Об авторе | Эльза Гильдина окончила ВГИК им. С.А. Герасимова (мастерская документального и научно-популярного фильма). Лауреат премии журнала «Сибирские огни» (2018). Лауреат литературной премии им. Петра Комарова (2022). Финалист книжной премии LiveLib «Выбор читателей 2024». Предыдущая публикация в «Знамени» — «Малайка» (№ 4 за 2020 год).

Эльза Гильдина

Искандер М.

повесть

                                                                                                                              Только зеркало зеркалу снится

                                                                                                                                                                А.А. Ахматова

Уроки вранья

Перед весной умерла бабушка Вики. Остался дом начала позапрошлого века, ветхий и просевший, в генпланах давно под снос. По этой улице какие-то бывшие купеческие дома с ажурной резьбой на фасадах отреставрируют и признают культурным наследием, все жильцы в очереди на расселение. И папа Вики вовремя смекнул, что так вернее получить квартиру в ближайших, плотно понатыканных новостройках. Перед началом учебного года семья перебралась из столицы на малую родину, кроме старшего взрослого сына, который женился и выплачивал свою московскую ипотеку.

Балёба на правах соседки и приятельницы покойной помогала обустроиться наследникам, подсказывала по хозяйству. Папа Вики в благодарность позвал ее с Искандером отметить новоселье. Во дворе жарили шашлыки и угощались старыми запасами вишневки из погреба. Балёба, хоть и со всей улицей на короткой ноге, но ее редко звали в гости и сажали за общий стол. На вечную дружбу ее не хватало. С покойницей при ее жизни они тоже что-то не поделили. Кажется, украшения. Новые жильцы не подозревали ни о ссоре, ни о нраве соседки, которая все же верила в долгосрочные отношения. Просто раньше не везло. А вот эта семья славная.

И только Искандер, зная характер балёбы, понимал: эти посиделки — начало конца.

Потом взрослые захмелели, сказали Искандеру и Вике, чтоб они не скучали и тоже общались. «Видишь же, какая чудесная девочка, — показывала балёба на Вику, — не то, что ты, сыч и бука!» И чтобы дети не мешались, пусть лучше идут на озеро. Только не купаться — после Ивана Воина точно нельзя.

Вика из тех, кто запросто нравится, иначе Искандер не застеснялся бы ее с первой секунды. Сама она, наверняка, никогда не краснела, легко заводила знакомства и быстро привыкала к переменам. Вика в этом году пойдет с ним в одну школу и даже в один седьмой класс. И он заранее ее невзлюбил, как невольного свидетеля всех его позоров и несчастий в будущем. Но Вика по дороге на озеро не замечала его настроения, не дулась ответно, как все девчонки. Как могла развлекала нового приятеля, без умолку трещала о своей прекрасной жизни в Москве! Там она успешно посещала всевозможные занятия, в том числе художественную гимнастику и фигурку. Но все это оказалось дорогим удовольствием (последнее произносила трагическим голосом своей мамы — тети Тани). Осталось только фортепиано, которое жаль бросать, ведь последний год остался. Еще Вика прослушивалась в «Непоседы» и на вокальные конкурсы, но везде та-а-акой страшный блат! (теми же мамиными интонациями). Также Вику звали сниматься в рекламах детской и школьной одежды. Она успешно прошла все кастинги, понравилась режиссеру, но случились похороны бабушки, затем переезд, и вообще стало не до чего...

Искандер, пряча нос в воротнике и держа руки в карманах, исподлобья поглядывал на Вику, изредка что-то буркал в ответ. Чем вежливее она себя вела, тем труднее ему приходилось. Наконец Вика заткнулась и неожиданно предложила сделать секретик.

— И для чего это надо? — не понял Искандер. — Это же для малышей.

— И для красоты, и вообще, чтобы потом вернуться к этому месту, привести друга, — и тоже вопросительно посмотрела на него.

— А зачем потом возвращаться и приводить?

— Потому что все тайное становится явным, — терпеливо объясняла. — Сокровище на то и сокровище, чтобы его находить. В этом же и суть, что кто-то делится с тобой секретом. Не догоняешь? Показать свой клад — типа довериться человеку, предложить дружбу. В Москве я со всеми своими подружками переделала секретики. У нас пацаны разоряли их, как птичьи гнезда, потому что сами не играли…

И, не дожидаясь его согласия, побежала вперед срывать цветочки, выискивать под ногами золотинки от конфет и бутылочные осколки. Неподалеку свалили декоративную гранитную крошку для будущих пешеходных дорожек — тоже сгодится!

Перед крутым спуском к воде возле закрученной ивы Вика толстой веткой выкопала ямку. Дно ямки выложила обрывком тонкой мятой фольги. Набросала рыжие ноготки и серо-розовые камешки. Накрыла бутылочным осколком, как ледком, а края стекла присыпала землей, чтобы лишнее не попало внутрь.

— И кого ты сюда приведешь? — недоумевал Искандер.

— В смысле? Я тебя уже привела! Мы вместе его сделали! — все же обиделась Вика. — А теперь запрячем, чтобы чужие руки не нашли.

Искандер растерялся. Девчонки обычно не говорят ничего важного. У них на уме ничего такого нет. Они сами себе на уме. Только смеются или плачут. Плачут, когда обижают их. И смеются, когда бьют чужих. Гнилушки!

Но Вика, если не выделывается, простая и легкая. То ли сама по себе такая, то ли из-за своего папы. Папа у нее зачетный. В Москве дядя Витя занимался мелким оптом, у него даже была антикварная лавка, которая, по словам тети Тани, ничего не приносила, а только выдаивала последние деньги.

— Чего-то не хватает — самого главного! — размышляла Вика. — Еще бы накидать бусинки, ракушки, пуговицы, монетки…

— Ну да, если это клад, туда надо заныкать что-то ценное, — согласился Искандер.

Вика, недолго думая, отцепила от кофточки мелкую брошку с прозрачным камнем.

— Наверно, дорогая... Дома ругать будут, — на всякий случай предупредил Искандер.

— Это бабушкина сережка. Из ее золотого гарнитура с алмазами. Самая дорогая вещь в ее жизни. Вторую сережку не нашли, и мне отдали для куклы. А я в куклы давно не играю. Они все в Москве остались для будущих племяшей, — с некоторым сожалением и в то же время облегчением рассудила Вика.

Эта дутая москвичка снова его удивила. Она не жлобиха. В первый же день ради общей тайны готова пожертвовать золотой серьгой с алмазом. Не боится, что попадет от родителей. И ему тоже захотелось поделиться чем-то важным, стать сопричастным этой тайне. С готовностью вытряхнул из кармана все, что накопилось за лето. Чего там только не было! Шелуха, огрызки, мелкие травинки, бумажные клочки... Вика всему была рада — ее игру наконец оценили. Среди разного сора высмотрела половинку скорлупы грецкого ореха. Пустая скорлупа с перегородками похожа на копытце от лошади. Или на совиную мордочку. Но больше всего понравилась бабочка с одним крылом в спичечном коробке.

Искандер помнил эту бабочку. Бабочка досталась ему мертвой на этой же тропинке. В тот день он подрался, то есть его избили, хоть и сопротивлялся. Домой после уроков как обычно не торопился. Балёба не любила, когда внук приходил из школы побитым. Значит, сам напрашивается и не дает сдачи. Искандер закинул в палисадник рюкзак со сменкой и поплелся на озеро. Глядя на тихую воду, легче страдать по своей жизни. Настроение на нуле, тело саднило, под ноги не глядел и чуть было не наступил на черно-желтую точку, похожую на крупную пчелу. Но вовремя перешагнул, потерял равновесие, упал рядом. Откуда взялась? Вроде бабочки появляются летом, а то была еще весна. Сидя на берегу озера, долго разглядывал череп на ее груди и волнистые полосы на крыльях. И представлял себя героем фильма: что-то там про американскую мечту или красоту, где персонажи любовались летающими на ветру целлофановыми пакетами, раздавленными птицами и застреленными отцами.

Вика согласилась, бабочка достойна погребения в цветах и узорных камнях. Бабочка не может просто забыться. Она имеет право остаться в памяти хотя бы одного человека. Не факт, что человек, когда вырастет, не забудет ее. Но если в детстве человек делалсекретики, есть надежда, что и бабочку запомнит. Выглянувшее солнце коснулось светло-зеленого стекла, засверкали фольга и камешки. Маленькая сокровищница источала легкий свет. Бабочка обрела покой. И впервые за долгое время стало хорошо! Искандер высунул нос и свободно огляделся. Внизу зацветшее озеро, из-за густой ряски, как горшочек с разваренной кашей. Кажется, даже утки не скользят по поверхности, а буксуют. Но все равно это место такое, какое Искандер себе однажды присвоил. Пустынно стынущее. Без шумной толчеи, детской возни и суетливых мамаш.

Подувший ветерок рассеял согревающее внимание лучей и донес сладкое гниловатое дыхание цветущей воды. Вместе с тем оглушил запахом горелого жира с мангала и Пугачёвой из динамиков прибрежного кафе. Ее пение расстилалось еще дальше над лодочной станцией с небольшим причалом и пустыми прогулочными лодками. Зачем слушать музыку на природе? Балёба любит повторять, что раньше Пугачиха (так ее называла, и представлялась шумная беспокойная птица) была лучше. И репертуар, и голос, и красивая вообще была, хоть и наглая всегда была. Ведь и жили тогда лучше. Когда балёба вспоминала, ей в глаза словно светило солнце. Все ее прошлое соткано из такого света. Она еще не вышла замуж, и не было этих тварей — родителей Искандера.

Искандер как ни старался, не мог представить то время. Как невозможно бабочке понять возраст дуба. Это как 326 год до нашей эры, когда Александр Македонский перешел реку Инд и вторгся в Индию, а в Римской империи отменили долговое рабство. Путин учился в университете, а Маск, Цукерберг и Месси еще не родились. Многие войны уже закончились, а новые еще не начинались. А Пугачиха уже пела. О том, чего давно нет. О часах, айсбергах, журавликах и лете. Его ждешь целый год и хочешь прожить ярко, но оно случается лишь в песнях, а не на самом деле. У него лето — так себе лето, и вообще не жизнь. Короткая передышка и бестолковая отсрочка. Но теперь на остатке напрасных дней рядом с Викой наконец повеяло чем-то бесконечно щедрым, ленивым и вдохновляющим. Но это были удаляющиеся шаги туманной мечты, остывающие следы на мокром берегу. Искандер коснулся кончиками пальцев ее летящей фаты из сквозных синеватых теней и перемигивающихся солнечных пятен, втянул носом прощальный шлейф. Все угасало и растворялось в воздухе.

Они спустились по крутой насыпи. Под ногами заструился песок, зашуршали мелкие камни. В кафе милосердно убавили динамики, и стало слышно, как на террасе густо перебирали гитарными струнами. В гамаке безмятежно качалась девушка. Подростки на пляже со свистом играли в бадминтон, и мимо проносилась счастливая собака с высунутым языком. И никто ни на кого не орал как подорванный. Будто наложили уютный ламповый фильтр на вечер. Искандер однажды где-то прочитал, что если мысленно посылать людям лучи добра или лепестки роз, то мир станет чуточку прекраснее. Наверно, кто-то запустил в это пространство тонну лучей и лепестков. Но мир все равно остынет. Это всего лишь исход еще одного предосеннего погожего дня.

Вика, помня наказ родителей, ноги мочить не стала. Но прилегла почти у самой кромки воды, сняв кеды и подложив их под голову. Искандер сел рядом, чтобы исподволь наблюдать за ней. Рассеянно загребал песок, сжимал и чуть ослаблял ладонь. Песок тоненькой струйкой сыпался сквозь пальцы. Вике нравился этот звук... Начались обычные вопросы. Какой предмет в школе лучше понимаешь? В какие игры залипаешь? Какую музыку слушаешь? Ни разу не совпало. На вкус и цвет фломастеры разные. А потом как совпало! Пугачиха пришла на помощь. Вика тоже любила перепевать старые песни, как они слышались. Главное, диктанты не писать по такому же принципу:

— Даром три пары матери время со мною тратили...

— Арлекино, Арлекино, есть одна нога на всех…

— А ты такой холодный, как аист вверх ногами…

— Летящей походкой ты вышла из бани и скрылась из глаз, и пельме-ени варя…

— Надежда, мой конь подземной…

— Мы видели каку ежа и последний трамвай...

— Но и молдаванка, и перессы обожают кости моряка...

— Кто такие перессы?

— Это такие цыганки-людоедки, они грызут кости моряка...

Они катались от хохота, обвального, шквалистого, во все горло и до истерики, после которого еще долго держишься за живот, слезишься, откашливаешься... Беспричинно дурачинное веселье сдирало все лишнее, но внутри наполняло теплом. Искандер чувствовал, как пылают его щеки, и сияют глаза. Невозможно отвести взгляд от той, на кого еще утром даже украдкой боялся смотреть. Еще утром в целом мире не было никого, а теперь есть Вика! С ней можно вести себя обычно, но при этом быть лучше всех.

Кое-как отсмеявшись, перешли на старые сериалы:

— Я люблю «Как я встретил вашу маму».

— А я люблю «Друзей».

— А я люблю «…вашу маму», потому что там Барни учит Маршала врать.

— Я такого вообще не помню. Я еле первый сезон осилил.

— Это уже в четвертом, кажется.

— А научи меня тоже врать.

— Типа ты не умеешь? — и Вика задумалась, как лучше построить урок. Любое ученье лучше начинать с практики. — На самом деле все просто. Ну вот, соври что-нибудь. Маршал сорвал, что у него космический корабль. А что у тебя?

— Ну, допустим, у меня три руки, — ляпнул наобум Искандер.

— Я вижу только две, — сразу не поверила Вика, — куда делась третья?

Искандер долго морщил лоб:

— Блин, я завис… Короче, не знаю.

— Вот и Маршал быстро сдался. А ты отвлеки от первой лжи еще большим вымыслом. Скажи, что съедаешь руку на завтрак, а за ночь у тебя вырастает новая. Вот у меня, например, есть пони Памукель. Ее любят все на свете, но живет она со мной.

— Покажешь?

— Чтоб ее не наказали, она отлично шифруется, — на ходу сочиняла Вика, — ее никто не видит. Даже мой папа. Она маленькая и живет у меня под диваном. Правда, от нее много шерсти. Мама не успевает за ней убирать. Памукель часто ускакивает, и тогда мне очень плохо. Но когда надо срочно всем понравиться, и я не хочу быть обычным человеком (иногда это очень нужно), она прискакивает обратно и вселяется в меня!

— Ты и сейчас Памукель? — удивился Искандер.

— Нет, сейчас мне не надо притворяться. Сейчас я нормальная, — смутилась Вика, — твоя очередь втирать мне про космические корабли.

— А я тоже кое-кого вижу, — Искандер собрался с духом и перешел на заговорщический шепот, будто страшилку вздумал поведать, — ко мне ходит что-то вроде привидения, потому что человека в реальности уже нет.

— Играем! — Вика присела и захлопала в ладоши.

Искандер попытался накинуть на себя беззаботный вид, но слова выходили с трудом, как это случается, когда доверяешь самый лучший секрет:

— Ко мне, правда, ходит одно привидение. Оно ко мне давно ходит, с пятого класса.

Привидение

— В пятом классе на каникулах нам задали учить «Бородино». На тройку разрешили осилить половину. Но я повелся именно на пятерку из-за годовой оценки. И с первого дня каникул засел учить. И почти сразу поплохело. К вечеру поднялась температура. На следующий день конкретно свалился. Температура больше не падала. Вызвали скорую, но в больницу не повезли. Балёба отказалась, долго с ними ругалась. Сама меня лечила. Все нужное у нее было в холодильнике. Наматывала на ножницы вату, обливала йодом, просовывала мне в глотку и мазала гланды. В ее молодости не было никакого йода, и все до сих пор живы. Банки, понятно, ставила. При кашле они прикольно позвякивали на спине. Когда балёба наматывала на ножницы вату, намачивала спиртом, поджигала и ножницы полыхали, то она была похожа на сатану. Еще жарила на сковороде соль.

— И тоже заставляла есть? — ужаснулась Вика. Игра полностью ее поглотила.

— Нет, просто обкладывала меня старыми носками с горячей жареной солью. И очень удивлялась, если я терял сознание. Кричала, что я не хочу лечиться. Я много потел и стонал. Всю постель разворошил в горячке. К форточке зачем-то тянулся, просил распахнуть окна... Я ничего этого не помню. Просто как бы задыхался, как бы воздуха не хватало. И когда воздуха оставалось совсем мало, то приходил невысокий офицер в старом выгоревшем пальто. И тоже начинал издеваться.

— А что ему было нужно? — Вика ушам своим не поверила.

— Просто садился в углу и часами копался в моей голове. Деваться от него было некуда. Насквозь меня видел. Все про меня знал. Ругался, что я понапрасну учу чужие стихи. «Учить чужие стихи — для слабаков. Ничего нельзя делать по принуждению и за отметки. Если с первого класса двоечник, значит, не выходи из образа, живи не по правилам, иди до конца. Двоечник — судьба, а ее менять нельзя».

— А почему твоя бабушка его не выгнала? — с трудом сглотнула Вика.

— Так он же привидение. Таких не видно, но они чувствуются. Он как-то поинтересовался, готовят ли мне редьку с медом? Его родная бабушка, видите ли, так лечила, когда он тоже лежал. И на следующий день балёба притащила редьку, вырезала в ней дыру и влила туда мед. Дыра наполнилась соком. Она поила меня этим дерьмом, а он сидел в углу и ухмылялся. И улыбка такая, как будто от другого человека... А в последний раз он принес лимоны. Такие яркие и круглые! Один из них закатился под кровать. Я потянулся за ним. Балёба потом жаловалась, что я среди ночи грохнулся на пол, несколько раз очумело проорал «лимон» и опять отключился. У нас тогда не было круглосуточных магазинов. Под утро кто-то из соседей все же привез лимоны. Меня разбудили, я тут же все съел, даже почистить не успели.

— Жесть, — Вика уткнулась лицом в свои острые коленки, — вот они поиздевались над тобой! Особенно твоя бабушка. А с виду приятная. Но я бы не стала по ней скучать, если бы она умерла. Почему ты называешь ее балёбой? Звучит, как про боль.

— Я же раньше много букв не выговаривал. Учился называть ее ба-бу-лей, но у меня получалась «ба-лё-ба»... Потом вырос, а балёба осталась. И это привидение часто возвращалось. Меня все это напрягало. Ну знаешь, голоса в голове... Своих мыслей хватало. Но я все равно выздоровел после каникул. Понятно, никакая пятерка или даже тройка мне не светила. Влепили двояк. Я зашел на его страницу, то есть нашел его страницу в учебнике, и от злости закрасил глаза, подрисовал уши.  И он мне такой: «Мне имя Архистратига Небесных сил. Одно из первых тварных имен духовного мира. Одно из древнейших в истории имен. Первый после Бога, особливо близок к нему, потому могу говорить с ним на равных. А ты же кто такой, чтобы зачерчивать мне глаза и приделывать ослиные уши, паршивец эдакий?»

