я начал выруливать к финалу и хотел развернуть эту глубокую метафору вширь, как вдруг Галя, уронив вилку на тарелку и опрокинув стул со страшным грохотом, выбежала на кухню и там отчетливо зарыдала.

На секунду воцарилась страшная пауза. Потом все повскакивали со своих мест и побежали за ней.

Я тоже выбежал на кухню утешать ее вместе с остальными, но меня отправили назад.

— Галка, ты что, ты что? — только и было слышно.

— Не знаю! — рыдала она.

Некоторые опять вышли нервно курить на лестницу.

В общем, Галя П. оказалась права, нам с нею не следовало вступать в прямой контакт.

…Причем, я бы не хотел, чтобы сейчас, когда (по субъективному ощущению) прошли века или даже тысячелетия, читатель неверно меня понял.

Нет, между нами никогда не было никаких разговоров или намеков, вообще «ничего личного». Короче говоря, Галя не была в меня влюблена, а я в нее, это я знаю точно.

Просто, как стало понятно чуть позднее, она впервые в своей жизни позвала в гости чужих или даже не так, просто других людей, впустив их на свою интимную территорию. И это было для нее так мучительно, так волнующе, что она просто не выдержала этого напряжения.

Мой тост послужил, как сейчас говорят, триггером, а тогда сказали бы — детонатором.

Все были растерянны, взбудоражены и к тому же немного пьяны.

Утешали Галю П. довольно долго, я устал сидеть один и понял, что где-то тут рядом, в полумраке эркера, снова возникло равнодушное лицо.

— Танцев пока не будет! — сообщил я.

— Я поняла, — сказало равнодушное лицо. — Вообще хер знает что я тут делаю.

— Наверное, я тоже скоро пойду, — уклончиво ответил я.

Она пожала плечами.

— Знаете, можно было бы обойтись без метафор, — вдруг сказало равнодушное лицо. — Можно было бы пожелать успехов в творчестве, в личной жизни, новых путешествий и встреч. И все бы обошлось.

— Да, — сказал я. — Конечно! Но, увы, сделанного не воротишь.

В этот момент Галю П., наконец, вывели из ванны, она была уже раскрасневшаяся и веселая.

— Извините, дорогие гости! — весело сказала она. — Я сама не ожидала. Такое иногда случается.

Очень кстати вынесли из кухни жаркое, потом стали пить чай, и посыпались анекдоты, веселые рассказы из жизни.

— …И в этот момент она мне говорит… — рассказывала Андрианова. — «Ира, вы должны понимать, что ни в какой ситуации нельзя терять чувства собственного достоинства, особенно находясь в командировке!»

Вновь раздались взрывы хохота, и я незаметно пересел в эркер.

Надо сказать, что мне уже хотелось выйти на воздух.

— Я действительно скоро пойду, — тихо сказал я.

— Вы это уже говорили, — сказало равнодушное лицо.

Пошли разрезать вафельный торт, потом выносить из кухни сладкий пирог, раскаленный чайник, дольки лимона и «лимонные дольки», такой сорт совет­ского мармелада, которого было не достать в магазине, а вот в нашем редакционном буфете он иногда был.

Заиграла тихая музыка, но почему-то никто не танцевал. Кроме меня, мужчин на празднике не было…

Внимательно посмотрев на девушку, которая также в ответ на меня внимательно посмотрела, я начал собираться: надел куртку, ботинки и приступил к завязыванию шнурков.

— Послушай! — громко сказала Андрианова. — Я не понимаю, а кто тебе разрешал уходить?

— Ира, извини, — сказал я. — Разболелась голова — видимо, от вина.

У меня действительно начало покалывать в висках. Это было очень плохое предзнаменование, но я надеялся на свежий воздух.

Выйдя из дома номер два по переулку Гайдара, я вдруг остановился.

Почему-то расхотелось идти, а возвращаться обратно было глупо. Я представил себе позднее, безлюдное метро, его казенный электрический свет и нечеловеческий грохот, его длинные эскалаторы и мутные фонари и быстро спрятался в какую-то арку дома.

Да, погода была мерзкая, было очень сыро, холод забирался за воротник, но я мужественно стал наблюдать за подъездом, из которого только что вышел.

Равнодушное лицо, как мне казалось, тоже вот-вот должно было появиться.

Нужно было принять немедленно какое-то решение, да и вообще понять, что я тут делаю. Но я вдруг утратил черты самостоятельной личности и плыл по воле волн.

Прошла собака с хозяином и подозрительно на меня оглянулась.

Если бы все это происходило сейчас, так сказать, в наши дни, я бы плюнул и пошел в какой-нибудь ближайший дешевый кабак, взял грамм сто, чтобы вылечить, так сказать, подобное подобным, и так далее, но тогда ничего этого не было и в помине, даже булочная-кондитерская на площади пяти углов была за­крыта. Она работала до восьми.

А ведь там был кафетерий, я почему-то знал это.

Некуда было даже просто войти, чтобы немного согреться.

Да и потом, ну вот она выйдет...

— Вы здесь что? — спросит она, в своей равнодушной манере.

Что я отвечу?

— Жду…

Нет. Это глупо.