— Конечно, после таких нагрузок у любого кукуха поедет, — сочувствовала Вика, — одни ругают за то, что не выучил, другие — за то, что учишь... Училка по шапке не получила за издевательства над детьми? Нельзя задавать уроки на каникулы! На то они и каникулы, чтобы отдыхать, а не мучиться с длиннющими стихами, — и гордо добавила: — В нашей московской школе нам задавали только пять четверостиший из «Бородина»!

— У нас не московская школа. Наша школа всегда выкрутится. Скажут, что перед каникулами были выходные, а на выходные задавать можно, и вообще дети не развалятся.

— Блин, я тоже так хочу! — Вика с азартом участвовала в придуманной игре, несмотря на то что Искандера заметно трясло, — то есть я тоже не хочу учить ничьих стихов. Познакомишь с привидением? Ты же знаешь, я сумею понравиться, если захочу.

— Зато он никому не нравится. Очень токсичный. Но я его давно простил. Я его понял. Он хочет казаться хуже, чем есть на самом деле. Просто у него тоже куча комплексов, и он понтуется таким, чтобы невозможно было забыть, а для этого надо скрывать все свои достоинства. В итоге никто не понимает, с кем имеет дело.

— А ты типа понимаешь? Вот какой он на самом деле?

— Детское лицо, грустные глаза и жесткие губы.

— Как будто про себя говоришь, — заметила Вика.

Искандера это задело:

— Он такой, каким захочешь его увидеть. Вот тебе две внешности на выбор, — Искандер вытащил старенький телефон, провел по битому экрану и принялся медленно зачитывать: «Удлиненное бледное лицо. Открытый высокий лоб, чуть обрамленный колечками гладких мягких черных волос. Проницательные карие глаза. Прямой нос. Красиво очерченные губы и белые ровные зубы. Осанистый и гибкий в движениях, словно без костей. Красивые и нежные руки, но при этом очень сильно развитые мышцы. На спор гнет шомпола и делает из них узлы, как из веревок. Отличный наездник, знаток верховой езды, показывает чудеса джигитовки. Лихой гусар, в сражениях проявляется замечательно, но больно застенчивый и прикрывает это надменной холодностью»... А вот второй вариант: «Чернявый кучерявый лобастый уродец. Рахитичный неуклюжий карлик с большой головой и короткими кривыми ножками. Больше похож на чертенка. В движениях нет силы и ловкости. Тело трудно назвать натренированным. Сутулится и прихрамывает. Широкое скуластое лицо напоминает перевернутый землемерный циркуль. Кожа смугло-желтоватая и угрястая. Широко расставленные глаза навыкате. Большой вздернутый нос. Заливается хохотом, резким и неестественным. В повседневности угрюмый и нелюдимый. Ест все подряд, ходит к гадалкам и расстраивает чужие свадьбы».

— Кривоногого прожорливого чертенка — сразу нет. Выбираю красавчика гусара…

— Это один человек.

— Да ладно? — поразилась Вика.

— На самом деле он себя никому не выдает. Его только я вижу.

— Тоже под кроватью?

— Вот что ты там видишь? — вместо ответа кивнул на другую сторону озера.

Вика старательно всматривалась вдаль, но ничего, кроме окрашенных закатом неба и летящих облаков, не замечала.

— Там живет гора, — подсказал Искандер.

Вика снова сощурилась. Но горы по-прежнему не было.

— Какое у тебя хорошее зрение, —  Вика  попыталась сосредоточиться, собрав волосы на затылке. Покопалась в карманах, но резинку не нашла, и ее светлые пряди снова распустились по худеньким плечам.

— Гора есть, просто очень далеко. Отсюда не увидишь, но можно добраться до «царства гор», «в их котловине спрятан городок». — Искандер показал руки с двумя пальцами на манер двух пистолетов, направленных друг на друга.

— Это что, блин? Не переигрывай, — шутливо толкнула его.

— На языке глухонемых — Пятигорск. Там он живет и работает. То есть служит. Он как бы командир спецназа. Да, он не очень похож на писателя. Но знает все на свете и потому не поддается никакому влиянию, держится отдельно от всех. У него армейская внешность и летучая сотня добровольцев. Туда собран всякий сброд, то есть разные люди: казаки, татары, горцы... Партизанили, устраивали диверсии, дрались врукопашную.

— Ой, это давно же было, не надо, — недовольно протянула.

— Это было еще раньше. Это было всегда... Вообще, он жил в разных хороших местах. Но под конец переехал именно туда. Подал коменданту рапорт о болезни после долгой тяжелой дороги и получил разрешение на лечение минеральными водами. Снял домик по соседству с приятелями офицерами. Там веранда выходит в сад. В саду собраны почти все времена года. Весна заранее грустит, а лето торопится, и можно приходить без приглашения в любое время, кроме скучной зимы.

— Пятигорск — это же совсем не здесь, — насупила брови Вика, — это Кавказ. Я точно помню, у меня пятерка по географии, — и передернула плечами от озноба. — Слушай, я подмерзла, давай потом доиграем. Ты классно начал, но тебе еще потренироваться, а то заговариваешься малость. — Кажется, ей надоело, непоседа давно набралась впечатлений.

Искандер опомнился и огляделся кругом. Пляж опустел и словно опечалился. Вечер просиял, и никому на свете его было не удержать.

Они поднялись и побрели назад к дому, по пути задержавшись возле лохматой ивы, по-прежнему стерегущей их общий секретик.

Когда вышли на свою улицу, на углу возле магазина увидели несколько ребят. Среди них выделялся самый рослый и мордастый, похожий на здоровенную грушу из-за темно-красного худяка и светлых шортов, демонстрирующих накаченные загорелые ноги. Все крупицы счастья, которые Искандер бережно насобирал на пляже, тут же развеялись. Он угадал бы эту фигуру с закрытыми глазами. За годы учебы выучил каждую его черточку или повадку. Хватит одной нахальной дерзкой губы, чтобы в памяти тут же дорисовать весь образ. За лето еще больше наел щек! Наверно, родители повезли на заграничный курорт, швед­ский стол и все дела... Но эти шорты вообще не в тему! Искусственно продлевает себе лето. После моря трудно избавиться от жарких привычек, свыкнуться с будущими холодами. Типа плевать, что скоро температура ниже нуля, зато внутри меня живут субтропики. Назло маме отморожу себе яйца! Странно, на озеро не пошли. Но зачем кому-то местная лужа, если было свое Средиземное море...

Искандер с тревогой ожидал, заметят или нет? Но после приятных покупок (газировки и мороженого) компашка казалась слишком довольной и расслабленной, чтобы вышаривать глазами новую жертву и щемить ее по углам. Судя по активной жестикуляции, как обычно над кем-то смеялись и постепенно удалялись в закат, на фоне которого вырисовались их жуткие новостройки. Оттуда эти чужаки и пришли. Искандер не представлял, как там живут. Наверно, кто-то переиграл в SimCity. Там тоже можно создавать город и делить его на зоны. Балёба часто вспоминала, что раньше улицы и дворы были сквозными. Но потом кто-то уехал, а кто-то умер, все развалилось, и ничего не осталось. И теперь заборы и кодовые замки. В окна нижних этажей не заглядывало ни солнце днем, ни луна ночью, а только вечная тень от других домов. И обитатели многоэтажного гетто все дни проводили в сумерках, будто в тюремном дворе. И не было чего-то стороннего или просто прогулочного: газонов, тротуаров, деревьев, открытой воды. Единственная точка притяжения — озеро, куда жители тянулись как на водопой. Но этот местный оазис принадлежал только Искандеру, хотя об этом никто не знал. Озеро принадлежало ему по праву, ведь в его окно стучалась раскидистая яблоня, а не пялилась глухая стена дома напротив. Но каждый год унылые «спальники» простирались все дальше, наступали на частный сектор, спрессовывали чистое пространство. Через несколько лет эти бетонные исполины окончательно поглотят и самого Искандера, и его улицу, которая одна за всех роднила с жизнью.

Вика заметила, что Искандер приуныл:

— Ты чего?

— Да нет, ничего... Просто в школу вообще не тянет.

Мой Мишель

На той стороне живет гора. Можно переплыть озеро, но до горы все равно не добраться. Отсюда не увидишь, но она все же есть. Чтобы ее увидеть, нужно просто закрыть глаза и плыть, пока наконец не покажетсяFE. Городок плохенький и мало застроенный. Измеряется собственными шагами по двум десяткам прихотливо прорезанных улиц в разных направлениях. В раннюю холодную весну там бродят пыльные ветры, а под серым небом мучительно зацветают сады. Экипажа своего почти ни у кого нет, а биржевых дрожек в городе всего три-четыре. И все же FE чистенький и даже красивый. Между одноэтажными деревянными домами солидно выдвигаются казенные постройки: каменные ванны, галереи, казино, гостиницы... В центре рядом с минеральными источниками тенистый бульвар. Он заканчивается полукругом, и там скрытая ото всех беседка для влюбленных. А по вечерам играет музыка. В курортный сезон публика, до полутора тысяч семей, съезжается на воды и становится водяным обществом. И тогда жизнь очень веселая и привольная, и нравы очень просты.

И все его знают. Когда гуляет по бульвару или возле источников, предшествует шепот: «Вот он идет!» И все сторонятся, умолкают, прислушиваются к каждому звуку его речи. Он возбуждает любопытство и легко заводит знакомства, пусть и старается этого не делать. Он душа компаний, и его трудно застать одного без гостей. Разве что рано поутру. Нужно поторапливаться, пока еще не уехал или к нему не пришли друзья.

И пока город спит, от Цветника, источников и ванных зданий можно подняться по Нагорной улице к краю города, к самой подошве зеленого Машука. Здесь почти до кровли, особенно в грозу, спускаются облака. А внизу остается река, и весь город у твоих ног. За высоким забором скромная усадьба. Открываешь тяжелую калитку, и справа большой дом. Он без надобности. Нужен тот, что сдается внаем. Посреди двора приземистый флигелек с камышовой кровлей. Наружные стены обмазаны глиной и выбелены известью. Ставни открыты, значит, проснулись. С правого боку деревянные сени. Прихожая с маленькой буфетной. На столике дорожный самовар и чашки на подносе. В посудном шкафчике домотканое полотенце с вышитыми гербом и надписью: «Sors mea Iesus»¹.

В приемной стол, два стула, колясочный сундук, деревянная шкатулка для бумаг. Стены вместо обоев оклеены простой бумагой. На них две акварели и большая литография со сценами из кавказской жизни. Полы окрашены охрой, двери и окна — синеватой масляной краской, а мебель темная, под цвет дерева. Здесь обитают слуги, но сейчас никого нет. Наверно, хлопочут на кухне в подвале и в конюшне готовят красавца Черкеса к утренней прогулке.

Дальше гостиная в искрасна-розовых стенах с балконом в сад. Она же столовая. Складной обеденный стол. В простенке между окнами ясеневый ломберный стол, а над ним единственное во всей квартире зеркало. Направо в углу печь. Диванчик покрыт войлочным ковром. Вся квартира щедро убрана коврами. Они избавляли обстановку от общей бедности. Балёба тоже так делала в каждой комнате над кроватью. Но здесь ковер над диваном украшен дорогим кавказским оружием.

Кавалерийский пистолет черкесской работы в серебряной оправе с золотой насечкой...

Рукоять кинжала из слоновой кости. Клинок обоюдоострый со скошенными лезвиями, с ребром посередине, со сквозным круглым отверстием у основания. На клинке два золоченых клейма дагестанского мастера. Ножны деревянные, покрытые зеленым бархатом, с обратной стороны — красной тонкой кожей. Таким кинжалом хорошо отбиваться, например, от трех горцев около озера между Пятигорском и Георгиевским управлением, а потом ускакать благодаря прево­с­ходству коня...

Шашка в серебряной оправе. На клинке всадник с шашкой, птица на ветке, человеческие головы в венцах, мусульманские звезда и полумесяц. Над всадником «грузинская» надпись. На устье имя хозяина, роза и герб. Герб — рыцар­ский шлем с короной над щитом и две ветви по сторонам, на щите инициалы «М.Л.».

Все здесь обычно и просто, жизнь протекает тихо и спокойно. Бывает, спит подолгу и прямо с постели садится за чай. Но сегодня успел взять ванну и давно уже на ногах. В кашемировом восточном халате пьет из чашки на балконе. Можно спуститься и полежать на траве в тени акаций и сирени. По утрам неохотно принимает гостей, но не гонит. Глаза томные и расслабленные. В раздумьях рассеянно бродит по дому в мягких чувяках и никого не видит. Да и нет никого. Возвращается в спальню. Узкая длинная кровать на шести ножках с большим пестрым одеялом, печь и четыре стула. В шкафу темная черкеска, вверх шерстью калмыцкая шуба из жеребячьих шкур, белый коленкоровый бешмет и много чего еще, что после него, как и кавказское оружие на коврах, разбредется по друзьям и родне, а затем выйдет из употребления, потеряет название и осядет в фондах музеев. А пока на шкафу висят летняя белая фуражка и поношенный сюртук с красными обшлагами и высоким стоячим воротником. Фронтовая бравада перед столичными офицерами, превосходство над их штабными мундирами.

Днем спальня — кабинет. Садится в кожаное кресло за большой стол перед открытым окном. Ветки цветущей черешни заглядывают в комнату, наполняют благоуханием, и ветер порошит стол белыми лепестками. А когда Мишель тянется к дереву, оно щедро усыпается фруктами, будто знает, что лето для него последнее. Он срывает и лакомится, пуляет косточку обратно в росистый сад, снова встает... Пока прохаживается из угла в угол, не обращая ни на что внимания, тоже можно угощаться черешней, сидеть на краю стола, выдвигать ящичек за медное колечко, рассматривать шахматного коня, английские книги и почти пустые листы (всего по паре строк), зато множество изгрызенных перьев и изломанных карандашей. Оплывшая с вечера свеча в низком подсвечнике и образ Богоматери.

— Мишель, вы сильно верите? У нас теперь тоже всем положено быть верующими.

Мишель с удовольствием отвлекается. Ему надоело портить перья и карандаши:

— Видишь ли, Саша, я офицер и потому не слишком благочестивый. Но с набожной бабушкой в детстве мы часто посещали храмы и монастыри.

— А где же тогда другие иконы?

— Должно быть, в дорожном сундуке. Я не торопился тотчас по приезду их вынуть и поставить на нужное место.

И правда, в открытом сундуке поверх стопки белья в нательную рубаху завернуты еще образа Архистратига Михаила, Иоанна Воина и Николая Чудо­творца.

— Можно молиться всем святым, а все равно никого не спасти. Этот образ на столе — от матери, еще до того, как я стал раздираемой добычей, — и горько усмехнулся, — вы, верно, наслышаны об истории моей матери, будто это целый роман, а отец оказался игрок и пьяница…

Порой Мишель вспоминал вещи печальные, и впору заливаться слезами, однако сам он оставался сухим и отстраненным. И можно попробовать попенять ему за это:

— Вот иногда кажется, что многие страдают больше, чем живут на свете. При этом особенных утрат не терпели. Откуда такая мрачность и безнадежность во всем, что только есть? С самого детства воображаете себе разные переживания, упиваетесь сиротством...

Да, маменька ваша померла вскоре после родов. Но вы ее и не помните. Отца вашего выгнали, и он тоже умер. Но богатая бабушка души не чаяла. Жила для вас одного и сполна возместила родительскую ласку. Ни в чем не знали нужды. Вам выписали из Москвы маленького оленя и лося. Зимой на горке вся дворня катала вас. Всю жизнь носили на руках. Все ходили кругом да около Мишыньки. Оно и понятно, вы лучше всех! В детской диванчик и кресло обиты желтым шелком. И стены тоже желтые, отчего в солнечный день вся комната светилась, как фонарик. Пол покрыли сукном, и вы рисовали на нем цветными мелками… А мы жили в бараке. И я не помню игрушек каких-то... Хотя нет, был танк из двух досок и гвоздь вместо дула. Вы сын страданья, а мне не дают забыть, что я сын от насильника. Не люблю вспоминать, потому что ничего не помню. Но мне все равно не дают забыть, особенно когда устраиваю нервный день седых волос... Папа над мамой издевался. Они дрались стульями и обливались кипятком. И меня точно не хотели, но их уговорили жить вместе. Надо было жить, вот и жили. Когда я родился, они уже на мне отрывались. Ночью пьяная мама могла подкрасться и руками всем весом надавить на лицо. Наутро ничего не помнила. Они друг друга стоили. В табачном дыму на кухне рядом с этими алкашами я мечтал, что моя мама — Юлия Высоцкая по телевизору. Готовит завтрак, говорит со мной, а не болтает сама с собой, как все думают. Один раз папа запустил в маму табуреткой. Все было разбито. Он ее все-таки убил. Его посадили, и он тоже потом умер... Меня забрала балёба. А ей деваться некуда — что люди скажут. Но я ей был нужен больше, чем она мне. Жизнь скучная, когда не на кого жаловаться. Она тоже обзывалась и давала подзатыльники, если я чего-то не понимал. А я много чего не понимал. Я тогда еще не научился говорить. Мне же передались сволочные гены. Лишь одним порядочным наградили — громким именем. Но оно само по себе ничего не значит. Чем затейливее родители называют ребенка, тем безутешнее и незавиднее его судьба. Имя не сулит ни славы, ни почестей, ни богатства. Никакое имя не спасет от злого рока, будь вы трижды тезкой Александра Македонского или Архистратига Небесных сил...

Мишель, откинувшись на спинку кресла, смотрел ядовито, с вызовом:

— Саша, до сих пор имеешь глупость сравнивать нас и говорить, что с тобой обошлись гораздо хуже, следовательно, имеешь больше права на жалобы. Утверждаешь, что я лучше всех. Одного тебе не понять, маленький черт, Искандер Двурогий, что с таким воспитанием, как у меня, я должен был стать хуже всех! И непременно стал бы... Меня не любили, а душили любовью. И сам я не научился любить. Я услаждался деланием зла. Нарочно ломал кусты и обрывал лучшие цветы в саду, давил несчастную муху, сбивал камнем курицу, тиранил домашних... Это было какое-то демоническое сладострастие. Бог знает, какое направление принял бы мой характер, если бы в детстве не пришла на помощь болезнь, хотя уже родился недоношенным с уродствами туловища, рук и ног. Меня спасли от смерти, но тяжелый недуг имел важные следствия и оставил в совершенном расслаблении. Не мог ходить или даже приподнять ложки. Три года не вставал с постели. Мне однажды, вот так же, как тебе, приснился живописный незнакомец, воображаемый предок... Глаз с меня не сводил. Ни одна потаенная мысль не ускользала от него. Словно у него было на меня право. Он знал силу своего взгляда, и ему нравилось этим мучить. Время от времени приносил мне желтые плоды... Он мне в память настолько врезался, что потом я намалевал углем al fresco в доме своего приятеля. Начертил на стене портрет в средневековом испанском костюме, с испанской бородкой, широким кружевным воротником и с цепью ордена Золотого Руна вокруг шеи… Я лишился возможности развлекаться, как другие дети.  Я вызывал у сверстников лишь пренебрежение. И начал искать забавы в самом себе. Воображение, знаешь ли, с лихвой заменяет игрушки. Едва умел ходить и предпочитал еще ползать, но уже имел склонность произносить слова в рифму, хотя меня к тому никто не приучал. Мне мои недостатки преодолеть не удалось. Но изначальная кривизна ног не помешала садиться на лошадь. Не пренебрегай способностями, не употребляй их на что-то бесполезное, вот как ты сейчас вздумал выписывать мне чужой счет.

— Я не одарен никакими способностями, — едва сдерживаешься, но слезы сами наворачиваются, — меня не водили по кружкам, потому что «стакой поганой наследственностью ничего не поделаешь и никого не перевоспитаешь». Но назло балёбе научился говорить. До сих пор мало разговариваю, но внутри себя говорю хорошо. И если не у доски, то тоже умею объяснять. Я раньше думал, чтовсехна свете бьют. Но потом пошел в школу и увидел, что детей можно не бить. Я бывал иногда в таких гостях, где мамы целовали своих детей в щечку, звали кушать, говорили «милый», «люблю», «как дела». Я думал, так не бывает... Иногда хочется, чтобы вообще никого не было. Нет, пусть все будут, но только не моими родителями или знакомыми. Вот бы самим выбирать себе родственников! Я бы выбрал тебя, Мишель. И я бы придумал герб нашему роду. Да, у меня тоже будет свой герб, — обещаешь себе и концом одеяла утираешь глаза.

— Никого не ищите. Лучший ваш родственник — это вы сами, — доносится сквозь сон как утешение, — найдите точку опоры — собственную душу.

Випапа

Первого сентября Искандер в школу не пошел. Все равно весь год туда ходить, значит, первый день можно пропустить. Правда, потом к этому дню прибавятся еще прогулы. Но балёба в этот раз махнула рукой. Раньше пилила, что каждый год устраивает ей седые волосы. Когда уже бестолочь за ум возьмется? Вечно силком туда тащить? Хотя седые волосы под хной прекрасно устраивались на ее голове без всякой помощи.

У балёбы кнопочный телефон, и ни в каких школьных чатах она не состояла, там властные неработающие бабы на подарки учителям собирают. Благо, стабильный интернет провела после того, как школа пригрозила опекой — ребенок изолирован и совсем не учится. Но Искандер все равно не учился. В отсутствие балёбы играл в SimCity и бесплатно смотрел старые сериалы на пиратских ресурсах.

А балёба не скинулась на общий букет Ирине Аллегровне (на самом деле Ирине Олеговне, но кто-то из родителей однажды скаламбурил или просто оговорился, с тех пор и осталось). А вот родители Вики на цветы сдали. Утром Искандер наблюдал в окно, как в сторону школы тянутся дети, со всей улицы их немного, но все же... И тетя Таня вела на линейку Вику, нарядную и воодушевленную, почти вприпрыжку, словно на розовом пони.

Искандер полдня ее прождал. На озеро один спускался. С секретиком все в порядке, нетронутый под защитой ивы. Она надежно оберегает. Деревьям можно доверять. Раньше Искандер прятался под ее широкими тяжелыми ветками и представлял себя кем угодно. И дождь никогда не проникал сквозь густую мелкую листву.

После обеда фортепиано из Викиного окна так и не заиграло. Как хвалилась тетя Таня, на каникулах ее дочка не только вспоминала старые произведения, но и расширяла репертуар, заранее разучивала программу будущего класса музыкальной школы. Искандер мало что понимал в ее учебе, но обычно по этим звукам определял, дома ли подруга и все ли у нее хорошо. Если часто прерывалась, нехотя и в то же время с нажимом проигрывала трудные места, отвлекалась на какие-то попсовые мотивчики, или вовсе надолго замолкала — значит, не идет... Наверно, скучала по московской жизни, или поругалась с родителями, или Памукель ускакала в свой немецкий зоопарк. А иногда Вику за уши было не оторвать, занималась в удовольствие. Музыка доносилась легко и свободно, без надоевших повторов и досадных заминок. И в подкорке жителей улицы, невольных слушателей, как на магнитную ленту записывались прелюдии, фуги, сонаты...

После очередной прогулки на озеро Искандер на обратном пути все же за­скочил к соседям. Оказалось, тетя Таня давно вернулась и теперь убиралась на веранде. Вика же после линейки отправилась с классом в кино. Наверно, скоро придет. Разрешили подождать. В их зале то самое фортепиано — источник Викиной музыки. На подставке сборник концертных пьес. Незнакомые имена: Лихнер, Данхилл, Шитте, Сибелиус, Роули, Кюи... Как шифровальные ключи к неизведанному и недоступному миру. От нечего делать Искандер заглянул под диван на высоких ножках. Никакого стойла для пони или самого пони. Только пыль и шерсть. Может, и вправду ускакала.

За этим делом Искандера застал Викин папа:

— Искандер! Эй, Санек, ты чего? — оттягивая тельник, весело окликнул его. — Вику ищешь, что ль?

— Кошку хотел погладить, — поднимаясь, больно ударился головой о край дивана.

— Да ты не трожь ее, — предупредил дядя Витя, — не успели привезти, уже местную паршу подцепила. Стригущий лишай сцапал ей полголовы. Теперь похожа на недоегипетского сфинкса. Татьяна зеленкой мажет и таблетками пичкает. Щемится где-нибудь от обиды. Может, на чердаке. Пойдем, кстати, покажу кое-чего...

Искандер проследовал за ним по скрипучей лестнице под крышу. У них полы тоже всюду неровные, то в горочку идешь, то слегка скатываешься. И сверху течет. Но Викин папа толковый и рукастый, постепенно все сделает. Дом вроде такой же, а живут по-другому. И тоже ругаются, но иначе, без злобы. После ссор никому не обидно. Никто соседям не жалуется, не пьет корвалол, не закрашивает хной волосы и не грозит интернатом для детей со сложной судьбой. Быстро забывают и мирятся. Искандер попросился бы в такую семью. Очень нравился Викин папа. Даже больше, чем сама Вика. Язык не поворачивался называть его дядей Витей, потому что дядя — это всегда чужой папа, а он — Викин папа! Випапа! Кажется, он вообще никогда не кричал. Иногда матерился, чем возмущал женщин, но на самом деле все они его любили. Искандеру с ранних лет не на кого равняться, не с кого брать пример. Балёба общалась, то есть выясняла отношения со своими ровесницами, с которыми варилась в одном поликлиническом котле, а там анализы, уколы, свары... Конечно, у заклятых подружек имелись взрослые сыновья, но им дела нет до чужого внука. Зато дядя Витя всегда здоровался за руку, как с равным. И пусть дежурно, но интересовался: «Ну что, Санек, все путем?»

У Искандера среди знакомых не было таких четких мужиков в тельниках. Дядя Витя когда-то служил на Северном флоте. После речного училища мотористом проходил практику на Волге. На танкере-сухогрузе возил песок и щебенку. Однажды даже арбузы из Астрахани вез. И так за рейс налопался задарма, что теперь смотреть на них не может!

Женился на тете Тане, медсестре из ведомственной поликлиники. Получили квартиру с видом на Керченский пролив. Потом судостроительный завод за­крыли. Все продали и уехали зачем-то в Москву, а не к матери на Волгу. И до сих пор слегка южный моряцкий говорок, несмываемый никакой столичной жизнью. И в любую погоду из-под расстегнутого ворота рубашки выглядывал полосатый треугольник. И навечно синий якорек между указательным и большим пальцами. При ходьбе широко расставлял ноги, будто везде ему палуба! «Моряк вразвалочку сошел на берег», — часто насвистывал дядя Витя. Когда сошел на берег, стал торговать китайским ширпотребом. Пульты, ножички, ремешки, радиоприемники... Один его знакомец разбирался в нумизматике. С закрытыми глазами подлинник от новодела отличал. От него и нахватался малость, тоже заинтересовался. И на блошке арендовали аквариум — стеклянный ларек.

Да, у дяди Вити много классных историй из прошлого. А на чердаке, который называл своей капитанской рубкой или адмиральским салоном, коллекции старинных предметов, остатки этой самой антикварной лавки...

Лавка древностей

Глаза разбегались от обилия разных предметов. С толстенных балок на ржавых цепях свешивались керосиновые фонари, переделанные под электролампочки. Под ногами корабельные маты, то есть коврики, сплетенные ловкими матросскими руками из обрывков канатов. Навалены бочонки для питьевой воды и речной якорь, неизвестно каким образом и для какой цели сюда приволоченные. Из приоткрытой крышки рундука выглядывала тельняшка. На тумбе прочно привинчен болтами компас из ходовой рубки. На штурманском столике ручка от машинного телеграфа. На косо прибитом ковре висела часть коллекции — оружие. На другой стороне конские подковы. Еще небольшой бензогенератор, дающий электроэнергию на случай аварийной ситуации с клотика судна. Единственное окно замещал врезанный в стену иллюминатор с толстенным противоштормовым стеклом и заслонкой на задрайках. Дверь в этот «музей всего на свете» тоже необычная — клинкетная, от небольшого катера-буксира. Про это все Искандер узнавал от дяди Вити, осторожно следуя за ним, боясь ненароком обо что-нибудь удариться или уколоться. Уже через минуту порвались брюки.

— Не горюй, матрос! В море и не такое случается, — легкомысленно утешил дядя Витя, открыв ключом стеклянную дверцу шкафа, в котором хранились фарфор, каски, бронзовые канделябры и жирандоли.

На полках загадочно поблескивали самовары разных объемов, простые и изящные, в форме репки или с высокой тульей, с клеймами...

— Самовары раньше хорошо шли! — вздыхал дядя Витя. — Особенно у иностранцев и новых русских. Мы ездили по глухим местам, искали, чистили, лудили... Лудили — не в смысле обманывали. Мы давали гарантию на «кузовные работы». От пятнадцати до тридцати тысяч поднимали за штуку. А трактирные (до десяти литров) вообще за семьдесят косарей толкали. Но бывают и меньше. Например, «тет-а-тет» с двумя краниками, чтобы чай вдвоем пить. А если хочется чаю в одно лицо, пожалуйста — солитер, «эгоист», — и показал на миниатюрный самовар, похожий на круглый бочонок, — он для походов, путешественнику в дороге умыться и побриться. Но по сравнению с трактирными их труднее реставрировать. В некоторых местах толщина стенки не больше миллиметра. Одно неверное движение, и можно повредить корпус.

— У Лермонтова был такой же, — вспомнил Искандер, и глаза его загорелись.

А пацан-то в теме! Обычно двух слов связать не мог. Больше отмалчивался и глаза прятал. За Викой хвостом ходит. Поначалу даже старались не привечать его в доме, чтобы от дочки отвадить. Но вроде безобидный заморыш. Да и жаль его с такой-то бабкой. Доброе слово и кошке приятно. Когда речь заходила о чем-то по-настоящему интересном, тот ободрялся и становился хоть сколько-нибудь похожим на обычного любопытного ребенка, а не на карлика со взрослым унылым лицом. Дядя Витя доверительно похлопал его по спине и подвел к ковру, увешанному оружием, совсем как на квартире Мишеля:

— Раньше на Кавказе обычай был. Только офицеры устраивались на квартире, к ним являлся торговец коврами. Развешивал товар по стенам, стелил на полу... Все бесплатно. И еще упрашивал не стесняться ходить по ним как можно больше.

— Чем ниже ворс, тем дороже. Рассчитывал, что офицеры все равно купят хотя бы один. И они покупали, чтобы вешать оружие, — подхватил Искандер.

Дядя Витя снова одобрительно покачал головой. Опытный коллекционер нашел родственную душу в тщедушном соседском щегле, но смышленом несмотря ни на что:

— Если бы я теперь торговал, то сделал бы тебя своим компаньоном. Мой приятель, с которым начинал, и по оружию спец был... Черный копатель по «древностям». Привозил обломки клинков, кинжалов, подковы, ухнали, обрывки обмундирования, пуговицы... Все это уже не имеет военного значения. Только историческая ценность. Все быльем поросло. Брошенное и копаное, задешево собранное и приваренное, — дядя Витя снял с ковра шашку в деревянных, обтянутых кожей ножнах, — раньше казаков на войну всей станицей собирали. Казак, как и горец, до шестидесяти считался воином и обязан был иметь оружие. Главное — конь и шашка. Коня в чистом поле отловить можно. А вот хорошую шашку еще поискать надо. И если казак бедный, он снимал с кадушки обруч, выпрямлял и затачивал, ставил ручку. Получалась вот такая шашка! — и в азарте крутанул самодельной шашкой, Искандеру даже пришлось посторониться, — бедный казак шашку заматывал в холстину. Эти ножны неродные, я их отдельно доставал. Да, не самое изящное изделие, но вообще штатное холодное оружие должно выглядеть сурово и просто. В бою украшения не нужны. Но состоятельные офицеры, вроде Дениса Давыдова или того же Лермонтова, могли себе позволить оружие дагестанского мастера, отделанное серебром и золотом. Кавказское оружие всегда ценилось. У них было развитое производство. Клинки из качественной стали, они легче, чем у штатных шашек русской армии, — Випапа переходил от одного оружия к другому, — турецкий ятаган. Среднее между саблей и шашкой. Но если от колющей сабли или рубящей шашки можно увернуться или отделаться легким ранением, например, удар пришелся по чешуе кавалерийского эполета, то ятаган однозначно перерубал человека! Коварное восточное оружие! Клеймо ятагана — мусульманский полумесяц со звездами... А вот абордажный клинок со львом на прорезной гарде. Принадлежал офицеру британ­ского флота... А вот еще короткая пехотная сабля гренадера Наполеоновской армии... А это дворянская камзольная шпага восемнадцатого века, — показал тонкую короткую шпагу с узким лезвием, любуясь отточенностью ее формы и совершенством линий, — Санек, хоть раз дрался на шпагах? В моем детстве драться на шпагах было обычным делом.

Искандер не очень поверил. Не такой уж он и старый, чтобы драться на шпагах.

— Вы жертвы «Икс бокса», — дядя Витя словно прочитали его мысли, — а мы запросто прыгали с крыши гаража. Только коней рядом не было. И если нет шпаги, значит, надо было ее придумать. То есть сделать. Из чего хочешь. Даже лыжная палка сгодится. Не бойся, возьми! Это не боевое оружие. Это символ дворянской чести. Дрались на дуэлях. Она защитит твое имя и достоинство. Только берешься за рукоять, и шпага становится продолжением руки, — и как бы между прочим, мельком глянув на Искандера, продолжил, — я до седьмого класса тоже в таких знатных лошпедах ходил, мама дорогая! Самое дно, если ты понимаешь. Гнобили меня — просто жуть! В школу собирался, как на каторгу. Но в одно лето я заметно раскабанел. В деревне у бабушки таскал полные ведра. С дедом на сенокос ездил. Случайно познакомился с девчонкой, которая как раз переходила в нашу школу. Она не знала про меня в классе. Я же ей про себя так расписал! И что отличник, что куча друзей у меня, все меня любят, и со мной не пропадешь. Это было самое счастливое лето, до сих пор все помню... И после каникул в первый же день меня постарались вернуть с небес на землю. Что-то ляпнули, не помню уже, но вообще по-всякому обзывались. И я вдруг решил, что если сейчас не сожму всю волю в кулак, то все потеряю. Девчонку уведут, и сам в ее глазах потеряюсь, и не будем мы вместе. И все, что за лето себе надумал, и само лето, и эта девчонка — все мое внезапное счастье исчезнет. И с таким отчаянием, почти зажмурившись, выпалил своим обидчикам: «А вы-то мне-то здесь и ни при чем!» Я сам не понял, что сказал, мысли от страха спутались, голос дрожал... Они заржали, но связываться не стали. Наверно, я на психа был похож. Ну, и как уже сказал, за лето на голову всех обогнал. Короче, я себя тогда отстоял. Но пошел дальше — в секцию бокса. Потому что это была не последняя проверка на вшивость. По-разному провоцировали. И в туалете всем скопом пытались в унитаз головой обмакнуть. И зимой в сугробе заживо закопать... Чтобы завоевать авторитет, одни кулаки не помогут. Бывает с виду такой держиморда, а при каждой полундре ссытся под себя. Надо уметь отвечать за базар, быть убедительным для непонятливых и вовремя осаживать борзых. Чтобы сто раз подумали, прежде чем соваться. Нужна сила духа. Мне ее не хватало. Но она вырабатывалась опять же «через не могу». И спустя год вся школа хрипела у меня под ногами. Даже старшаки побаивались. И главные злодеи стали моими друзьями. А те злодеи, что пожиже, ходили у меня в шестерках. Ведь на самом деле все школьные тираны — от большой неуверенности. Они заранее кошмарят, чтобы другие боялись...

Искандер слушал с опущенной головой и затаенным дыханием. Ни разу не перебил. Он где-то слышал, что лучшие психологи — торговцы. Дядя Витя не только знал цену редким вещам, но и понимал, что у собеседника за душой. Вот бы вырасти таким же сильным и уверенным! Может, тоже пойти ведра балёбе натаскать? Много ли успею, чтоб до завтра подкачаться? Или тоже на борьбу записаться?

«Саша, звучит как сказочка для лузеров, — шептал Мишель, — твои злодеи сами ходят на эти тренировки. Тебя и там станут заедать. Везде одно и то же. Сильный душой, я был силен и физически. Часто любил выказывать свою силу. Раз, после езды в манеже, будучи еще новичком, подстрекаемый старыми юнкерами, чтоб показать свое знание в езде, силу и смелость, я сел на молодую лошадь, еще не выезженную, которая начала беситься и вертеться около других лошадей, находившихся в манеже. Одна из них ударила меня в правую ногу ниже колена и тем расшибла ее до кости. Я долго лежал в лазарете. Кость дурно срастили. Нога осталась деформированной, от чего я на всю жизнь захромал...».