Черное небо с зеленоватым подсветом от единственного фонаря и с синим от витрины булочной — как будто гипнотизировало меня.

Все было бы по-другому, если бы я попросил номер телефона, пригласил танцевать или курить.

Но зачем мне было проявлять инициативу?

В этом же не было никакого смысла.

…Так вот, возвращаясь к памятнику Маршаку.

Да, я когда-то был, много позднее, у Франгуляна в мастерской, в Земледельческом переулке, записывал интервью для журнала, и он мне показывал разные макеты — вот Бродский, он смотрит куда-то вверх, он плоский, пустой, воздушный, этого многие не поняли, а жаль, вот Окуджава проходит через три арки, макеты были разные, маленькие и большие, они висели, стояли, их можно было поворачивать так и эдак, ангелы, трубы, женщины и много равнодушных лиц.

Тогда я уже понимал, что это равнодушие на лицах разных мифологических существ — не от отсутствия мимики или чувства, не от отсутствия содержания, нет. Равнодушие этих лиц говорит о чем-то, что выше страдания или любви.

Но что же может быть выше?

Еще я подумал, что было бы здорово не писать портреты буквами, а создать всех моих персонажей из металлических сплавов, из гипса или стекла — и пусть висят под потолком, стоят по углам, качаются и густеют в полумраке.

Все они будут со мной, рядом, и каждого из них я смогу потрогать рукой.

У окна я поставлю макет любимой женщины, выполнив его из светлых металлов и драгоценных камней (если драгоценные не потяну, пусть будут полудрагоценные, неважно), а на таких специальных канатиках я развешу всех своих друзей в смешных позах…

От этой мысли стало не по себе, и я оттолкнул ее.

— До свидания, Георгий Вартанович! — сказал я, прощаясь. И, выйдя в Земледельческий переулок, оглянулся.

На Плющихе вдруг начался страшный ливень. Над домами загорелась радуга.

Все это было задолго до всего.

Чтобы не замерзнуть, я стал ходить между «пятью углами», от одного дома к другому. В окнах горел свет, я посмотрел сквозь темно-синюю витрину булочной, но там, кроме железной кассы, ничего не увидел. Так называемая площадь была совершенно пуста. Ну хоть бы кто-то меня спугнул, может быть, спросил, что я здесь делаю, попросил закурить, словом, скрасил мое одиночество — таксист, патрульный милиционер, алкоголик, пьяная женщина, или даже толпа хулиганов — но нет, молчаливо и глухо стоящие вокруг меня дома, двери и другие вещи как будто спрашивали: какого черта я здесь делаю?

В сущности говоря, я действительно этого не знал. Я ничего не хотел.

Все это мое топтание на площади пяти углов проистекало из чего-то другого: из ожидания важного, что могло бы случиться само по себе, без моего участия, как встреча пришельцев на нашей зеленой планете, а я лишь готовил посадочную площадку для их корабля, разводя костер в чистом поле.

Но объяснять это было бы слишком сложно.

И в этот момент мой взгляд зацепился за какую-то архитектурную деталь. Я долго стоял, глядя вверх и запрокинув голову, и пытаясь понять, что это такое.

Дело в том, что «архитектурный ансамбль» на Лялиной площади, если хорошенько подумать, все же есть.

Просто один доходный дом здесь был побогаче и украшен маскароном — или барельефом, я в этом не разбираюсь, — то есть под самой крышей там находилась такая круглая белая штука, а внутри круглой белой штуки лицо женщины.

Горгона Медуза, пифия, парка, богиня смерти, черт ее знает, но лицо, обращенное в направлении Басманных улиц и площади трех вокзалов, показалось мне смутно знакомым. Таинственное равнодушие, которое было у той девушки, получило в нем свое, так сказать, полное развитие.

…Голова болела уже довольно сильно.

Опять подойдя к подъезду, из которого недавно вышел, — я вдруг понял: начались танцы. Как я это понял, неизвестно, но мысль эта показалась мне ясной и отчетливой.

Девушки танцевали друг с другом, а может быть, и сами по себе.

Я улыбнулся и пошел прочь.

Ресторан «Встреча»

Трудно сказать определенно, почему я так люблю ресторан быстрого питания «Му-му».

Люблю я, конечно, отнюдь не всю сеть этих ресторанов, а вот именно один — на Нахимовском проспекте, рядом с метро «Профсоюзная». (Сейчас, правда, его уже закрыли и открыли зал игровых ставок.)

…За эти коричневые подносы? За то, что самообслуживание? И за то, что не нужно, подавляя волнение и сердцебиение, ждать официантку, чтобы наладить с ней близкие доверительные отношения? Может быть, за селедку под шубой или солянку в горшочке, может быть, за то, что здесь пиво дешевое, а водка — так та совсем? Да еще и скидка пенсионерам…

Может быть, за эти огромные оконные стекла вместо стен? И за возможность спокойно наблюдать за жизнью шумной московской улицы со второго этажа?

А может быть, за эту пестроту человеческих типов? Вот парочка, пятьдесят плюс, у них свидание, все напряженно, но вот она уже смеется, а он басит довольно, вот мамаши с детьми, видимо, ходят в подготовительную группу тут неподалеку и решили устроить себе праздничный обед… Вообще люди, которые не боятся ресторанной еды, но предпочитают при этом «Му-му», вызывают у меня иногда слезы теплого сочувствия, да я и сам, наверное, его вызываю — одинокий человек, опрокидывающий одну рюмку за другой и мысленно произносящий тосты: ну что, за дружбу, за мир, за Ирку Горбачёву.

Впрочем, нет, до такой пошлости я не хочу опускаться, хотя не грех ее помянуть — ведь именно здесь, вот в этом самом доме, где внизу аптека и что-то еще, а наверху — ресторан быстрого питания «Му-му», находился совсем другой ресторан с каким-то советским названием: «Встреча»… или «Гвоздика». И тут Иркина мама устраивала свадьбу «для взрослых».

Из молодежи были только мы с Асей.

Тот ресторан я запомнил в общих чертах — длинный стол, немалое количество взрослых мужчин и женщин, которые хором кричали «Горько!», произносили длинные сбивчивые тосты, снимали пиджаки и обмахивались платочками, потому что скоро стало жарко, и, наконец, танцевали.

Мы стояли возле туалетов, Ирка курила, мимо нас проходили люди, иногда слегка нетвердой походкой, а Ирка улыбалась…

Была у нее такая улыбка: одновременно смущенная и насмешливая. И говорила она всегда как-то очень мало, буквально несколько слов, но как-то так это у нее получалось, что ты сразу чувствовал себя в каком-то рискованном, опасном пространстве. Которое при этом почему-то совершенно не хотелось покидать.

— Лёвочка, — например, говорила она мне, — ну почему ты так на меня смотришь? Что я такого сделала?

— Да ничего ты не сделала, — отвечал я, собравшись с духом. — Что ж, и посмотреть нельзя?

Ирка была не просто блондинка, она была какая-то классическая two hundred percent блондинка (вот почему по-русски это звучит намного глупее?), распро­страненный тип «русской красоты» — ну, и еще у нее были отношения, очень летучие и непрочные, с некоторыми моими близкими друзьями.

Как она выглядела?

Часто краснела, например. Очень часто.

Эта розовая от постоянного смущения кожа, распахнутые глаза, прозрачно-серого, но при этом какого-то неуловимого оттенка, родинка и ямочки на пухлых щеках и вот еще — да, эта постоянная ее насмешливость, смешанная с застенчивостью…

Удивительно другое: женщины никогда не ревновали к Ирке. Вообще.

Может быть, потому, что с женщинами у нее тоже были долгие, горячие и откровенные отношения. Более важные, чем с мужчинами. Без всякой там эротической темы, ну просто вот такой она была человек.

Соткана она, эта Иркина дружба, была из миллионов слов, цветных и ярких, обещаний и встреч, сюрпризов и подарков, а главное — из какого-то ощущения вечной тайны.

Или таинственности.

Ирка считала не просто необходимостью, а каким-то даже долгом радовать своих подруг подарками и сюрпризами (к мужчинам она, как уже было сказано, относилась куда более строго и насмешливо). Так, например, Асе она за два дня связала красный свитер «с супрематическими квадратами», который та потом долго носила — когда они поехали вдвоем в дом отдыха «Планерное», все эти два дня бесконечно гуляя и разговаривая (а Ирка при этом беспрерывно вязала).

Тут играла свою роль и мама (директор магазина), Ирка приходила иногда в гости с остродефицитной сухой колбасой или банкой красной икры, в общем, с какими-то продуктами «от мамы», которые сильно украшали наш стол.

Порой эта ее склонность к подаркам и сюрпризам приобретала гротескные формы — то она кому-то шила роскошное платье, то доставала джинсы за бесценок, но не всегда эти проекты заканчивались конкретным результатом, все-таки Горбачёва, как и все мы, жила мечтами и иллюзиями, хотя и была, как говорила потом Ася, «очень земным человеком».

Могу лишь догадываться, что это означало («только с Иркой я могла бы пойти в баню», — говорила Ася иногда), и точное содержание этой чеканной формулы мне все-таки не до конца понятно.

Мне же всегда казалось, что Ирка большая фантазерка, поэт, и высокий дух, и все это ее «земное» нужно делить на неизвестное мне число.

Одевалась она в узкую джинсовую юбку и кожаную куртку — причем до самых лютых холодов, кутаясь только в шарф.

— Мне мама говорит, что нужно беречь горло, а все остальное это ерунда, — весело говорила она.

Свадьба для взрослых в ресторане «Встреча» была довольно долгим меро­приятием, начали, кажется, часа в четыре, а разошлись ближе к полуночи.

Ирка с Асей куда-то ушли, и ко мне приблизился официант.

Это был мужчина средних лет, ближе к пятидесяти.

— Будете рыбу или мясо? — твердо спросил он.

— Ну не знаю… — неуверенно ответил я. — А какая рыба?

— Форель.

— А мясо? — несмело спросил я.

— Антрекот.

— Трудный выбор, — задумался я.

— Решайте быстрей, мне еще у других гостей нужно спросить.

— Ладно, давайте мясо.

— А ваша подруга? — не унимался он.