— А та девочка? Она теперь тетя Таня? — робко поинтересовался Искандер.

— Да нет же, — засмеялся Випапа, — я, честно говоря, не помню ее имя. День принятия присяги в Кронштадте помню. Фамилию министра обороны, который подписал приказ об увольнении в запас, тоже все никак не забуду. А вот ее забыл... Ну, наверно, потому что я ее в итоге добился. Она тогда при мне осталась. Много лет прошло. Почти как сама жизнь. И разное случалось. Бывало очень тяжело, и веры никакой, особенно в себя. А вот тот школьный аттракцион невиданной смелости, как чудо какое-то! Я всегда понимаю, что сколько бы злодеев меня ни прессовало, но много зависит от меня! Это как с кортиком  — в бою последний аргумент, когда жизнь на волоске, пули закончились, и шпагу из рук выбили... Раньше кортик использовали как абордажное оружие. Драться саблей или шпагой на корабле из дерева, сам понимаешь, проблема. А кортик удобно применять в схватках на ограниченном пространстве, на палубе или в каюте, — он обратился к кортику с пожелтевшей костяной ручкой и позолоченным прибором ножен. Нажал на кнопочку и вытащил легкий хромированный клинок с тонким коротким лезвием, — кортик ВМФ 1953 года, «сталинский» кортик... Но потом огнестрельное все же вытеснило холодное. И в дуэлях шпага уступила пистолетам, — дядя Витя дал ему в руки большой тяжелый пистолет с деревянной ручкой, — а это капсюльный пистолет немецкого оружейника Иоганна Кухенройтера. Из подобного застрелили твоего поручика Лермонтова. Капсюль — медный колпачок с воспламенителем внутри, он надевается на брандтрубку. Курок взводился, нажимали спусковой крючок, курок опускался на капсюль, и тот взрывался. Огонь по брандтрубке проникал в ствол и поджигал заряд. Это оружие почти не давало осечек и работало в любую погоду, порох всегда оставался сухим, — потом перешел на шлемы, — румынская каска. Каска японского морпеха. К подшлемнику прикреплены две тесьмы, чтобы носить на спине... Французская Адриана. Металлический гребень на куполе прикрывает вентиляционное отверстие... Похожая на Адриану русская каска Сольберг. Производилась на финском предприятии Сольберга, когда Финляндия еще была частью России...

Дядя Витя разрешил Искандеру примерить Сольберг, застегнув под подбородком кожаный ремень с квадратной пряжкой. Пока Искандер смотрел на себя в зеркале, он сорвал старые газеты с картин на стенах. И газеты, словно поздние осенние листья, прошелестели вниз. С небольших картин глядели суровые мрачные лики. Портретами оказались иконы Сергия Радонежского, святых Бориса и Глеба, еще какие-то... В них отсутствовали яркие праздничные краски, все на полутонах, но были выразительные глаза, шелковистые волосы и бороды, изящные позы и узорчатые одежды. На фонах лесные полянки с овражками и холмами, поросшие золотыми деревьями, травами и цветами, со множеством зверей и птиц, с извилистыми серебристыми реками. Сияние и чистота. Плотность и звучность. Покой и защита.

— У верующих обычно все ценное, даже на картонках. «Радуйся, како и от икон твоих подастся благодать Божия взирающим на них с верою», — исполнил на манер православных батюшек дядя Витя (и не сказать, что хуже пропел), — но на рынке больше всего ценятся старообрядческие иконы. Самые дорогие — ковчежные. Иконы до шестнадцатого века в музеях и частных коллекциях. С трудом можно добыть семнадцатый век. Легче всего — восемнадцатый и девятнадцатый.

— А какие иконы были у Лермонтова? — Искандер снял каску и вернул хозяину.

Дяде Вите нравилось отвечать на его вопросы, пусть и однообразные, все вокруг да около: что было и чего не было у Лермонтова в личных вещах. Наверно, реферат собирается писать.

— Судя по его стихам, в наше время он, наверно, был бы атеистом. А так как он человек прежде всего военный, точно иконы небесных покровителей воинов. Николай Чудотворец, Иоанн Воин, Архистратиг Михаил... Он все это время говорил-говорил и внезапно иссяк. — Мода на редкости меняется. Сейчас интерес к антиквариату падает. Мало кто в теме. Даже тот мой приятель, с которым вместе начинали, умер от алкашки. Бывало, палаш принесет задарма — на бутылку не хватает... Нажиться на чем-то становится трудно. Когда переезжали, я почти все задешево продал, лишь бы избавиться. Ты видишь остатки. Все это только было. Прошлое никому не нужно. Прошлое — дорогое удовольствие. И зачем это прошлое, когда на наших глазах каждый день творится история...

Искандер отлично понимал. Пусть не умом, но сердцем. Взрослые столько всего знают и умеют! Но ничто не удерживает их на свете. Как будет жаль, когда дядя Витя умрет. Ведь уйдут все его вещи, вернее, знание и память об этих вещах. Пока он говорит о них, они живые.

— Дядя Витя, а почему люди пьют?

— Кто его знает... Что-то не нравится, вот и пьют. Всегда есть что-то на свете, что не нравится. Вот ты, например, Саня, почему сегодня на линейку не пошел?

Искандер не знал, что ответить. Не правду же ему открыть, хотя он и так обо всем догадался... К счастью, французские каминные часы пробили пять вечера. В черном сланцевом корпусе мраморные цветные вставки. Анкерное колесо выведено на циферблат. Стрелки кованые резные. Запас хода до семи дней, со слов Випапы. Но Искандеру они не нравились. Бездушно напоминали о времени, проведенном в напрасном ожидании. А если кого-то ждешь, значит, в одиночестве, значит, тоже никому не нужен.

Искандер собрался уходить. Сегодня надолго засиделся.

И вдруг заявилась Вика, довольная и сияющая. Столкнулись почти в дверях.

— Ты чего не пришел? — привалившись к стене, устало разувалась в сенцах.

— А там все равно ничего интересного. Все то же и те же, — отвечал Искандер с деланым равнодушием, а самому хотелось разведать, как все прошло.

Но тетя Таня как раз на кухне разогревала и накрывала на стол. Неудобно напрашиваться на ужин. И так полдня у них проторчал.

— Ну ты не единственный прогульщик, — напоследок успокоила Вика, — там у вас еще какой-то чмондер не пришел.

— Какой чмондер? — напрягся Искандер.

— Не знаю. Пацаны сказали, что какой-точмондер не явился. И, кстати, зря! Прикинь, на зимних каникулах всем классом собираемся в Питер. На поезде через Москву! Уже сейчас деньги можно сдавать! Поедешь? Поехали! Я своих точно уговорю!

Школа для дураков

Искандер в этом году вообще не планировал никакую учебу. Ирина Олеговна все равно не чухнулась бы до окончания четверти. Ей не доставляло радости общаться с балёбой по поводу пропусков Искандера. Балёба не привыкла оправдываться. Она сама кого хочешь обвинит, что ее нерадивый внук не любит учиться. Поэтому до холодов можно отсиживаться на лодочной станции. Потом видно будет. Может, выкопает землянку, соорудит печь и начнет охотиться. Оружие одолжит у дядя Вити.

Но зимняя поездка в Петербург через Москву отменяет отшельничество! Вика так уговаривала, словно без него поездка вообще не состоится. Неужели придется терпеть учебу до Нового года? Вот бы опять пандемию объявили, чтобы в школу не ходить. И весь день гулять на озере. А там Мишель.

Он одиночка и непоседа, его трудно застать дома даже по утрам. Вставал рано, заранее не предупредив никого, велел седлать Черкеса, чтобы умчаться одному. Любил бешеную скачку и предавался ей на воле с какой-то необузданностью. Ничто не доставляло большего удовольствия, как головоломная джигитовка по необозримой степи, где носился как ветер, перескакивая рвы, канавы и плетни, где забывался весь мир... — Скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра, с жадностью глотать благовонный воздух и устремлять взоры в синюю даль, стараться уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся яснее и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется. На душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы не забыть при виде гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утес.

Или просто с толстой суковатой палкой бродил по горам, укреплял ноги.На такую прогулку тоже никого не брал, надеясь порядком проскучать.

—Из-за горного воздуха хандра к черту, сердце бьется, грудь дышит, и ничего не надо в такую минуту. Так бы сидел и смотрел целую жизнь!

— В школу совсем не хочется, —размышлял Искандер, — но как же тогда поездка в Питер через Москву?

— Между мною и милою Москвой стоят непреодолимые преграды. И, кажется, судьба с каждым днем углубляет их, — ответил Мишель после долгого молчания, — когда-то меня бабушка тоже повезла учиться в Москву. После гимназии поступил в университет. И настал черный год. В холерной Москве объявили карантин, занятия прекратились. На нашем факультете были смертельные случаи. По городу люди умирали так быстро и так много, что ходили слухи: не холера, то чума! По всей России прокатились бунты. Брата моей бабушки растерзала толпа... Занятия возобновились только в начале следующего года. Я так и не сумел найти себе товарищей. Держался отстраненно и ни в какие кружки не вступал. В подруги выбрал себе грусть, как вечное настроение, и хожу с ней рука об руку. Я родился в ней и привык дышать ее воздухом. Усвоил много ее дурных привычек. Она сделала неприятным мой характер и обращение с людьми. Для них я имел вид желчного и нервного ребенка, избалованного, наполненного собой, упрямого и неприятного до последней степени. Оттого не заработал репутацию хорошего ученика, часто спорил с преподавателями. Среди них не было моих авторитетов. Я не скрывал своего презрения, дерзил и прикрывался остротами. Профессор Мерзляков, например, однажды вздумал на лекции разбирать стихотворение Пушкина «Буря мглою небо кроет». Все сравнения и метафоры якобы неестественные и невозможные... Не могу серьезно относиться к людям такого рода. Тупые мудрецы, важничающие своею деятельностью и рассудочностью и не видящие далее своего носа. Есть какое-то наслаждение казаться самым пустым человеком, даже мальчишкой и школьником перед такими господами. Все эти бездарные люди пройдут бесследно... В конце второго курса я продемонстрировал им начитанность сверх программ. При этом у меня обнаружили почти полное незнание лекционного материала. Начались пререкания с экзаменаторами. В итоге напротив моей фамилии пометили: consilium abeundi². В прошении об увольнении попросил снабдить меня надлежащим свидетельством для перевода в Санкт-Петербургский университет.

— Вот бы и мне такое прошение. Я тоже хочу в Питер через Москву...

— Но что же делать, поедем, — вдруг согласился Мишель и, с готовностью поднявшись, отбросив палку, повел за собой...

Чтобы попасть в чужую юность, чужой город и на чужую улицу, нужно просто за кем-то пойти. Кого любишь, кому доверяешь. И вот ты уже на другой стороне улицы Союза Печатников. На углу с Мастерской большой двухэтажный особняк. С трех его сторон замыкает двор. И тянется сад с большой деревянной беседкой. Когда-нибудь участок продадут, и особняк не уцелеет. Его надстроят и превратят в шестиэтажное здание в стиле модерн. Но во дворе все еще будут заметны следы старого двухэтажного здания. И на лестнице по улице Союза Печатников до сих пор выступают заложенные аркады. Мишель ничего этого не узнает. Это дом брата деда, на попечение которому его поручили на время поступления. Тот большой хлебосол и весельчак, всеми любимый, по воскресеньям собирает на обеды многочисленных родных. Мишель занимает комнаты нижнего этажа. Здесь курит трубку и на фортепьяно каким-то речитативом поет французские куплеты. На окне тетрадь с ранними стихами. Он еще узкий в плечах и менее плотный. В юнкерской форме. Все только начинается, и юный Мишель общается почти на равных.

— А мне можно? — заговорщически киваешь на трубку.

Мишель молча раскуривает. И потом тоже не отвечает. Значит, нельзя. Тогда в отместку позволяешь себе наступить ему на больную мозоль:

— Значит, не удалось поступить в Императорский Санкт-Петербургский университет?

— Это тесное деревянное здание, — поморщился Мишель, — к тому же отказались зачесть два московских года обучения. Предложили снова поступать на первый курс, — нехотя, тоном обиженного второгодника добавил: — Еще программа факультета словесности предполагает изучение древних авторов и подражание им. Я этого не люблю. Моей сановитой родне не до безделицы, вроде стихов. Вокруг меня и рядом никто не сочинял и не писал. Мой двоюродный дед был гусаром. Мне посоветовали поступать в школу кавалерийских юнкеров и гвардейских подпрапорщиков. Огромный дом у Синего моста. Держал экзамен и зачислен на правах вольноопределяющегося унтер-офицера лейб-гвардейского Гусарского полка, — вроде и хвастал, а в глазах затаенная тревога, — Саша, это будут самые страшные и злополучные годы, — вдруг вырвалось отчаянное признание, и закрыл лицо руками, — моя жизнь и мои вкусы примут другое направление.

— Почему же? Все очень строго?

— Нет, внутренний устав школы вполне либеральный. При желании любыми правилами легко манкировать. К тому же я взял полк и род службы проще и мягче в требованиях. Бабушка в нескольких шагах отсюда в доме Панскова наняла квартиру. К ней прихожу по праздникам и воскресеньям. Туда поступают наследники достаточных состояний. И все лентяи. Вполне можно пользоваться привилегиями и свободою. Можно содержать при себе собственную прислугу. Наши слуги и сторожа бегают за пирожками, мороженым, ликерами и прочими напитками. На проспект частенько вылетают пустые бутылки... Приходи ко мне с контрабандой, тащи конфеты, разные pates froids, pates Strausbourg³... Поднимаемся в шесть утра, завтракаем и отправляемся в классы до двенадцати часов. Потом до часу строевая. И потом снова занимаемся до пяти. На самом деле умственные интересы здесь не так сильны. Главное — отмечаться в фехтовании, верховой езде, танцах. Запрещено читать книги литературного содержания. К стихотворству тоже относятся как к пустой забаве. Недостойно звания офицера, для этого сочинители есть. Изредка по вечерам после занятий пробираюсь незамеченным в отдаленные пустые классные комнаты и допоздна просиживаю там, сочиняя... Здесь позорно прослыть скромником и маменькиным сынком. Нужно заслужить репутацию отчаянного, едкого и твердого человека. Зарекомендовать себя показным весельем и бесшабашной смелостью. Сделаться первым в беседах, удовольствиях и кутежах. Постепенно проказы делаются моим любимым занятием. Одни скрывают свои гнусные пороки, я же, наоборот, нарочно заглушаю все хорошие движения сердца, всякий порыв нежного чувства. Пребываю в банальной веселости и выдвигаю вперед одну лишь пустоту жизни. Товарищи ничего не могут обо мне рассказать, кроме анекдотов и прочих случайностей жизни. От любопытных отделываюсь солеными стишками. Лишь немногим показываю настоящее. Здесь легко преследуют за мягкое сердце, — и грустно улыбнулся, — потому мы любим досаждать новичкам. Никому прохода от нас нет. Толкаемся в коридорах, кидаемся вареным картофелем, а по ночам играем в «Нумидийский эскадрон». Знаешь, что такое? Садимся друг на друга, накрываемся простыней, окружаем заснувшего, срываем одеяло и выливаем стаканы воды. Или вставляем им в нос «гусара», это свернутая бумажка, усыпанная крепким нюхательным табаком. Тебя бы я тоже мучил, Саша...

— Зачем вы ходите ко мне? Ходите тогда лучше к Гошану! Вы с ним похожи.

— Такое же порядочное ничтожество? — лукаво приподнял бровь Мишель.

— Да, то есть, ни о ком не отзываетесь прилично. Ничего не стоит наговорить дерзостей, очернить любое имя. Нахóдите слабость в человеке и начинаете изводить несчастного, пока у жертвы не истощится весь запас хладнокровия. Вы с Гошаном друг друга стоите!

— А палачу не нужен другой палач. Палачу нужна жертва, — издевался Мишель, — только ведь это ты за мной ходишь, а не я за тобой. Когда являешься ко мне перед рассветом, мне свечу хочется зажечь... Не черт ли рядом со мной!

— Раз я черт, то больше не приду! — обидно и стыдно расплакаться перед ним.

— Брось хмуриться, Сандро! Черту везде есть место, где есть гусары, — уже сердечнее пошутил Мишель. Про собеседника все понимает, ведет себя ласково, как с неразумным слугой, — гусары подходящая среда для человеконенавист­ника. Знаешь, каким великолепным синим огнем пылают облитые ромом сахарные головы на обнаженных клинках? Не хуже, чем в преисподней... Мы предаемся самым неизвинительным капризам и жестким каверзам, но лично я готов отвечать за них. От души смеюсь слову, направленному против меня самого. В школе, к примеру, всем раздают прозвища. Меня обозвали в честь уродливого горбуна из французского романа. И ты никогда не обижайся. Иначе убьешь кого-нибудь. Если убивать, то словом. Глупых и злых людей важно наказывать. Впрочем, глупые не виноваты в своей глупости. А как дополнение к оскорблениям смотри врагам в лицо! Чтобы не смели вынести твоего взгляда! Если долго глядеть на человека, ему волей-неволей становится не по себе. Людей мнительных и нервических это приводит в сильное раздражение.

Морфлот

— Вчера в школу пневмат пронесли, — перешептывались утром в раздевалке.

— Морфлот допрашивали, потом на ковер вызвали, а охранника уже уволили.

У старосты Лены Годловской мама председатель родкома, но она и сама на короткой ноге со всеми учителями, чтобы быть в курсе школьных событий.

— Всяко Гошан! — с языка сняла ее подруга Света Муртазина. — Я сама не видела, — предусмотрительно уточнила, — но говорили, что Гошан через старших купил пневмат в даркнете и показывал его пацанам в туалете.

Пацаны тут же отреагировали:

— В даркнете — туалете... От кого хоть слышала? Может, все-такитебе в туалете что-то показывал, а ты со страху перепутала? Ха-ха... Не, Гошан не станет подставляться. Он боится своего батю. Из-за него на пятерки учится, а не потому, что умный, — и тоже на всякий случай уточнили, — хотя он и не дурак...

— Не, Гошан точно не дурак! — разом все закивали.

По приезду директора Марьи Федоровны (за глаза — Морфлот), все средние и старшие классы сняли с уроков и привели на экстренную линейку в спортзал. Когда все выстроились, то на середину спортзала, заложив руки за спину, выплыла грозная Морфлот. Всеобщее ликование из-за отмены уроков сменилось гнетущим страхом. Беспечное щебетанье смолкло. Все живое потупилось и затаило дыхание. Воцарилась зловещая тишина. Морфлот окинула собравшихся пристальным взглядом и, ловко повернувшись на шпильках (бедные шпильки!), двинулась дальше вдоль строя присмиревших учеников, задерживаясь маленькими глазами на самых отъявленных хулиганах, первых на подозрении. С их лиц тут же сползала глумливая улыбка, пересыхало во рту, пропадало всякое желание паясничать даже за ее спиной. Ведь Морфлот даже затылком чует неладное.