— А вы не можете еще раз подойти? — взмолился я. — Она скоро вернется.

Официант кивнул и, наконец, куда-то исчез.

Эта свадьба — осенью, в ресторане «Встреча» — была второй.

Первую сыграли летом — в той большой деревне, где жили родители Андрея, на Украине в Черниговской области.

Нас с Асей поселили в комнате, которая поразила обилием рушников, домотканных ковриков, огромной железной кроватью с панцирной сеткой и кучей подушек и подушечек, которые возвышались на ней высокой горкой, все в кружевах и вышивках.

Когда мы легли на пуховую перину и буквально утонули в ней, Ася сказала всего одно слово:

— Обалдеть.

С утра на большом дворе, где, кроме дома, помещались хлев, сарай, амбар, ворота и куча других деревянных строений, да еще и плетеный забор с подсолнухами, начали сколачивать длинные лавки и навес.

Столы уже откуда-то принесли раньше.

Мужики с топорами и молотками работали молча, иногда искоса посматривая на Асю с Иркой (Андрей куда-то ушел), которые сидели на ступеньках крыльца.

Ирка тогда сменила узкую джинсовую юбку на рваные джинсы.

То есть на коленках у нее было по огромной дыре с бахромой (потом по деревне передавали, что взяли-то девушку из очень бедной семьи). Поверх джинсов была еще тоненькая белая рубашка.

Потом они пошли с Андреемпо деревне — созывать гостей. Андрейбыл в костюме и нес на руке расшитый рушник.

Конечно, и в русских деревнях, и в маленьких городках, которые я видел с детства, тоже были яблоневые сады, огороды, лопухи, травы и полевые цветы, коровы, куры, козы и даже лошади.

Но здесь, вот в этой деревне, у меня сложилось четкое ощущение, что я просто попал на другую планету.

Незрелые абрикосы и вишни торчали из-за забора, кур было столько, что между ними можно было идти, как в море чего-то белого и квохчущего, на столбах сидели аисты.

Богато были украшены сами дома — везде были эти подсолнухи и изгороди из плетеных веток, резные ворота с синей краской на дверных створках и с какими-то орлами и петухами, вырезанными грубо, но на века, везде были разнообразные наличники, везде были люди, одетые в белое, или красное, или красно-белое, везде, из-за каждой околицы — лезли в глаза плодовые ветви, какие-то неведомые мне прежде ягоды шелковицы, я подбирал их, и ел, и кормил Асю — губы становились синими, но это было так вкусно, что я не мог остановиться.

— Ну хватит, хватит… — говорила она. — Ты ведешь себя неприлично.

Устав от длинной дороги, Ирка потребовала транспорт — и им мгновенно пригнали мотоцикл с коляской и мотоциклистом, и все это превратилось в настоящий свадебный кортеж: люди выходили на улицу из домов, что-то кричали, иногда даже кидали им полевые цветы, наконец, Ирка надела на голову венок из ромашек и пошла дальше в своих рваных джинсах.

Мама Андрея, женщина красивая, тихая и немного печальная, очень опекала нас с Асей, все время пытаясь запихнуть в нас побольше деревенской еды, готовила не переставая, а у Ирки еще (или уже?) не было аппетита, она была беременна, что тщательно скрывала, поэтому мне приходилось отдуваться за всех — картошка с салом, тушеные гуси в горшочках, обжаренная свинина кусками, яичница с луком из деревенских яиц (по три-четыре яйца на человека), нечеловечески вкусные пирожки, вареники, Андрей был худой, мало ел, Ася тоже отказывалась, в результате приходилось все это съедать мне как вежливому человеку и отдыхать потом на перине с книжкой после завтрака, после обеда и после ужина.

Мне все время казалось, что Ирка просто обязана быть счастлива — так ее тут любили и так встречали, как какую-то царицу полей, но Ася говорила, чтоб я не строил иллюзий.

— Да не строю я иллюзий, — отвечал я хмуро.

Потом была сама свадьба.

На грубо сколоченные шесты натянули грубый целлофан для теплиц и гуляли три дня — несмотря на дождь.

Пили из огромных трехлитровых бутылей жидкость мутного цвета — деревенский самогон.

Андрей незаметно прошел мимо меня и шепнул:

— Ты тоже должен выпить, а то неудобно получится.

В голове зашумело, и я незаметно пошел в дом.

Оттуда меня вызвала Ася, со словами, что я должен произносить речь.

Заплетающимся языком я сказал:

— Андрюша, Ира, у вас начинается новая жизнь. Но помните, что все мы вас очень любим (сказал я, имея в виду, конечно, Ф., М., В., К., Наташу и Олю, Асю и Женю, в первую очередь, но при этом дипломатично обведя рукой длинный стол). И что мы всегда будем рядом с вами.

Все одобрительно загудели, закричали «горько», мне пришлось опять выпить, и я окончательно, медленно и торжественно, прошел в дом, в нашу комнату с домоткаными половиками, рушниками, подушечками, чтобы не упасть прямо во дворе.

Проснулся я уже глубоким вечером.

Свадьба продолжалась.

Пели песни. Конечно, народные украинские, вперемешку с советской эст­радой.