Марья Федоровна — с виду обычная грузная тетка. Но для посвященных — настоящая адмиральша во всех смыслах (вдова адмирала или генерала). В ее повиновении учителя и ученики — вышколенные офицеры и безропотные рядовые. Сама как старый солдат и не знает слов любви. Вся ее школа напоминала военный гарнизон, особенно 23 февраля, когда проходило главное торжество с маршами, военными песнями, эстафетами и викторинами. И все ученики, даже девочки с пышными бантами, и даже родители одевались в камуфляж. Старше­классники тренировались в стрельбе по мишени из пневматической винтовки. По программе ОБЖ они умели собирать и заряжать автомат. Каждый класс под руководством выбранного командира, поднося руку к козырьку, отдавал честь главнокомандующему — директору.

Кажется, на этой должности ее застала даже юная мама  Искандера, когда училась в этой же школе. Закостенелый мамонт образования, чью закалку не вытравить никакими реформами, и которую продолжают бояться даже самые скандальные родители. Много лет недосягаемая в своем величии, несменяемая с насиженного места, благополучно пережившая кадровые катаклизмы, хитрая и хищная, нутром чующая силу сильных и слабость слабых. Нигде этому не училась, не перекраивалась. Это было ее органикой с момента появления на свет. Но таких не рожают в муках и с кровью. Таких собирают на заводе с однотипными настройками, и зло получается незаметным, естественным, механическим. Однажды она просто влилась в коллектив и взяла школу за горло. С тех пор не отпускала, держала на коротком поводке. И очень быстро приняла условия игры: подчинять и подчиняться, угождать, пресмыкаться и нагнетать жути, лишать воли...

Школа привыкла собираться в спортзале по особым случаям. Однако в этот раз смысл мероприятия так и не выяснили, интригу не раскрыли. Главного виновника так и не озвучили, не вывели на середину зала. Хотя ради публичной казни все и затеяли. Значит, сарафанное радио верно толкует — сверху замяли дело. Родители ученика оказались влиятельными людьми. Прямо как у Гошана. На администрацию школы и охранное предприятие вроде как завели уголовное дело за халатность. Но это не точно. Морфлот тоже выкрутится, отделается выговором. Но у нее все равно подгорает, и руки чешутся. Решила выжечь напалмом собственную школу. Ей шло угрожать. Когда открывала рот, то казалось, сейчас выдаст: «Уважаемые коллеги и дорогие учащиеся! Я как первое лицо школы должна олицетворять ее ценности и заботиться о психологическом климате. Я обязана отвечать за качество образования, жизнь и здоровье, соблюдение прав и свобод учащихся и работников учреждения во время образовательного процесса... На самом же деле я все это ненавижу! На самом деле я обожаю топить котят! Вот такая тварь... Житья от меня нет. Самой от себя тошно. Пристрелите меня кто-нибудь, чтоб не мучилась...».

Но она так не скажет. Вместо этого она раскачивала свою хорошо поставленную речь по нарастающей, повышая темп и напор голоса:

— ...я вообще думаю, что для снижения детской преступности надо снижать возраст для привлечения к административной и уголовной ответственности. Потому что ничего больше не работает. И штрафы от десяти тысяч рублей, а не смешные пятьсот рублей. В школах должна быть комната для нахождения в ней хулиганов, которые срывают урок и нарушают дисциплину. А не ко мне их таскать, я видеть больше не могу эти тупые рожи. А если меры профилактики себя исчерпали, то отчисление и учеба в учебно-трудовом лагере военизированного типа с изоляторами и нарядами вне очереди...

И когда доходила до смыслового пика, какого-то риторического трагиче­ского вопрошания, воздевала руки, победно перекрещивала их над головой и удовлетворенно финалила: «У меня все!» Искандер заметил, что таким приемом пользовались все взрослые, когда градус накала на пределе, и суть спора уже не важна, главное — задавить оппонента. Будь то дипломированный педагог, как Морфлот, или пенсионерка без образования, как балёба, или политический обозреватель по телику.

Вот только Мишель таких не боялся. Он вообще ничего не боялся. Когда тебя не помнят или думают, что ты давно уже великий русский писатель, очень легко не бояться.

Мишель наклонился к уху Искандера:

— Это еще что! Однажды осенью к разводу я явился с маленькой детской саблей на боку. И все это в присутствии государя и великого князя Михаила Павловича. Меня арестовали и отправили на гауптвахту, а сабельку сняли и дали поиграть великим князьям Николаю и Михаилу, которых привели смотреть развод.

— А зачем вы вообще ее притащили? — не понял Искандер.

— А к чему настоящая сабля на разводе, коли она только для вида, а не для дела!

— А вы думаете, настоящее оружие в школе для дела? — задумался Искандер...

— В том углу, что за разговоры? Какой класс? — рявкнула в их сторону Морфлот.

Искандер замер, а Мишель обратился в тень. Наверно, исчез досиживать свое наказание на гауптвахте за детскую сабельку...

И Гошан в этот день тоже ничем себя не выдал. Другой бы вообще в школу не пришел. Но только не Гошан. Совесть его не заедала. Все так же задирался на уроках и раздавал тумаков на переменах. Все та же самодовольная губа. А может, и вправду не он притащил... Больше всего его, как и остальных, занимала симпатичная новенькая. Кроме Искандера, всем были в новинку подробности ее неведомой московской жизни, кастингов и съемок, звездных знакомств... И после тщательного изучения соцсетей, где Вика в обнимку с известными спортс­менками и наставниками песенно-танцевальных конкурсов, девчонки вынужденно признали ее превосходство. Она сама стала для них звездой!

Искандер не сомневался в ее успехе. И очень боялся. Как только Вика окончательно освоится в классе, то перестанет его держаться. А его и нельзя держаться. Он потянет на дно. В классе, конечно, удивились, что Вика не чурается чмондера. Общается с ним на равных, впрочем, как и со всеми. Ей, новенькой, простительно, она же не в курсах еще... Но Вика уже подмечала какие-то непростительные странности. После второго урока спрятали рюкзак Искандера, из-за чего он словил двойку за неподготовленность. Во время большой перемены на него высморкнулись в спину и столкнули с лестницы. На пиджаке остался отпечаток подошвы. Перед четвертым уроком нашелся наконец рюкзак, изрисованный мелом, а внутри исплеванные учебники и тетради с размытыми и слипшимися из-за тягучей слюны страницами. Оказывается, его даже не прятали, а просто выкинули из окна на улицу. Случайные прохожие заметили и принесли обратно в школу... Вокруг Искандера словно наводили опасные круги, исподтишка прицеливались. Невидимая накинутая петля все больше сдавливала. Он с трудом сглатывал, сжимался, привычно утирался рукавом и покорно все сносил. Главное, убедить Вику, что ей показалось, ничего такого, ведь они просто угорают. Ответить, значит, признать, что с такими одноклассниками и врагов не надо. Вика тоже виду не подавала. Словно игра, кто первый догадается. Как и прежде улыбалась, но улыбка получалась растерянная.

После уроков Искандера заперли в женском туалете, но Вика освободила его, и они пошли домой. Сначала молчали, но постепенно неловкость испарилась, и незаметно перешли на обсуждение своих привидений:

— О чем болтаешь со своей Памукель?

— Да ни о чем, — пожала плечами Вика, — она же просто пони. Я кормлю ее, расчесываю гривку, плету косички... Короче, ухаживаю. А ты с Мишелем о чем?

— Да тоже как бы ни о чем, — тяжело вздохнул Искандер, — но вот недавно мы загадывали будущее. Ему интересно не его будущее, потому что уже видел, а мое... Вот как мы будем жить до последней эпидемии или ядерного взрыва?

Вика не сразу ответила. Она не любила думать о плохом. Но здесь и не было ничего плохого. Ведь апокалипсис еще не скоро. На их век жизни хватит. Она стала припоминать, на эту тему снято много интересных сериалов.

— Тебе надо пересказать ему серии «Доктора Кто».

— Всяко будут роботы, — первое, что Искандеру пришло на память.

— Ну, обычными роботами сейчас никого не удивишь, — солидно отвечала Вика, — но вместо умершего родственника можно будет заказывать цифрового двойника...

— Еще в мозг будут вживлять чип, — почти перебил Искандер, боясь забыть мысль, — он будет снимать на видео все, что происходит с человеком. Потом можно пересматривать, останавливать, увеличивать, стирать или хранить в «облаке».

— А еще людей по жизни будут оценивать, как в школе, от одного до пяти.

— Ну да, в каких-то странах уже есть такое. У каждого жителя есть стартовые баллы. Баллов становится больше, если житель платит налоги, смотрит за пожилыми родственниками, занимается благотворительностью... С высоким рейтингом можно бесплатно получить профессию, устроиться на хорошую работу, получить выгодный кредит... Или, наоборот, потерять баллы, если нарушаешь правила, ругаешь правительство, не уступаешь место старикам, скачиваешь много видеоигр...

— А ты меня на сколько оцениваешь? — поинтересовалась Вика, заранее зная ответ.

— На пять с плюсом, — ожидаемо сказал Искандер, — а ты меня?..

Вике не дали ответить. Их оборвали на полуслове. Гошан с подручными Денисом и Алмасом подкараулили их за углом школы.

— Ой, Мразик завел себе Тупочку? — обступили их.

Искандер промолчал. Тут и не скажешь ничего. Их власть не закончилась. За этими пацанами высятся башни их домов. Они с одного двора, с одного подъезда, даже родители работают на одном предприятии. Здесь они хозяева и за все спрашивают. Остальные вечно за что-то поясняют.

Вика пришлая, но ей пока все можно:

— Ты подробностями своей личной жизни делишься? — неожиданно выдала, — вообще неинтересно. Я думала, тебя Гошаном зовут. А ты, оказывается, Мразик, да еще какую-то Тупочку себе завел. Ну познакомь, чё... Кто у нас здесь Тупочка? Этот или тот? — поочередно кивала то на Дениса, то на Алмаса, потерявших дар речи от такой дерзости.

Вика сама не лезет, но и в обиду себя не дает, даром что с Искандером трется. И симпатия класса на ее стороне. Гошан, раздумывая, как дальше себя вести, сплюнул под ноги, совсем как его отец, когда что-то резко выяснял. Из-за угла некстати выползла Ирина Аллегровна. Прошла мимо и мельком с подозрением глянула на всех, оценила обстановку и через плечо строго предупредила:

— Мальчики, не хулиганим! Без вот этого вот всего...

Пацаны округлили глаза, еще больше натянули глумливые улыбки и клятвенно заверили, что, конечно, без вот этого вот всего, ага...

Короче, надо эту новенькую срочно выправлять, а чмондера этого гасить.

— Да я о тебе переживаю, Викусян, — примирительно произнес Гошан, когда классуха скрылась, — не успела перевестись, а у тебя уже новая подружка Шурка!

— Не страдай, мы просто соседи. У меня родители общаются с его бабкой, — рявкнула Вика и уверенно вышла из окружения, потянув за рукав оторопелого Искандера, которого пронзило от «просто соседи». Нет, она сказала как есть. Не в любви же должна при всех признаваться. Но все-таки можно было и по-другому.

— Вот уже и за рученьки домой идете, — посмеивались им вслед.

— Да хоть на голове друг у друга! Вам-то что, сплетницы, — запросто отшивала Вика.

Нет, так легко они не отстанут. С Искандера стащили рюкзак и принялись пинать, подкидывать, передавать друг другу... У них сильные руки и ноги. Играют в футбол и ходят на борьбу. Искандер пробовал отвоевать рюкзак, перебегая от одного к другому, но быстро сбилось дыхание. И уже только надеялся, что многострадальный рюкзак окончательно не порвется и не лопнет. Иначе балёба прибьет. Ей надоело отстирывать и чинить его почти каждую неделю. А новый не купит.

Вика заверещала, когда и у нее отняли сумку. Но Гошан вдруг перехватил у друзей сумку, повесил через плечо и спокойно пошел рядом с Викой. Те снова рты раскрыли.

— Вы к нам в гости за каким-то фигом навязались? — чуть потеплела в голосе Вика.

— Всю дорогу до дома купила? Мы вас типа провожаем. А то Шурка в гости больше не зовет. — Гошан небрежно кивнул на Искандера, как на бессловесного пса на выгуле. — С прошлого раза больше не зовет. Искандер же типа татарин, а по восточным традициям, если гостю понравилась какая-то вещь, то хозяин обязан отдать ему этот телефон.

Гошан нарочно при Вике упомянул тот случай, когда они прогуливали школу. Без всякой цели слонялись по улицам и от нечего делать, совсем замерзнув, под предлогом навестить болеющего одноклассника приперлись к Искандеру. Пользуясь отсутствием балёбы, устроили беспорядок, опустошили холодильник, мучили кошку... Разбили градусник и по всей комнате дробили, катали прикольные жидкие шарики. А под финал прихватили телефон Искандера. Он так и не признался балёбе. Сказал, что потерял. А ртуть собрал скотчем и смыл в унитазе.

Пока пацаны игрались с чужим рюкзаком, как с мячом, Вика и Гошан как ни в чем не бывало соревновались в остроумии, словесно испытывали, изводили друг друга. Гошан то и дело провоцировал, а Вика ловко отбивала. Но она уже не обижалась. Гошан иногда будто случайно задевал ее плечом, а Вика все так же улыбалась. Они старались не пересекаться взглядами. Кажется, об Искандере вообще не вспоминали. Как бы Денис и Алмас ни пытались его отвлечь рюкзаком, он не отставал от Вики, ревниво вслушивался.

Проходя мимо мусорной площадки, Денис вдруг раскрутил рюкзак за лямки и под ободряющие возгласы Алмаса забросил его в открытый бак. Искандер сорвался с места вслед за ним. Рюкзак лежал на дне среди вспухших черных пакетов, рваного тряпья и битого стекла. В нос ударил неприятный запах, аж в глазах защипало! Не дотянуться — слишком высокие стенки. Он судорожно соображал, чем бы таким поддеть за лямки и вытащить рюкзак. Как вдруг несколько рук схватили Искандера за ноги и опрокинули в бак! Он больно ударился головой. Послышался общий ржач. Пока пытался приподняться и вцепиться за края бака, каждый раз оскальзываясь по влажному липкому дну, услышал, как пацаны подхватили Вику и понесли ее дальше. Она яростно отбивалась и визжала.

Когда Искандер наконец вылез, никого уже не было. Он побежал на ее крики, вернее, на то, что осталось от них — отраженное от глянцевых плиточных стен панелек эхо... Чтобы выбраться из окружения высоток на открытое пространство, нужно пересечь несколько дворов — глубоких колодцев. Путался и петлял между безликими башнями, которым друг с другом настолько тесно, что готовы раздавить человека, как песчинку. Казалось, вот-вот вынырнет из бетонного плена, но стена раздвигалась, а за ней вырастало новое препятствие и почти смыкалось над головой. Как в сказке про бешеную погоню за Василисой Прекрасной, когда гребень за спину бросают, и он превращается в непроходимый лес, или камень — в высокую гору. Наконец просвет неба расширился, и лабиринт остался позади. Но Искандер еще долго оглядывался, торопясь к железнодорожному переезду через пустырь с вырытыми котлованами для будущих домов.

Вика, целая и невредимая, и как будто довольная, спиной к шлагбауму в полном одиночестве дожидалась, когда с шумом проскочит старая заплатанная электричка. От движения поезда поднимались сухие листья, цветные обертки, обрывки газет, а сам воздух, плотный и с запахом гари, подчеркивая присутствие осени, несся по путям дальше. Искандер с трудом отдышался, прислонившись к будке из серого кирпича.Балёба вспоминала, что раньше, когда была маленькая, в этой будке с пыльным оконцем сидел дежурный. Он ответственно крутил ручку туда-сюда — полосатое бревно поднималось и опускалось. Здесь же смотритель разбил палисадник: ромашки, бархотки и фиалки... Теперь все автоматизировано, и никаких цветочных клумб.

Неловко заговорить первым, но Искандер все же попытался. Про дежурного и его цветы. Но Вика почти ничего не расслышала, а когда электричка испарилась и грохот в холодном небе рассеялся, было неловко повторять. Вместо этого Искандер сказал другое:

— А где эти придурки?

— Ушли, — просто ответила Вика.

— Что они тебе сделали? — сочувственно поинтересовался Искандер.

— Ничего не сделали, — буднично сказала Вика, — проводили и все. Обратно дворами пошли. А даже если бы и сделали, то что? — и посмотрела на него с новым любопытством, словно впервые разглядела. Будто до этого никогда не знала, не ходила на озеро, не рассказывала про пони, не слушала про Мишеля, не прятала под ивой общий секретик.

Лучше бы напрямую отчитала, что-то вроде: «Искандер, почему же ты терпишь? Значит, соглашаешься с таким отношением? Ты сам несешь ответственность за то, как к тебе относятся». И если бы она так спросила, то он не знал бы, как ответить. Это очень глупые наивные вопросы. Из такого же ряда советы: «Если кто-то относится к вам с неуважением, отойдите от него, иначе это приведет еще к большему неуважению в дальнейшем». Искандер раньше так и делал, а потом его ругали, что он прогульщик. Вике легко спрашивать (ну если бы спросила), она новенькая, а с ним ничего не переделаешь. Так сложилось. Почти с первого класса. Кому сегодня навалять? На ком сорваться? Чмондер! Два главных вопроса «за что» и «как остановить» не работают. Надо заново родиться и по белому все начинать. Или должно что-то страшное случиться, например, конец света, чтобы всем память отшибло, и про него забыли.

Надо было уговорить Випапу не отдавать ее в эту школу. Наплести что угодно. Например, в этой школе учат дебилов и будущих бандитов. Заодно во всем признаться, вернее, с самого начала не врать, а намекнуть, настроить, подготовить, что в классе все нормально, просто есть несколько придурков, с которыми (не только у него) сильные напряги. Они и есть дебилы и будущие бандиты. Но теперь поздно. Надеялся, за лето все обиды забудутся, и Гошан наконец повзрослеет. И начнется новая жизнь. Но Гошан не взрослел. Он матерел и наглел. Его садизм крепчал из года в год. Его издевательства становились все более изощренными. Есть люди, с которыми невозможно договориться.

Когда они дошли до калитки, Искандер робко предложил:

— Пойдем сегодня на озеро?

— Ой, нет, — замялась Вика, — столько уроков задали, я сегодня лучше дома.

Лучше дома... Хорошая мысль всегда приходит дома.

— Я слышал еще один восточный обычай, — накидывал удачных ответов Мишель, — хозяин может напасть на своего гостя там, где он уже не считается гостем, и вернуть назад свою вещь. Да, именно так нужно было врезать! Вот почему ты такой тормоз, Саша? Ведь все было бы по-другому, научись ты вовремя ставить врагов на место. А про ртуть все же надо было сказать бабульке. Это вещество первого класса опасности.

— А ртуть на самом деле неядовитая. Она запрещена только потому, что способна создать антигравитационный двигатель. С ее помощью можно свалить с планеты...

В чудесной стране

Бывает, просыпаешься среди ночи, поднимаешься и глядишь в окно. А там луна или уличный фонарь висят в тумане. И уже непонятно, то ли снится, то ли наяву встаешь с постели и выбираешься из дома, скрипнув калиткой... Над стоячей водой дымится туман. За оградами мелькают фасады и кровли домов, спящих в тени своих садов.

Навстречу по дороге скачут два всадника. Наконец, поравнявшись, останавливаются. Один из них высокий худощавый незнакомец на серой кобыле. А на саврасом скакуне крепко и непринужденно держится давний приятель, будто из прежней забытой жизни. Он склоняется и тихо приветствует в ночи. Дает погладить своего Парадера. Приятно проводить рукой по длинной черной гриве. Лошади такие молчаливые и задумчивые, но с норовом, со звуками и запахами! Хочется любить их и в то же время боишься...

С другой стороны показалась четверка коней с колясками. Всадники всполошились:

— Великий князь! Поворачиваем назад. Мы уехали из полка без спросу. Ехать ему навстречу — значит, сидеть на гауптвахте.

И они помчались вперед. Великий князь так и не рассмотрел ускакавших. Они вернутся к полку благополучно и прямо с дороги отправятся на ученье...

Потом напустился другой туман. Несколько шагов, и в отдалении фигура часового. За холмом в ложбинке вокруг костра небольшая компания с ружьями за плечами. Сидят тихо, но двое сыплют комическими рассказами. Один из них привычно узнаваемый, очень понятный и настоящий, как на известных портретах, но заросший и немытый. Из-под расстегнутого сюртука без эполет нестиранная, почти почерневшая, красная канаусовая⁴ рубаха. От его выходок остальные катаются со смеху, забывая всякую осторожность. Неприятель не дремлет, охотно выслеживает легкомысленно удалившихся от лагеря, чтобы убить или увлечь в плен... В непрерывном странствовании то на перекладных, то верхом, Мишель изъездил всю Кавказскую Линию. От Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, Кубе, Шемахе, Кахетии, на учениях или в военном лагере под крепостью Грозной. Встречи с неприятелем делались чаще, битвы упорнее и кровопролитнее... Когда пикник закончился и офицеры прошли мимо темнеющей в тумане фигуры часового, то вблизи оказалось, что это чучело, прикрытое шапкой и старой буркой. Мишель придумал...

В  палатке, три аршина в длину и ширину, живут  трое. Там вся поклажа и доспехи. Снаружи казаки негромко переговариваются, правят шашки, варят кашу с бараниной...

— Семен, сходи водицы набери. Только сходи выше по течению. Здесь крови много.

— Тереха, коня-то стреножил? Не ровен час, убежит. Конь-то пленный.

— Ништо у меня не забалует, — негромко отвечал казак, укладываясь спать на земле.

Днем был лазурный ясный свод небес и белоснежные горные вершины, а внизу схватка, дым пушек, град пуль, сверкающие сабли, ошметки кровавой резни на земле... Теперь же воздух напоен музыкой сгущающихся сумерек. И на остатке дня разливалась призрачная тишина, будто тайна... Только в Гехи иногда жутко выли собаки. Испугавшись царских войск, жители оставили свои дома.

На берегу могучий чинар с раскидистой шатровой кроной отделял Мишеля от отряда. В изголовье еще неостывшее и остро пахнущее конским потом седло. Его конь мирно пасся рядом, громко вырывая губами сочную траву. Мишель лежал на разостланной черной мохнатой бурке и смотрел в непомерную черную сверкающую глубину.

— Посмотри, Саша! Оттуда видно, как много места на этой земле! Мне кажется, я  могу летать над землей, видеть природу с высоты и тут же выхватывать ее подробности в цвете, запахе, звуке... Я нигде не на месте, шатаюсь по горам с отрядом. Появляемся, где вздумается, в бою ищем самых опасных мест. И, право, я расположен к этому роду жизни. Мне досталась шайка грязных головорезов — сотня летучих охотников. С ними нельзя подчиняться никакому режиму. Я сделался ужасным бродягой. Мы бреем головы, одеваемся по-черкесски, спим на голой земле под крики шакалов, едим из общего котла... Я словно в джунглях среди экзотических опасных зверей. Перед ними нельзя показаться слабаком. Они презирают огнестрельное оружие. Я вполне раскусил их — они надежны. И, кажется, они тоже ко мне привязались. С ними вполне понял обычаи горцев. Меня готовили к службе Его Императорского Величества. И я готов сражаться за Него на всех фронтах. После двух экспедиций я был дважды представлен к наградам. Они поддерживали надежду на отставку. Но государь собственноручно вычеркнул мое имя из наградного списка. Орден мне зажали... Во мне самом живет шотландский горец, мне близки и дороги свободолюбивые чеченцы.

— Но даже с ними надолго не усидите. Вечно рветесь куда-то, не доводите до конца.

— Хороших людей здесь много, — пропускает Мишель, слишком увлечен мыслями, — особенно в Тифлисе есть люди очень порядочные. Немного овладеваю их языком, который необходим в Азии, как французский в Европе. Уже составил планы ехать в Мекку, в Персию... Я многому научился у азиатов. И хотел бы проникнуть в таинства этого миросозерцания. Восток — тайник богатых откровений. Помнишь слова Наполеона «Les grands noms se font a Orient»⁵... Александр Македонский стал Искандером Двурогим на Востоке. Зачем тянуться за Европою и за французским? И Петербург тоже холодный и пресный. Парады и разводы для военных. Придворные балы и выходы для кавалеров и дам. Награды в торжественные сроки праздников, производство в гвардейских полках и пожалование девиц в фрейлины, а молодых людей в камер-юнкеры. Это все, чем интересуется общество. Стараешься вырваться из этой пустой среды. Из Михайловского манежа и лагеря под Красным Селом на Кавказ... Или в крайнем случае к цыганам в Павловск наезжать хорошо, там напевы разудалые и тягучие...

В детстве из крашеного воску лепил целые картины. Например, охотника с собакой или сцены победоносных сражений Александра Македонского с персами... Любил смотреть на луну и разновидные облака, которые, будто рыцари со шлемами, теснились вокруг Армиды и сопровождали ее в замок, полные ревности и беспокойства... У меня был свой потешный полк. Дворовым и деревен­ским мальчишкам пошили военное платье. В саду устроили что-то вроде батареи. И я во главе своих ряженых воинов бросался на ее приступ. Война, пусть и понарошку, уже тогда горячила кровь. Охота с ружьем, драки на кулачки, верховая езда на лошадке с черкесским седлом сделались любимым занятием. Во мне развивался не просто азарт, а склонность к разрушению. И теперь я вошел во вкус войны. Уверен, для человека, который привык к сильным ощущениям, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными. Это острее, чем игра в карты или завоевание сердец красавиц, — с довольной усталостью делился Мишель, ощупывая твердую ладонь правой руки. Между большим и указательным пальцами кожа загрубела, — сегодня вся Чечня поджидала нас у ручья. У них до шести тысяч, а у нас всего две тысячи пехоты. Но дикая безрассудная отвага горцев все же уступила нравственной силе, хладнокровию и ледяному мужеству стройных войск. У нас убыло тридцать офицеров и до трехсот рядовых. Они же потеряли больше — шестьсот тел осталось на месте. В овраге, где была потеха, еще час пахло кровью. Это самое красивое дело, которое я видел на Кавказе.

Отставка

Искандера и Вику рассадили. Оказалось, у новенькой плохое зрение, и ее мама попросила Ирину Олеговну подобрать место ближе к доске, иначе придется заказывать очки, а для красивой девочки этого пока не хочется. Случайным образом свободное место оказалось рядом с Гошаном.

Искандер снова остался один за последней партой, будто перед ним протянули невидимую сигнальную ленточку, которая ограждает зону нежелательной территории. Сидел за чертой, затаившись, лишь бы и дальше не замечали. А что еще делать, когда мир рушится — лучший друг пересел за другую парту. Лучшего друга не в чем упрекнуть. У лучшего друга не было выбора. Лучший друг вовремя во всем разобрался (только как-то очень скоро). Такие девчонки никогда не сидят за последней партой с тухлыми двоечниками. Рано или поздно выдвигаются вперед, часто тянут руку и отвечают у доски, участвуют в олимпиадах. А влюбленные дураки, пусть и отличники, дергают их за волосы. Такие девчонки дают им украдкой списывать, а в старших классах позволяют трогать за коленку под партой. После выпуска уезжают в большой город за большой жизнью. Вике и ехать далеко не надо, она просто вернется в свою Москву.

А такие, как Искандер, остаются в школе на второй год. Никогда не вырастают и никуда не уезжают. Живут мало и умирают тихо. А пока подросший и как будто отдалившийся за лето тополь коротает с ним бестолковые мучительные уроки, перешептываясь с ветром и проводя по стеклу сквозящего окна едва заметные тени сентября. Под них Искандер привычно и скуки ради выплетает разными фломастерами косички на полях тетрадей в клетку. Раньше он и Вике расчерчивал такими узорами все поля тетрадок в клетку. Она была в восторге. Если бы Вика осталась, он бы все края ее жизни такими узорами расписал. Над ее головой, пока учительница не видит, пролетали самолетики из скрещенных ручки и линейки. И это были лучшие самолетики. Раньше все пацаны делали такие самолетики, но потом перешли в средние классы и перестали. Искандер тоже теперь перестал.

На уроках неотрывно смотрел на ее аккуратную косичку. Но Вика никогда не оборачивалась. И поверенный тополь ревниво стучал в окно, забрасывал сморщенными листьями, как сложенными записочками, но все оставалось непрочитанным.

Искандер даже караулил ее после уроков. Но и здесь Вика ускользала. Теперь ее сопровождали другие. И все меньше поводов ее навещать. Разве что в гости к Випапе. Если в школе Вика нарочно его избегала, то дома при родителях не смела. Вела себя прилежно и покровительственно, будто с мелким и ущербным. Напрямую ни в чем не отказывала, но по-прежнему увиливала от ответов. Про секретик не вспоминала, о пони речи не заводила, будто стыдилась прошлого. Никак не подступиться. Проницательный Випапа однажды даже спросил: «Вы чего, поцапались, что ли?» Но Вика не признавалась. Все так же улыбалась. Но улыбка больше ничего не значила.

Из-за холодов все меньше открывались окна, и реже доносилась фортепианная музыка. Кажется, Вика почти забросила инструмент. Гошан подсадил ее на игры. Все школьники коротали осенние вечера за игровой консолью. У всех какой-нибудь игровой аппарат, пусть даже телефон. Искандер до этого надолго забросил свой промышленный мегаполис. И так еле-еле справлялся с пробками и пожарами. А теперь еще свалки забиты. Перерабатывающие комплексы не справлялись. Пришлось срочно выправлять: строить электростанции. Они перерабатывала мусор в энергию. Снизил налоги и цены на землю, иначе никто не селился. Чтобы казна росла, сократил расходы на образование и медицину. Но мусор не убывал. Тогда спешно построил несколько городов, куда можно отправлять горы мусора. И земля подорожала. Образование и медицина тоже доросли до нужного уровня. Хватило даже на парки и украшения. Но денег все равно оставалось много...

Иногда Вика выходила гулять, но не на озеро, где до зимы делать нечего, безмолвие и увядание, а в сторону многоэтажек, где в одном из дворов в беседке зависала компания Гошана. Искандер бросал свой «город» и крался за Викой вдоль стен и заборов. В беседке ребята прятались от дождя и ветра... Некоторые даже пили, кто больше в себя вольет. А потом расползались, чуть ли не на карачках. Гошан обязательно провожал Вику до дома. Они подолгу мерзли возле ее калитки... Когда были деньги, компашка вваливалась во «Ростикс» в ТэЦэшке. Там сидели подолгу, утыкались в телефоны, потому что тепло и вай-фай, никто не выгонял. Все они злые и равнодушные. Все они счастливые. У них была стая. И там была Вика. И она уже не так часто вспоминала о Москве.

Озеро после ранних снегопадов и низких температур постепенно сужалось. Вода темнела и уже не сверкала на тусклом солнце. Меньше птиц, меньше неба, меньше воздуха. И деревьев будто мало, потому что оголились. Больше желтого света в окнах и во дворах. Больше серых трещин и синих теней на снегу. На озере ничего интересного. Разве что однажды на счастье выпала снежура. Словно великанша решила постирать огромную шаль, которая уплыла от хозяйки, растянулась на поверхности воды, размокла, истончилась, краями сбившись в плавные узоры. Искандер хотел было подорваться за Викой, чтобы вместе поглядеть на редкое чудо, но вспомнил, что та больше не отзывается на приглашения. И вообще ничему не удивляется, вечно занятая и серьезная. Ходит к репетитору, которого порекомендовали родители Гошана. Этот репетитор половину класса подтянул до нужного уровня...

Зато у Искандера был Мишель, который знал многие языки в совершенстве. Читал англичан в оригинале. Правда, не любил, чтобы его беспокоили. Лежа в кровати, к примеру, рисовал, не соблаговоляя при приближении гостя подняться. Но никогда не прогонял:

— А хочешь, занимай половину Монго, — запросто предлагал, едва отвлекаясь от своего занятия, — он нынче в отъезде.

С Монго они родственники. Вместе учились. Очень дружны. Общая квартира. Мишель гуляет по горам, а Монго заведует хозяйством, слугами и лошадьми.

В комнату Монго на другой половине дома можно попасть через приемную. Из отличий — окна во двор. У окна небольшой стол, книги и подсвечник. Только длинной трубки и табачницы нет — забрал с собой. Здесь же его акварельный портрет почему-то в восточном одеянии. Мишель нарисовал. Он писал картины быстрее, чем стихи. Брался за палитру, еще не зная, что явится на полотне, и потом, пустив густой клуб табачного дыма, принимался за кисть. И в какой-нибудь час времени картина была готова.

Справа деревянный шкаф, на нем форма того же пехотного полка. И тоже все убрано коврами. У стены такая же складная походная кровать. Ложишься на нее и от нечего делать переговариваешься с соседом через стенку.

— Что-то в моей голове стихло... Твоя знакомая перестала наигрывать по полдня? Мы с тобой соседи в одной черепной коробке, и я слышал ее будто из соседнего дома через весь сад. Навряд ли одна из Верзилиных музицировала так подолгу... Помню в юнкерской школе, когда по вечерам были свободны от занятий, часто собирались вокруг рояля. Брали его на зиму напрокат.... Один из юнкеров аккомпанировал товарищам, певшим хором разные песни. А я прегромко запевал совсем иную песню и сбивал всех с такта. Он обижался, зато был хохот... Иногда твоя Victory наигрывала нечто похожее, что певала мне покойная мать. Она сажала меня на колени, заигрывалась на фортепиано, а я, прильнув к ней головкой, сидел неподвижно. Звуки потрясали мою душу, и слезы катились по лицу. А песню, о которой я плакал, не могу снова вспомнить. Но если бы услыхал, то, верно, произвела бы прежнее действие.

— Моя Victory поедет без меня в Петербург через Москву... И она больше не моя.

— Чего же печалиться, Саша? Отроческая любовь может перелиться через край, заполнить собой Кавказские горы, весь мир, всю память наперед, хотя сама эта ослепительная девочка потом растворится в какой-то своей жизни, скроется навсегда, имени ее даже не останется... На глубине одиночества останется лишь воспоминание, образ, тень... Так возрадуйтесь, что испытали подобное. Больше не повторится. Я до сих пор в вечном ожидании повторения чуда. Ищу встречи с таким же идеалом, но небесное не живет на земле... Когда я стал подрастать и приближаться к юношескому возрасту, бабушка стала держать в доме молоденьких и красивых горничных, чтобы мне не было скучно. Грешен, стыдно, но некоторые оказывались в интересном положении, и тогда бабушка спешила выдать их замуж за своих же крепостных крестьян, самых плохих женихов. Иногда отправляла их на тяжелые работы или продавала кому-нибудь из помещиков... И светские ухаживания ничего не давали. От моей частой холодности, неустойчивого несносного характера многие страдали. Ничто меня не смущает — ни гнев, ни нежность. Я всегда настойчив и горяч, но сердце холодно и способно забиться в крайних случаях... Мне вспомнилось одно милое нежное лицо. Как бродили мимо домика на Молчановке, гуляли по древнему Арбату. Я что-то ей читал… Мы увлеклись, но не подавали вида ни себе, ни окружающим. И откровенного признания от меня так и не последовало. Считал себя гадким и недостойным. Она же всеобщая любимица. Я злился и мучился от ревности. Придумывал на нее обиды. Я часто ставил себя в тупик. Никогда не думал, что она станет предметом моих страданий. И она ускользнула от меня. Я больше ее не видел. Видел ее маленькую дочку Оленьку, долго играл с ней... Мне было горько. В тех особняках на Молчановке и Арбате теперь огороженные посольства с охраной, с улицы не попадешь. Не люблю ваше время, Саша. Все окутано проводами. Из-за них все пронизано слепым бесчувственным светом, рябь в глазах... Много света, дармового и вездесущего, оттого никем не замечаемого. И много навязчивого шума, но не живого, как от прохожих и экипажей, а нарастающего, механического гула, от которого тоже, как от света, не спрятаться, не скрыться... Много людей в одежде странного покроя — темные бесформенные балахоны. Одежда не делит на мужчин и женщин. И все, независимо от пола, общаются с помощью светящихся оконцев в руках. Они прикладывают к уху и говорят кому-то в пустоту, в пространство, надеясь, что где-то их услышат. Или, как загипнотизированные, скоро стучат по ним пальцами, и там набираются слова, двигаются картинки... Все на больших скоростях. И все равно ничего не успевают. Потому опять же ни на что не обращают внимания. Но по сути все то же, только убрать све-то-фо-ры, ли-ни-и э-лек-тро-пе-ре-дачи, ав-то-мо-би-ли... Останутся те же улицы и стены. Пожалуй, этажи домов станут выше. На месте того дома, где я родился, у Красных Ворот, теперь высотка, а перед ней памятник мне...