(Дывлюсь я на небо, у мини в садочке, червона рута, я и сейчас, когда это слышу, начинаю плакать и сильно задумываться; все это было, конечно, очень задолго до всего.)

Потом я вышел за околицу и вдохнул полной грудью.

Звезды, луна сквозь туманные облачка, которые тихо перемещались с запада на восток, все это здесь тоже было — но главное, этот воздух, сладкий, пряный, наполненный запахами, которые я не очень-то мог почувствовать, но они были, я это понимал, и они, эти неразличимые запахи, переполняли меня ощущением какого-то странного счастья. Оно вроде было чужое, но в то же время и мое.

Ну вот, а потом, как я уже сказал, была вторая свадьба. Здесь, на «Профсоюзной», где теперь ресторан быстрого питания.

— Вы кем Ирочке приходитесь? — спросила меня соседка по столу, которую я как-то раньше плохо разглядел.

На свадьбах всегда хочется поговорить с соседями.

— Я друг…

— А я думала, вы брат или что-то такое, — и она отчего-то хихикнула.

— А кем вы работаете, если не секрет? — продолжала она.

— Да так… — сказал я, не зная, как отвязаться. — Пишу в газету.

— Ой как интересно!

— Не всегда, — строго сказал я.

Мне казалось, что скоро соседка справа положит руку мне на бедро или погладит ногой в туфле (предварительно ее скинув) по моему ботинку.

Наверное, это сексистский стереотип, но меня и вправду охватила легкая паника.

К счастью, в этот момент вернулась Ася с Иркой.

— Вы где были? — прошипел я.

Иркин отчим Анатолий взял слово.

— Дорогие гости! — басовито сказал он и прокашлялся.

Возникла бесконечная пауза, во время которой гости стали кричать, чтоб не томил, не стеснялся.

— Дорогие Ира, Андрей! — наконец воскликнул он и внезапно расплакался.

Ирка заплакала тоже, Ася пошла ее утешать.

— Чувства! — воскликнула моя соседка справа. Придвинувшись немного ко мне (я почувствовал на руке касание ее бюста), она жарко прошептала:

— Как вы думаете, у Ирки любовь? Или так?

— Думаю, что да, — скромно ответил я и отодвинулся.

Наконец, начались танцы и стали разносить торт.

Тот же официант, сурово пододвинув чистую тарелку ближе ко мне, плюхнул на нее огромный кусок.

— Ась, я сладкое не могу, — шепнул я.

— Ну и не ешь, — прошептала она. — Что ты все время с какой-то ерундой?

— А можно я лучше доем оливье? Из миски.

— Это неприлично, но можешь, конечно, — пожала она плечами.

В этот момент подошла Иркина мама.

Она тоже все время плакала, тушь у нее текла, ей приходилось снова и снова приводить лицо в порядок.

— Ребята, — растроганно сказала она. — Вы не уходите, я вам с собой еды дам. Еды много осталось. Не пропадать же.

Помню, как в деревне я проснулся в перине (именно «в перине», а не на), на кровати с панцирной сеткой — от каких-то страшных криков.

— Что это? — спросил я у Аси.

— Не знаю. Сходи посмотри.

Я натянул брюки и вышел на крыльцо, даже не успев застегнуть рубашку.

На деревенском дворе резали гусей к праздничному столу.

Шел третий день свадьбы.

Ася вышла следом и, сонно обняв меня сзади, тоже стала смотреть, но быст­ро ушла.

Резчик был обычным суховатым мужчиной с длинными сильными руками и в пиджаке, как все деревенские.

Из стада кричащих гусей (их выгнали во двор, они пытались убежать, но было некуда) резчик быстро выхватывал одного за другим, тянул голову вверх, и другой рукой быстро перерезал глотку и отпускал.

Гусь еще долго пытался хвататься за жизнь, ходил, пуская кровь, потом падал.

Когда мы уезжали, мама Андрея дала нам с собой в дорогу «тушенку» — это было сочное гусиное мясо, которое несколько часов тушили на медленном огне, в собственном соку, и погружали потом в прекрасные глиняные горшочки.

(«Конфит» называется это по-французски).

— Гуси те самые? — спросил я зачем-то.

— Нет-нет, что вы! — испуганно сказала мама Андрея. — Тех уже давно съели, это из погреба.

Тогда у нас в ходу были рукописные тетради, которые мы передавали друг другу, в них была всякая переписка «на важные темы» (хотя мы и так виделись каждый день), какие-то манифесты и длинные записки, ну и так далее.

Потом это все переросло в самиздатовские журналы политического во многом свойства — но в них участвовали уже не все.

А вот в этой «письменности» принимали участие почти все, Ирка не стала исключением, хотя и стеснялась своего «слога» (который у нее, на мой взгляд, был весьма энергичен и силен).

Одним из таких документов нашей жизни стал сборник «Метрополитен», вернее сказать, это был не сборник, а некая антиутопия, каждую главу в которой писал отдельный человек. Сюжетом было вооруженное восстание в Москве и захват некоторых станций метрополитена.