С ровесницей Викой часто говорили о прошлом и будущем. Не о своем, а так, вообще... А со взрослым Мишелем никогда не говорили ни о чем таком. Вернее, он никогда не спрашивал. Словно все знал наперед и был равнодушен. Например, откуда-то знал, как выглядит планета из космоса: «Спит Земля в сиянье голубом...». И вообще, как понять то, чего еще нет? Двигатель внутреннего сгорания, летательные аппараты, удаленные средства связи, массовое производство, всеобщая грамотность, класс работающих женщин, увеличение продолжительности жизни, увеличение населения до семи миллиардов... Время само по себе ничего не дает. Дают перемены. Можно ему зачитать параграфы из современных учебников про новое понимание человеческого происхождения, про новые пределы планеты и мира, про погоню за большой энергией... Люди продолжают искать источники энергии в глубинах земли, в ядре атома, на Солнце... С помощью электричества можно мгновенно передавать информацию из одного пункта мира в другой. Интернет — тот же ненавистный шум, только информационный, и чтобы найти годный контент, надо очень постараться. Но вообще, есть вещи, которые объединяют. Первую фотографию изобретут при Мишеле. Теперь же каждые две минуты делают столько фоток, сколько сделали все люди в девятнадцатом веке... Мишель далеко смотрел, но трогало его лишь близкое:

— А многие ли декабристы вернутся?

— Вернутся, но не многие...

— А война на Кавказе закончится?

— Войны никогда не заканчиваются. Особенно на Кавказе. Вы же знаете, Мишель...

— А крепостное право отменят?

— Официально отменят. Просто называться будет иначе, не так сильно бросаться в глаза. Царей перестанут бояться. Их начнут убивать одного за другим. Придут другие. Вместо того чтобы жить быстро и умирать молодыми, люди будут жить медленно и умирать в старости.

— Звучит, как счастье. А я бы вместо книг придумывал компьютерные игры. Pourquoi pas?⁶

«Кукла па, кукла па, почему бы и не-е-ет...» Песенка из фильма про мушкетеров...  Странно продолжать игру, которую начал с Викой. Ее больше нет, а игра осталась...

На уроке

Вторая четверть тянется отрешенно и непривычно. Время будто с колеи сошло, сбилось, никак не приноровится. И даже в первые морозы, когда воздух тяжел, оно почти заснуло в застывших сугробах и плотных сумерках. На первых уроках труднее всего. Свет в кабинетах резкий, трудно разлепить глаза. В черном окне не видно тополя, лишь стук веток по стеклу. Класс не отражается. С той стороны молодой военный с тонкими усиками, выпуклым лбом и горькою складкой между бровей. За его спиной прощальный ужин в многолюдной гостиной. Желают доброго пути, но лицо в отражении как посмертная маска, а фигура как памятник. Шумное застолье мешает выразить, что лежит на душе. Не хочет ехать, предчувствует гибель. Смотрит на весенний город, других таких нет и не будет, потому что больше не увидит ни города, ни весны. Ученик никогда там не был, но понимает, что река в граните — Фонтанка, а парк в красивой ограде — Летний сад... Почему Фонтанка? Река бьет вверх? А Летний сад — только Летом сад? — Чувствую, не бывать мне больше в Петербурге. И отставке моей от службы не бывать. А станется другая отставка, после которой уже ни о чем просить не станешь. Я сначала очень смеялся, потому что уже получил отсрочку отпуска и опять возмечтал о вероятии отставки. Думал, если дают отсрочку за отсрочкой, то и совсем выпустят. Но потом пришел приказ ехать... Мне вынесли смерт­ный приговор. Я буду участвовать во всех боях, из которых возвращаются немногие. Меня всегда держали на передовой, на первой линии. Мне непременно нужно состоять налицо во фронте, и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять от фронтовой службы.

Салон посмеивается над его опасениями. Только ученик понимает, что он после уроков соберет рюкзак и побежит домой, а его поручик поедет на Кавказ и не вернется.

— Пожелай мне, Саша, счастья и легкого ранения, — в благодарность сам же утешает Мишель, — это лучшее, что можно пожелать. Ранение дает право просить об отставке.

Над светло-зеленой листвой и темной водой проплывают облака. Ученик нашептывает застекольному Мишелю: «Тучки небесные, вечные странники...». Тот читает по губам, повторяет слово в слово, строку за строкой... Гости по окончании аплодируют. Мишель забывает об ученике, заговаривает с кем-то... Общество ловит каждое слово. Потом завладевает свободным местом возле красивой печальной дамы, как будто из другого сна, заводит беседу и больше ни на что не отвлекается. Дальше ужин, после которого у хозяйки вечера берет кольцо и случайно роняет. Найти не удается. Ученик с места пытается подсказать. Он один заметил, куда кольцо покатилось по паркету...

— Эй, там! Начальник Камчатки! Нет, вы посмотрите, опять в окно уставился! Ну, что там такого интересного, чего я не знаю и не расскажу? Чего там опять себе под нос бормочешь? Лучше бы у доски так отвечал! Как же мне это надоело...

Искандер очнулся. Доска давно исписана. На улице рассвело, гости в мундирах и вечерних платьях стаяли... Над Искандером нависает и возводит очи горе Ирина Олеговна. Искандер — заброшенный ученик, она обычно не приближалась к его зоне отчуждения, обходила парту и в тетрадку не заглядывала, заранее догадываясь: ничего хорошего. По умолчании двойка. А под конец четверти вымученные ответы и жалкая тройка. Но сегодня что-то пошло не так. Срочно понадобилось на ком-то сорваться. Наверно, Морфлот отчитала сильнее прежнего. Или с мужем поругалась. Ирина Олеговна по молодости была «угонщицей». Увела мужа из другой семьи, там остался маленький ребенок, а своего бог не дал. Еще говорили, муж часто выпивал. И ее приобщил. Заодно поколачивал. Она замазывала синяки. Ученики часто видели их по выходным в алкомаркетах. Кажется, она тоже не любила детей. Возможно, завидовала, как заранее завидуют конвойные заключенным, которые рано или поздно выйдут на свет божий, а те останутся тянуть лямку дальше. Но за детей пишут жалобы и создают петиции. Кроме Искандера. За него не заступятся. На нем можно отыгрываться. А ему будто все равно. Никогда его не понимала. Очень странный ребенок.

— Мишулин! Искандер! Ты заниматься будешь или как всегда? Ну, что ты там успел записать? — вырвала из-под его мягких ладоней тетрадку с пустой страницей, где даже дата и тема урока «Работа над ошибками» не записаны. Зато ее взору открылась парта, исчерченная какими-то рисунками и каракулями. Окончательно рассвирепела: — Это что такое! Руки тебе оторвать! Папа Лены Годловской делал нам на заказ! Совершенно новые! Даже краской до сих пор пахнут. Весь класс скидывался. Кроме твоей бабушки. Она предупредила, что ты и за новой партой учиться не будешь. И оказалась права. Но ты еще и гадишь из вредности! Портишь мебель, которую даже не ты покупал...

Обычно ее бесполезный гнев не выводил из коллективной спячки. Дети равнодушно пережидали и клевали носом. Почти ежедневная истерика давно приелась. Нервная, нудная, визгливая. И визг какой-то отчаянный, усталый, жалобный...

Но тут в защиту Искандера подала голос Вика, впервые на него обернувшись:

— Ирина Олеговна, не ругайте его. Он не специально. Он придумывает себе герб, как у Лермонтова. Он хочет, как у Лермонтова.

Вика, на свою беду, хотела, как лучше. Но ее робкое заступничество некстати, не к добру и в своей манере подхватил Гошан:

— Ирина Олеговна, а вы знали, что к нашему чмондеру ходит не кто-нибудь, а сам Лермонтов! Это он Вике летом затирал!

Вика толкнула его локтем, типа заткнись! И тут же класс оживился. Внезапная потеха среди рутинного урока. Чмондер отмочил что-то новенькое! Он так редко подавал признаки жизни со своего места!

— Да чего вы угораете? — виновато лепетала Вика, обращаясь ко всем и в то же время как бы оправдываясь перед Искандером, — и ничего такого! У меня в детсаде тоже был воображаемый друг. У кого их не было...

— Он у тебя до сих пор есть. Живет под диваном. Пони Памукель, — добавил Искандер, тихо и не очень разборчиво, но Вика все равно поняла и тут же отвернулась. Наверно, она больше никогда не посмотрит в его сторону. Тще­славные пустышки всегда расстраиваются, когда перестают нравиться самым ничтожным поклонникам. Значит, и про секретик растрепала. Но ведь это заповедное место. Туда кого попало не водят. Чужаки узнают про его дерево, линию берега, облака и лодки... Дети на хомяках и рыбках познают смерть, а на секретиках — предательство. Пока Искандер изучал геральдику, он много что прочитал. Когда-то во время обряда посвящения рыцарь становился на одно колено перед лордом в знак почета и уважения, и на два — перед священником. Когда галантный кавалер делал предложение своей даме сердца, то вставал на одно колено в знак бессмертной любви. Когда Искандер помогал Вике делать секретик, он вставал перед ней на два колена...

— Ой, да пусть к нему кто угодно ходит, — Ирина Олеговна, вернувшись к учительскому столу, обреченно и примирительно отмахнулась, — только не во время уроков, пожалуйста! Если бы к Мишулину действительно ходили писатели, то он не делал бы таких непростительных ошибок в диктантах и сочинениях. Вот вы только оцените, — раскрыла его тетрадку для контрольных работ, — «сжал зубы в кулак», «волосы стыли в жилах» ... Но это не сравнить, как Мишулин записывает числительные, — и для наглядности вывела на доске — 2ве 1010 год...

Класс грохнул. Это была старинная забава: публичное зачитывание неудачных работ двоечников. Выбрать очевидную жертву и забавляться над ее глупо­стью — единственная возможность временно прибиться к стае, завоевать непрочное расположение и хоть как-то ее контролировать. И собственная недалекость, самозванство не так заметны. Но стаей способен руководить только ее вожак. Гошан вдруг зарядил в Искандера скомканной бумажкой. Наверно, в отместку, чтобы больше Вике не огрызался.

— Так, это что еще такое! — опешила Ирина Олеговна.

— А это, чтобы чмондер не рисовал на партах, — ощерился Гошан, — может, ему бабка бумагу не покупает? Пусть на листочках рисует. Народ, поможем чмондеру, чем сможем?

Это был сигнал к нападению. Все по примеру Гошана принялись вырывать из черновых тетрадей по листку, комкать и кидать в Искандера. Самые распоясавшиеся вставали и подбегали, чтобы точно и больно попасть по лицу. Крики учительницы тонули в суматохе, а сама она — в бессилии. В какой-то момент Искандер перестал уворачиваться. Закрылся руками, дожидаясь, когда «запасы» неприятелей истощатся. В зазорах пальцев видел ровную безучастную спину Вики. Как ни в чем не бывало доделывала работу над ошибками, то и дело посматривая на доску и старательно водя ручкой. Видимо, чередование гласных в корне важнее.

Спустя полминуты вокруг Искандера намело целый бумажный сугроб. И все кое-как угомонились. Ирине Олеговне срочно понадобилось подобрать свой учительский авторитет, пусть формальный и дутый:

— Мне это надоело! Вы меня в могилу сведете! Мишулин, это реакция класса на твои «художества»! После урока не только отмываешь парту, но и подбираешь все бумажки.

Это решение было встречено одобрительным хохотом. Потеха продолжается! Классуха мочит! Ирина Олеговна никогда не пойдет против класса. Ирина Олеговна всегда идет у них на поводу. Иначе потеряется окончательно. Легче наорать на одного самого безобидного и безропотного, чем укротить дикую стаю. Но случилось невероятное:

— Это не мои бумажки, — послышалось с последней парты, — я не буду их убирать.

Такое неожиданное сопротивление окончательно вывело ее из себя. И этот ученик отбился от рук. Ничего не помогает. Ни увещевания, ни угрозы. Ни кнутом, ни пряником. Ее загнали в профессиональный тупик. Нет, надо уходить из школы...

— Так, Мишулин, ты мне тут не устраивай, ладно? Из-за тебя же все началось. В тебя бросались, значит, твои! Мне осточертело с вами цацкаться. Одних успокоишь, другой ерепенится. Без разговора, пожалуйста. Остаешься, и все!

— Я не буду, — слабо, но уверенно повторил Искандер, все так же не поднимая головы.

Это мало на кого произвело впечатление, особенно на Гошана:

— Ирина Олеговна, мы его заставим, не переживайте, — пообещал за всех.

Ирина Олеговна слабая, но точно не глупая, много чего повидала. Несмотря на сомнительную поддержку класса, сразу поняла: Искандера довели до точки. Такого больше не сдвинешь. Упрямее любого осла.

— Нет, это невозможно терпеть, — всплеснула руками, — Мишулин, ты и без того сорвал мне урок! Выйди из класса! На большой перемене вместо обеда пойдешь к Морфло... то есть к Марье Фёдоровне. У меня больше сил нет с тобой справляться.

Под улюлюканье и свист Искандер покинул класс. В пустом и гулком коридоре шум недавнего урока еще долго отдавался в ушах. Он присел на широкий подоконник. И Мишель тут же с запоздалым утешением:

—Не печалься, Саша. В истине твоих слов всегда будут сомневаться. Для того, кто дорожит своей честью, самое тяжкое, когда обвиняют в ложных показаниях. Всегда будут пытаться лишить невинно и невозвратно имени благородного человека. Сама мысль об этом невыносима! За неформенное шитье на воротнике и обшлагах вицмундира прямо с бала отправят под арест. Заставят оправдываться и извиняться перед мерзавцами за то, что стреляли не в них, а в воздух. Направят старшего медика гвардейского корпуса, чтобы удостовериться, не помешаны ли вы... Заключат в Ордонансгауз, потом переведут на Арсенальную гауптвахту... Долго продержат в каземате, а потом выпишут в один из армейских полков тем же чином. Все боевые награды, к которым представят, пройдут мимо вас. Вы будете рваться из службы, проситься в отставку или отпуск — и вам всегда откажут. Надобно заниматься службою, а не писать стихи. Постоянные угрозы поступить с вами по закону... Порой недоброжелатели, чувствуя вашу силу, захотят поощрить вас. Например, произведут в поручики лейб-гусарского полка. Не принимайте их доброты. Эти милости условны. Они сделаны для бабушки и по ее просьбам. На всех она сердится, всех бранит, все виноваты... Только ее будут жалеть. А вам будет отказано. Скажут, сами во всем виноваты и запутали дело. А надобно, сударь, держать себя скромно, а не ровней среди благосклонно допустивших в свою среду.

Ближе к концу урока звон посуды и запахи все навязчивее. Даже если Ирина Олеговна поведет к Морфлоту, в чем Искандер сомневался (она сама боялась директора), то он не успеет пообедать, а под ложечкой уже сосало. Нет, бумажки собирать точно не станет. И к Морфлоту не пойдет. В ее кабинете происходили страшные судилища, выносили страшные приговоры... Столы для льготников уже накрыли. Искандеру разрешили заранее занять место, и он сразу принялся за картофельное пюре с хлебной котлетой. Как награда, какао с пенкой и булочка с посыпкой. Рассольник отодвинул. Горячий, аж окна в столовой запотели, и как всегда невкусный. Его почти не брали в меню и не доедали даже учителя. Повара никогда не угадывали с пропорцией соленых огурцов и томатной пасты.

—А хочешь, можно сухим ударом в голову слегка надломить тарелку, чтобы образовалась едва заметная трещина, — не унимался Мишель, но тарелка будет держаться крепко, покуда не попадет при мытье посуды в горячую воду и тогда разом расползется. Служители из лохани вместо тарелок будут вынимать одни лишь черепки. Повеселимся, Саша!

Мишеля все труднее контролировать. Незаметно вторгался, но не помогал с нужным решением. Наоборот, мешал и путал. Искандер еще больше терялся и заговаривался. Всякое в жизни было, но его никогда не выгоняли из класса... Грянул звонок, и школа загудела. Тут же влетела толпа и мгновенно рассредоточилась по столовой. Через минуту яблоку негде было упасть. Компания Гошана набрала в автомате батончики, снеки и соки. Устроились за соседним столом, высыпали из карманов вкусняшки и принялись изводить Искандера:

— Ага, чмондер уже точит!

— Вот обжора!

— Морфлот ждет! Там тебе приготовили другой обед из говна и слез...

Сами себе накидывают шуточек и сами же гогочут. Девчонки не отстают. Когда девчонки злорадствуют, их смех не отличить. Вика с ними часто веселилась, иногда невпопад. Но никто не замечал, ведь она всегда улыбалась. Так и прозвали «Викуля-улыбуля». Человека рядом убивать будут, а она на всякий случай порадуется.

— Чмондер, тебе хватает твоего нищебродского обеда? Хочешь, поделимся? — и кто-то кинул в него печеньем, как недавно на уроке бумажками.

Одна из учительниц младших классов громко возмутилась, как ученики седьмого класса обращаются с едой. И компашка притихла. Это не Ирина Олеговна, неизвестно, чего ожидать.

И Мишель не давал покоя:

— Блэк-айз... У меня тоже было сильное увлечение. От меня холодно отстранились. Она уже две зимы выезжала в свет, а я еще только на пороге этого света и не так-то скоро его перешагну... Яотомстил ей жестоко. Так же холодно, как по нотам, на глазах света разыграл с ней «роман», а потом сам же о себе написал ей разный вздор в анонимном письме, не изменив почерка, да сделал так, что письмо попало прямо в руки ее тетки. Описал себя самыми черными красками.

— Только за меня это сделали мои враги, — Искандер торопливо доел и поднялся из-за стола, забрав поднос с посудой.

— Чмондер, чего так плохо ел сегодня? — заметили полную тарелку не­остывшего супа.

— Дешманский суп жрать невозможно?

— Или хочешь оставить место в желудке для говна и слез?

— Мы тебе предлагали нормальную хавку...

Кто-то из девчонок снова прыснул. Искандер повернулся. Вика сидела боком. Волосы чистые, гладко уложенные, а душа черненькая, спутанная. Уголки губ приподняты, но силится их опустить, подавить улыбку... У него закружилась голова, руки задрожали, ноги ослабли. Все поплыло перед глазами, тяжело дышать... Попытался расстегнуть верхние пуговицы, но тут же оглушил крик! В отличие от недавнего смеха этот крик точно из нее вырвался! Наконец узнал ее голос, хоть и отдавался теперь слабым эхом... Все вокруг привелось в какое-то беспорядочное движение, а его собственное тело, наоборот, обмякло. Он погружался в зыбучие пески, пока кто-то крепко не схватил за ворот и не потащил куда-то вверх, а потом почему-то снова вниз... Пробовал сопротивляться, искал опору под ногами, но тело по-прежнему не слушалось... Наконец выплыл наружу, оказавшись в прохладном медпункте на первом этаже. На противоположной кушетке плакала Вика, вокруг нее суетились, прикладывали лед.