Понятное дело, что судьба повстанцев была трагичной, их догоняли, они отстреливались и погибали, но монолог каждого из них был отдельным произведением, и суть тут была не совсем в сюжете (хотя напряжение требовалось сохранить, это все понимали), а в общем взгляде на происходящие события — с точки зрения персонажей.

Персонаж Паншина назывался Соци — это был наиболее радикальный персонаж-философ, он много говорил о порочности существующего строя, необходимости погибнуть в борьбе за правое дело, были и лирические детали: Соци как человек волевой и целеустремленный сумел уговорить свою девушку покинуть поле боя «ради будущих детей».

Я на такое не был способен — и мой персонаж, Грей, погибал прямо вместе с девушкой, взяв ее за руку и поцеловав в губы.

— Ну вот, — сказала Ася. — Хоть бы девушку пожалел.

Текст был буквально огонь, все там стреляло, полыхало, как в настоящей антиутопии, но в то же время был привкус острой крамолы (например, наш отряд изначально должен был захватить Кремль, на чем настоял Паншин).

Мы перепечатали текст в одном экземпляре и стали показывать его знакомым.

Перестройка еще не наступила, да и, честно говоря, все ее первые годы, с 1985-го по (примерно) 1989-й продолжалась все та же идеологическая и чекист­ская байда, — но это все было гораздо, гораздо раньше, и когда текст случайно обнаружили и прочли родители Аси, был эффект разорвавшейся бомбы.

Они вызвали Асю на разговор и предельно конкретно объяснили, чем все это может для нас закончиться.

…Так вот, Иркин текст был короче других и представлял собой описание героини, которая теряет пистолет.

Ну то есть ей нужно довезти пистолет, но она его забывает в автобусе.

Героиня, в описании Ирки, была совершенно рыжей, а не блондинкой, и она выходит на улицу в джинсах (с огромными дырками) и кожаной куртке, хотя на улице двадцать градусов мороза.

«Ресницы ее покрылись инеем, и было трудно смотреть на людей, она плакала, иней таял и снова замерзал. Где пистолет? — думала она в отчаянии».

Мы встретились на площади Ногина, Ирка передавала мне текст, чтобы я отвез его Ф.

Я прочел его тут же, на скамейке.

— Тебе не страшно? — спросила она меня.

Я пожал плечами.

— Мне было страшно.

— А зачем же ты написала?

— Не знаю, — сказала она. — В конце концов, чему быть, того не миновать, как говорит моя мама.

— Ну все так говорят.

— Говорят все, но моя мама взрослый человек…

Мысль я не понял. Она сидела и, улыбаясь, смотрела на меня.

Наши взрослые друзья из «Комсомольской правды» позднее заставили нас сжечь рукопись в кухонной раковине, а пепел выбросить в мусоропровод.

Ирка тоже в этом участвовала.

Может быть, это было еще более красиво, чем само это революционное творчество.

Короче, я сидел в ресторане «Встреча» с набитым ртом и думал, куда же теперь повернет Иркина жизнь.

Ирка умела вязать, и крючком, и спицами, этому ее научила то ли мама, то ли тетя — все эти быстро связанные ею кофточки, свитера, варежки и толстые шерстяные носки — это и была модель ее существования: она связывала всех нас и еще кучу людей каким-то особым образом. Превращая нас в безразмерный шерстяной купол. Этот купол можно было быстро распустить и связать заново. Соединялся он незаметными узелками, и про каждый узелок точно знала одна Ирка — для чего он.

Жила она одно время на «Нагорной», в белой «башне»-девятиэтажке, стоявшей в глубине двора, как бы в овраге. Подходя к ее дому, ты сначала видел верхние этажи, и лишь потом, на подходе, дом открывался весь — с небольшой горочки, там еще нужно было спуститься по лестнице, у которой внизу были две расшатанные ступеньки.

Ехать туда нужно было от «Добрынинской» на автобусе, довольно долго, но именно в этой, еще родительской квартире мы одно время встречались довольно часто.

Помню, мы с Асей приехали чуть позднее, когда все уже собрались за столом.

Врубели впервые привели тогда своих бывших одноклассниц Марину и Олю (Марина потом стала женой Ф.), а я нес гитару, на которой должен был играть Рамиль.

Это было 7 марта, день рождения Ф.

За окном стояла ранняя весна, было очень холодно, в темноте покачивалось от ветра старое высокое дерево, как бы держа на руках огромную луну — я видел это из окна.

Все принесли какие-то салаты, а Ирка испекла пирог с капустой.

В комнате умопомрачительно пахло пирогом, бывшие одноклассницы сидели какие-то скованные, Ф. (видимо, понимавший, для чего они здесь) тоже был напряжен, и только Рамиль бурно веселился.

Была у него такая особенность — он вдруг загорался, как-то неожиданно, и начинал громко шутить по любому поводу. В тот раз он шутил вообще надо всем — его смешила расцветка тарелок, перепутанные местами ножи и вилки, форма чайника, я уже не помню, что именно, но точно что-то из посуды.

— А что это мы такие веселые? — не выдержав, спросила Ася.

— А что это мы такие грустные? — воскликнул он в ответ.

Наконец, не выдержав переполнявших его чувств, Рамиль встал, чтобы произнести первый тост.

— Друзья! — сказал он. — Мы собрались сегодня… здесь… — и тут ему опять стало так смешно, что он весело расхохотался.

— Извините… — с трудом справившись с собой, произнес Рамиль. — Извините… Так, о чем я? Первый тост за хозяйку дома. Ирка, ты прекрасна. Ты знаешь это. Ты просто невероятна, и вообще, короче, за тебя!

Он выпил до дна свой стакан вина, давая пример остальным.

В этот момент Ася ловким движением фокусника вынула из-под него стул.

— Понимаешь… — расширенными от ужаса и одновременно от смеха глазами говорила она мне потом, — понимаешь, это у меня на уровне рефлекса, каждое утро в школе, на уроке английского языка, у нас был такой мальчик Дворкин, над ним все смеялись, каждое утро он приходил, вставал и садился вместе со всеми, и я отодвигала ему стул. Это было ужасно, но я ничего не могла с этим сделать.

…Рамиль сел в пустоту и больно ударился копчиком.

Полупустой стакан при этом он держал в высоко поднятой руке.

Все ахнули и бросились ему на помощь.

Ася пыталась извиниться.

— Прости, прости… — говорила она. — Прости меня, пожалуйста.

Ирка смеялась, очень громко, долго не могла остановиться.

Все еще долго сидели, не в силах сдержать глупой улыбки, а Рамилю было грустно, хотя он периодически тоже смеялся, заразившись этим общим идиотизмом.

Наконец, выпили за Ф., и он попросил слова.

— Сегодня 7 марта… — начал он.

Он всегда произносил свои фирменные тосты-импровизации, которые вбирали в себя, или плавно обтекали, все остроты, словечки и выкрики тех, кто хотел немедленно выпить, иногда его тост мог продолжаться сорок минут, иногда час, обстановка тогда была уже наэлектризованной, но я приготовился внимательно слушать.

— Сегодня 7 марта, повторяю, — продолжил он, — время неясное, скользкое, легко упасть, расшибиться, разбиться, как это уже почувствовали на себе некоторые из присутствующих, но в то же время…

И дальше он произнес свой знаменитый тост про мартовский снег.

Вообще весь этот момент с падением Рамиля — это была не просто какая-то шутка или баловство, нет, он потом сказал, в ответ на мой вопрос: «что ты почувствовал?» — «ужасное одиночество», — сказал он, весь этот момент намертво застыл у меня в голове, как в детской сказке, где снеговик останавливает часы — про это падение Ф. написал потом рассказ, Рамиль написал стих, но все это было не то: главным было что-то другое — это был волшебный запах пирога и Иркин смех.

Мартовский снег, по мысли Ф., — это умирающий снег, то есть снег, начинающий понемногу исчезать, таять, как тает вся наша жизнь, но зато из него рождается что-то другое, неизвестное пока и неясное. Но бояться его (мартов­ского снега) не надо, так бывает всегда…

Тост продолжался сорок семь минут, я помню это точно.

Пересказ, конечно, глупый, но что делать, умнее у меня не получится.

Так вот, сидя потом в ресторане «Встреча», я вдруг подумал о том, что не знаю, куда повернет Иркина жизнь, но связывать узелками нас всех в теплый шерстяной купол она больше не сможет.

Впрочем, вскоре стало понятно, куда повернула жизнь — родилась девочка, потом мальчик, Ирка приезжала все реже и реже, было не до того, но однажды она приехала к нам в Чертаново вместе с девочкой.

Ей было два или три года.

Мы засиделись, гостей, кроме нее, не было, говорили о всяком и разном, наконец, Ирка сказала, что ей пора.

Я пошел провожать ее до Большой Чертановской улицы, там ходило много автобусов, стояло лето, в темноте, под светом фонарей, мы шли мимо унылых панельных зданий, диких яблонь и городских палисадников с пахучими цветами, я нес Тину на плече, она спала…

Мы молчали.

Почему я так хорошо это помню? Эту тихо сопящую на моем плече девочку? Эту неожиданно молчаливую Ирку?

А еще через несколько лет она вдруг позвонила и сказала, что решила связать Асе свитер, только ей нужна шерсть.

К телефону подошел я.

— Что? Какая шерсть?

— Ну шерсть, шерсть… — говорила Ирка, слегка капризничая. — Знаешь, что такое шерсть? Записывай.

Я все послушно записал.

— Свитер, конечно, это хорошая вещь, — задумчиво сказала Ася. — Но как-то странно.

Тогда Ирка работала в библиотеке. На пересечении Серпуховского вала и 1-го Рощинского проезда.

Ася купила шерсть, и я поехал туда, в библиотеку.

Горбачёва сидела за столом и заполняла формуляры.

Библиотека была самая обычная, городская, в тех старых конструктивист­ских домах, что стоят тут с тридцатых годов прошлого века — они как будто вырезаны из бумаги прилежным школьником, или даже нарисованы пятилетним ребенком простым карандашом в альбоме.

Я их очень люблю: в этих чересчур прямых линиях есть память о наивной мечте, мечте о том прекрасном общежитии людей, которое все же возможно, и старая московская горечь потерь и утрат, все тут есть, если вглядеться, так вот, ту часть домов, что ближе к Шаболовке, не сломали, а «планировку квартала» даже признали памятником градостроительства, но ту часть, что ближе к Рощинскому проезду, вместе с другими, еще более старыми домами, ничем таким важным не признали и тупо снесли. Сейчас тут элитная недвижимость, дорогой ресторан «Раки и реки» и прочие заведения.

А тогда была библиотека.

— Привет! — сказала Ирка. — Ну как твои дела?

Я что-то промямлил и спросил, как ее.

— Ну вот видишь, — она обвела рукой пустое помещение, — все тихо, спокойно, иногда приходят читатели.

— Понятно, — сказал я и достал из сумки сверток с клубками шерсти.

— Ну ты мне не то привез, — недовольно сказала Ирка, внимательно посмотрев.

— Как это «не то»?

— Ну не то, не то… Я же тебе говорила… Впрочем, ладно, я из этого свяжу. Давай.

Потом мы пошли на бульвар.

— Ничего, я отпрошусь на полчаса, — сказала она. — Ко мне тут хорошо относятся.

Мы прошлись немного в сторону Даниловского рынка. Я не знал, о чем ее спрашивать.

— Да ты не думай, у меня все хорошо, — вдруг сказала она. — Просто… Просто я вот иногда думаю: почему все повернулось так, а не иначе? Это же загадка.

— Да ладно… — сказал я, неожиданно расхрабрившись. — У тебя же дети, мальчик и девочка. Это же здорово.

— Да, дети. Мальчик и девочка, — повторила она, как бы вслушиваясь в эти слова. — Ну ты знаешь, наверное, что мальчик еще не родился, когда я с Андрюшей развелась?

— Да, знаю. А помнишь… — решил я перевести разговор на другую тему, но получилось неудачно. — У тебя тогда в деревне зуб заболел и тебе вызывали знахарку?

— Да, вызывали. Знахарку. Смешную такую тетку. Но мне не помогло, пришлось идти к зубному врачу в другую деревню.

— Точно. И Андрюшапереносил тебя на руках через ручей, там глубоко было.

…Мы еще несколько шагов прошли молча.

— Лёва, у тебя бывает, что ты чувствуешь себя как-то очень странно, но не можешь понять, почему? Такое чувство тебе знакомо?

Я пожал плечами.

Не говорить же, что у меня всю жизнь такое чувство.

Еще я задал вопрос, который всегда задаю в трудных случаях, и иногда помогает.

— Ир, скажи, как ты вообще?

— «Вообще»? — задумалась она. — Вообще хорошо. Ну ладно, давай твою шерсть.

Когда у нее, у Ирки, уже были мальчик и девочка, она жила летом в Малаховке, снимала дачу, или, скорее, пару комнат, была жара, а Ася была уже сильно беременной, она была уже на седьмом месяце, ходила по Битцевскому парку с большим животом, и ей надоело сидеть в городе, она поехала пожить у Ирки.

— Туда приезжала Оля И. (одна из бывших одноклассниц Врубелей), на выходные, и вот я помню, как она делала кофе, — рассказывала она мне потом. — Понимаешь, она брала просто растворимый кофе, наливала ложку воды и долго-долго размешивала с сахаром, получалась такая роскошная пенка. Ну просто кофе с пенкой. И я помню, как мы сидим на этой веранде, и Оля долго-долго размешивает пенку… И сосны. И как мы идем потом в гости к кому-то, в Малаховке, долго идем вдоль железной дороги. Идем, идем…

— Ну а что вы там делали-то две недели? — грубо перебил я ее.

— Не знаю. Обсуждали Ф. Как всегда.

Решение пойти в «Му-му» приходит всегда внезапно.

Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, беру коричневый поднос, долго думаю над салатом.

Потом суп в горшочке, хлеба кусок, второе я не беру, зачем, дома покормят, потом наступает момент мучительного выбора.

— Мне, пожалуйста, «Жигулевское барное», — задумчиво говорю я, — и знаете, сто грамм «Байкала», в графинчике.

Потом я сажусь у окна, здесь огромный зал, всегда есть место. Смотрю на улицу.

Ну да, за мир, за Ирку Горбачёву.

Прошло много лет, она иногда приезжала в гости, редко, все реже, а потом Андрейпозвонил и сказал, что она умерла, после долгой болезни.

Я сижу здесь и пытаюсь вспомнить, где стоял стол, какая была люстра, зрительная память у меня ужасная, ничего, кроме того официанта, я не помню, и той соседки, и этих клубов дыма, и плачущего от чувств Анатолия, и маму, и Ирку, со смеющимися глазами.

Никакой еды мы с собой тогда не взяли, постеснялись.

Ну, еще то, как падал Рамиль, и эти вязаные узелки, и то, как меня познакомил с ней Паншин, еще в школе юного журналиста, и тост Ф., про мартовский снег, и ее квартиру на «Нагорной», и то, как светился в Ирке этот огонь, который потом вдруг взял и погас.

Когда она приезжала к нам в последние разы, она уже знала, скорее всего, но ничего не говорила. Время было уже другое, но она все равно как-то раз сказала Асе, что может связать ей шаль.

— Шаль, это же очень просто, — добавила она.