...После

Озеро похоронили до весны. Его заковало льдом и отпело вьюгой. Намело столько снега, что даже стерлось из памяти. Каток и коньки так и не прижились в этом городе. Только рыбаки иногда посиживали. На последних сдвоенных уроках физ-ры сюда также приходили школьники. После обильных снегопадов быстро восстанавливалась лыжня. Яркие подвижные пятна спортивных курток, как цветные шарики, которые нужно выстроить в одну линию, и они схлопнутся! Но они не исчезали.

Когда в сухом морозном воздухе возникали отдаленные голоса, Искандер жадно припадал к окну и наблюдал за плотной шторой. Мимо дома на озеро спускался его бывший класс. Через два часа они возвращались притихшие и разрумяненные. Никто не помнил, что на этой улице живет чмондер. Зато все хорошо знали двор Вики. И многие на обратном пути забегали на чай с блинами от тети Тани. Когда-то Искандер тоже их пробовал. Наверно, обсуждали недавнюю питерскую поездку, которая всех сплотила. Хоть одним глазком на них поглядеть. Но туда вход заказан. Сердце сжималось при мысли, что папа Вики кому-то из пацанов демонстрировал чердачную лавку древностей. Это еще хуже, чем то, как он однажды ворвался к ним:

— Ах, ты гаденыш! — с перекошенным от ненависти лицом дядя Витя схватил его за горло и прижал к стене. — Ведь ты к нам домой ходил. Мы принимали тебя, и ты ел из наших тарелок. Что она тебе сделала? За что ты с ней так? Это же девочка...

Искандер и хотел бы ему рассказать. Побожиться на его иконах, что ничего плохого не желал. Он и так живет, будто нет его на свете. Он и так задыхался.

— Не надо, Виктор! — причитала рядом балёба. — Он же у меня дурачок, ты же знаешь! Отец его проводами да железяками разными бил. Не кормили его и на улицу выкидывали, потому что есть просил, спать мешал. Я последний раз, когда пришла к ним, он на полу возле холодной батареи спал, а на плите кастрюля с плесенью вместо каши...

— Дурачок, — цедил сквозь зубы дядя Витя, нехотя ослабляя пальцы, — если дурак, пусть сидит в дурке! Ведь ты же не понимаешь своего поступка. Как удобно не понимать, правда, Саша? Захотел покалечить человека — и сразу в больничку, чтоб подлечиться?

В тот день скорую вызвали для Вики, но госпитализировали только Искандера с приступом. Вика отделалась ожогами первой степени. Он же мечтал, что они вдвоем будут лежать в одной палате. И ни в какой Петербург через Москву она не поедет...

В больнице его долго допытывались, прогоняли через множество тестов, просили нарисовать себя, дерево, дом и неведомую зверушку... Вопросы были разные, но что касается рисунков, Искандер нарочно изображал дом без окон и дверей, дерево без веток и листьев, а себя и неведомую зверушку — с окровавленными клыками и когтями.

— А что ты рассказывал своим друзьям в школе? Этот голос комментирует или отдает приказы? Один или два голоса? Голоса переговариваются между собой? Чувствуешь какие-то прикосновения? Может, ты сам Лермонтов? Узнаешь себя в зеркале? Сколько раз в день чистишь зубы? Нравится наблюдать, как мучают животных? Чем похожи мяч и апельсин? Попробуй объяснить смысл поговорки: «Лес рубят — щепки летят»...

— Они все выдумали, чтобы тупо поржать. Ничего такого я не рассказывал. Ничего мне не мерещится. У меня нет друзей, и я не псих. И вы ничем мне не поможете...

Только однажды у Искандера спросили совсем неожиданное.

— Искандер, часто у тебя болит голова в висках?

— Откуда вы знаете? — удивился Искандер.

Это был новый специалист, рыжий и очень подвижный, тоже в очках, сменивший прежнего старика с усталым равнодушным взглядом сквозь толстые мутные стекла очков:

— Понимаешь, Искандер, — ответил молодой доктор, — есть еще и другой мир. И протертая дырка к нему в материальном плане может выражаться через мигрени. Искрит в височных долях. Происходит нечто вроде короткого замыкания в мозге. Мозг — это не просто серый кусок в черепной коробке. А место встречи духовного и материального планов... Как ты сам думаешь, почему у тебя нет друзей?

— Я не знаю, чего хотят от меня люди. Они кажутся мне странными. Сильно переживают из-за всего на свете. Из-за оценок, из-за каникул... Злятся или грустят, если кто-то умер. Радуются, если кто-то родился. Они же считают, что я отмороженный. Нет, я понимаю, что смерть — это плохо, но переживать из-за этого не буду. Поэтому не могу про себя ничего рассказать. Я могу только сказать, хорошо мне или плохо. Но я начал переживать, когда появилась Вика. Я для нее оказался скучный и ничтожный. Раньше не замечал, но теперь еще переживаю, что в моей жизни больше не будет ничего хорошего...

А может, и к лучшему, если признают психом. Значит, в школу можно не ходить.

—...возможно, у вашего внука алекситимия. Это не психическое расстройство, а, скорее, нейропсихологический феномен. Но тогда должно быть ограниченное воображение. Искандер же любит погружаться в мир иллюзий. Плюс тяжелая депрессия... У части пациентов шизофренический процесс протекает ярко, в виде бреда. А у вашего внука он проявляется вяло, в виде сильной тревоги...

Балёба тут же зашлась в плаче:

— Ой, я так и знала, что он шизик! Говорили мне, не бери его, сдай в интернат, намучаешься. Думала, дочь упустила, хоть внука подниму как положено.

— О шизофрении речи не идет. Пациент с шизофренией не сомневается в реальности того, что видит. А Искандер сохраняет способность сомневаться, что его восприятие ошибочно. Он же стесняется говорить о своих галлюцинациях?

— Ничего не рассказывает, — отмахивалась и утирала слезы, — вообще мало говорит. Сказал только той врушке, которую потом нечаянно ошпарил, а они теперь судом грозят. Столько выслушала от ее папаши! Убить моего внука хотел... А у них по наследственной линии все сидельцы и алкаши. Летом на новоселье этот Витька всю вишневку из погреба вылакал. А руки из жопы растут, даже проводку чинить мне не стал. Батя его тоже из тех, кого никуда не брали, а брали туда, кто никуда не шел. На шахту, значит... А куда ему еще после тюрьмы-то, — показала пальцами решетку, — мать его бестолковая, вышла замуж за его отца, уехала за ним, и всю жизнь он ее бил и пил. Потом, когда все-таки муж сдох, сюда вернулась и здесь померла. Теперь оттуда все бегут...

...Искандер не помнил, сколько пробыл в стационаре. От препаратов потерял счет времени. Погружался куда-то очень глубоко, где ничего не тревожило, даже сны, и никто не приходил в этих снах. Словно ватой обложили или глухой стеной обнесли... Через некоторое время после общения с врачом поменяли лечение — таблетки другого цвета и формы. И разрешили гулять в садике. В казенных мешковатом пальто, тяжелой шапке и неудобных валенках. Личные вещи при поступлении пришлось сдать на хранение. В застывшем саду всегда протоп­танные дорожки и опиленные деревья. Казалось, Искандер прохаживался по ухоженному бульвару близ минеральных источников в кругу публики, приехавшей на воды. А дальше в красивой ротонде, как будто не заснеженной, а просто белой от цветения, приподнятой над подстриженными кустами и заиндевевшими скамейками, наблюдал Мишель...

Но это был медбрат. С Искандером всегда обращались вежливо и в то же время серьезно. И не было буйных, как это обычно показывают в кино. По выходным его навещала балёба. На Новый год даже забрала домой. Она перестала на него злиться и сразу как-то усохла, сделалась маленькой, и ее стало очень жаль.

После выписки Искандера перевели на домашнее обучение, а то мало ли что еще натворит в своем припадке. И другим ребятам спокойнее.

— Ребятам не будет спокойнее, — поправляла очки единственная, кто на совете заступалась за Искандера, новая психологиня, тоже рыжая и тоже недавно из института, — им будет скучнее, и они найдут новую жертву. Иногда для буллинга не нужны никакие особые поводы и причины. Иногда буллинг — это просто способ самоутверждения и развлечения. Бабушка Искандера несколько раз проговорила, что на протяжении многих лет его унижали, а вы сквозь пальцы на это смотрели, Ирина Олеговна.

Балёбе она тоже понравилась. Единственная, кто произносила человече­скую речь. Правда, имя не успела запомнить. Она не задержалась в школе и как-то быстро уволилась.

— Да сколько я защищала его перед классом, вы знаете? — возмутилась Ирина Олеговна. — А знаете, что! Вы меня, пожалуйста, не учите. Модное слово «буллинг» выучили — и теперь тоже психолог, — с досадой усмехнулась, — я больше вас в школе проработала и тоже прекрасно всю эту психологию знаю. Вместо того чтобы в отдельном кабинете задушевные беседы вести, сначала попробуйте у доски полдня горло драть! — била себя в грудь. — Я живу от звонка до звонка, понимаете? Тридцать человек в классе — это очень много и тяжело. Тем более если урок срывают, — и далее с большим трудом подбирала слова, — если раньше Мишулин хотя бы просто в окно глазел и, грубо говоря, не отсвечивал, то теперь еще под нос себе бурчит, не могу разобрать. У него большие сложности с концентрацией внимания и памятью. Его бормотание слышно всему классу. Конечно, ребята отвлекаются и смеются. Он у них вроде шута. А ему будто того и надо. Еще огрызается, когда делаю замечание. Либо выдумывает, чтобы повеселить народ, либо, уж извините, тут психолог не поможет, тут другой специалист нужен. Мишулин со всех точек зрения непростой ребенок. На его лице ничего не отражается, речь всегда одинаковая. Как робот. Невозможно достучаться до ребенка. Какая-то эмоциональная глухота. Если мне, взрослому человеку, от него не по себе, то представьте, как реагируют дети! А дети, не мне вам говорить, очень хорошо чувствуют. Неудивительно, что его сторонятся и дают отпор. Это протест против его поведения и нахождения в классе.

— Не надо рассматривать Искандера под микроскопом, гадать о его диагнозах, — качала головой психолог, — можно просто оставить его в покое. Наши дети находятся в ужасном эмоциональном состоянии! У нас каждый пятый ребенок имеет расстройства психики. Распространяются синдром дефицита внимания и подростковая депрессия. И это не только вина школы. Современные дети лишены эмоционально доступных родителей...

— И где же я возьму этих доступных родителей, раз они померли! — тоже не выдержала балёба. — Я сама давно на пенсии, но работаю. Консьержкой. Еле ползаю по этажам. Слух и зрение садятся. Операции одна за другой... Надо уходить вовремя, раньше своих детей. А я все равно рада, что пережила этих тварей, что над ребенком издевались... Теперь еще и в школе житья не дают...

Балёба устала плакать и всем отвечать. Из нее будто выкачали все силы. И Морфлот, дождавшись, взяла свое слово, окончательное и не подлежащее обжалованию:

— Вы знаете, мне каждый божий день приводят таких вот недоделанных детей, — горестно поведала директор, — один во время уроков «по приколу» ползает по проходу между партами. Второй жует ластик, грызет парту или пьет пасту из стержня ручки. Третий с дебильной улыбкой бьется головой об стену... Дерутся, избивают друг друга... А у школы как всегда никаких полномочий, и руки связаны. Я много лет работаю в школе, общаюсь с детьми в демократическом стиле, понимаю их шутки. Меня дети любят. В общем, всякое повидала и поняла одно! Только единицы слушают материал. А лидеры понимают только силу! А большинство — ведомые ориентируются как раз на таких лидеров. Пресечь действия лидеров — и в классе прекрасно устанавливается порядок. Все эти классные часы, родительские собрания, кипы докладных, советы профилактики, выступления инспекторов по делам несовершеннолетних, постановка на учет ничего не дают. Их поставят на учет и через полгода снимут, а потом еще подарки дарят и в детский лагерь везут. И эти комиссии по делам несовершеннолетних держат в страхе только школу и социальные службы. Малолеткам и их безалаберным родителям ничего сделать не могут. Сейчас школа лишнее слово боится сказать, потому что вы своими неадекватными жалобами послед­ние рычаги воздействия отобрали. Даже отчислить можем только с пятнадцати лет, если происходит действительно что-то из ряда вон и на хулигана собрали весомый компромат. Если вашего ребенка травят, то он должен идти к вам, а не к нам. А если он вам ничего не рассказывает, значит, вопросы только к вам. Вы сами своими жалобами отняли у нас право воспитывать ваших травмированных детей. Мы же не знаем, что у вас в семьях происходит. Но все равно вынуждены принимать их с разными отклонениями, а потом бесконечно отписываемся и оправдываемся... Поэтому вынуждена настаивать, переводите внука на домашнее обучение.

Господин Кинжал

— Милый мой Саша, почему же ты не отвечаешь? — стучались то ли изнутри в виски, то ли с улицы в ночное окно. — Бог знает что с тобою сделалось? Забыл, что ли?

Искандер молчал.

— Не можешь вообразить, как тяжела мысль, что друзья нас забывают, — не сдавался Мишель, и это выходило очень трогательно. — Знаешь, ведь всегда так бывает: хочешь кого-нибудь увидать скорее, то непременно увидишь нескоро, — он обычно несносен, но если печалился и просил о чем-то, тяжело было не замечать, — какое-то непонятно сладостное чувство волнует меня, когда полный месяц светит в окно, как светил он в детстве на мою кроватку. Хочется, чтобы кто-то приласкал, поцеловал, приголубил, но у старых нянек руки всегда такие жесткие!

Искандер теперь понял, почему именно Мишель его достает. Он тоже с ранних лет будто в какой-то тюрьме или монастыре. Хочется людей рядом, чтобы не бояться и не прятаться, то есть идеальных, как из прошлого. В прошлом все было идеально, если верить балёбе. И писатели — тоже все идеальные. Кроме Мишеля. Даже в выражениях не стеснялся. Вот бы Ирина Аллегровна удивилась...

Искандер решил, что попробует справляться без лекарств... И постепенно переставал узнавать свой голос и управлять телом, будто смотрел на себя со стороны, и мир казался ненастоящим. Предметы виделись странно: отчужденно, незнакомо и искаженно. Краски постепенно уходили, все черное или серое... Однажды сквозь эту темноту услышал флейту. Мишель тоже загрустил, нашел способ отвлечься от скуки. Он и раньше забавлялся игрой на флейте. Казалось бы, чего еще надо! Балы, собрания, гулянья по окрестностям, обеды в рощах Машука... Брали с собою корзину с окороком, телятиной, жареными рябчиками и добрым запасом различных ликеров, бальзамов и шампанского... Затевал кавалькады, распоряжался на пикниках, дирижировал танцами и сам много танцевал. Бегали в горелки, играли в серсо...

Если не поймать его на квартире рано поутру, то можно застать около двух часов, когда вернется обедать и почти всегда в обществе приятелей. Дом открыт для друзей и знакомых. Приходили и малознакомые, а то и вовсе незнакомые. Собирались на его половине в гостиной. На обед пять-шесть блюд, и всегда мороженое, ягоды и фрукты. Кушанья подавались в буфет через оконце.

После обеда обыкновенно садились играть в карты. Курили трубку и пускали большие клубы дыма. В подсвечниках и пустых бутылках горели свечи. Игра шла то вяло и неохотно, то оживленно. Хоть и делали небольшие ставки, рубли да десятки (сотни — редко), но всегда ждали выхода туза. Раньше, когда велась большая карточная игра, Мишель мог и тысячу заложить. И не боялся проигрыша. Десятки тысяч проигрывались или бросались на кутежи. Денег много — жизнь копейка. При такой-то бабушке. Теперь сердце к тому не лежит. Играл с соблюдением известного расчета и выше определенной нормы не зарывался. Подходил, ставил несколько, брал или давал, смеялся и уходил...

Когда Мишель проиграл, тоже обрадовался:

— Ну так я, значит, в дуэли счастлив! — и пока подсчитывали банк, достал старый кожаный бумажник с серебряным замком, который запирался на одну из десяти цифр нарезанного на нем циферблата. Но механизм замка не поддавался, и тогда с досадой вырвал клапан, вынул деньги, швырнул бумажник под диван и, поручая Монго рассчитаться с банкометом, вышел на балкон.

— Слышал, Саша, ты теперь скандальная знаменитость, — отвлекся Мишель.

Вытошнило через балюстраду в сад. Вин, водок и закусок на этих увеселительных вечерах всегда хороший запас.

— С души как бремя скатится, сомненье далеко — и верится, и плачется, и так легко, легко, — вместо утешения продолжил немилосердно дразнить Мишель.

Сам он тоже пил сколько следует, но в итоге оказывался трезвее всех. Вино не производило на него почти никакого действия. От скуки начинал изощрять ум в остротах, которые переходили в меткие и злые сарказмы, не доставляющие особого удовольствия тем, на кого направлены. Все знали его страсть насмехаться и терпели. Но когда все уходили и оставался один, то лицо его становилось необыкновенно выразительно, серьезно и даже грустно...

— Саша, смирись, ты существо другого измерения, — продолжил вместо утешения, — метеор из неведомых пространств, неудержимо летящий, чтобы разбиться. На враждебной, чуждой и грешной земле тебе трудно приспособиться. По плотности она не подходит твоим горячим импульсам. Как птица, которой невозможно пролететь по дну океана. Медлительный и неуклюжий... Звери чуют человеческий запах, а люди слышат в тебе запах иной породы. Они видят демона и отходят с отвращением. Или накидываются с яростью... Не ищи себе друзей. Общество — собрание людей бесчувственных, самолюбивых и полных зависти. Ты отомстишь им...

Балёба жаловалась врачам, что внук ничего не хочет, плохо спит (лишь под утро на пару часов), не ест и сильно похудел. Ей тоже все надоело, руки опускаются, даже надежды не осталось. Но Искандер не терял аппетита. Просто чаще наведывался к Мишелю. Особенно по воскресеньям. Сегодня как раз собирались к Найтаки. Искандер никогда не бывал со взрослыми в ресторациях. Там они обычно плясали до двенадцати ночи. Но сегодня компания решила провести вечер в соседнем через сад особняке. В просторных, хорошо убранных комнатах уютно и весело. Обстановка с тех пор не изменилась, но вход в залу перетянули ленточкой, и интерьер можно рассматривать только с порога. Все еще слышатся звуки рояля, девичий смех, гомон беседы… У генерала три дочери. Старшую и самую красивую Мишелю нравится доводить до слез. Не пропускал ни одного случая, где бы мог умно и тонко подтрунить. Когда же выводил ее из терпения, то, довольный, тут же переменял тон насмешки и приглашал на тур вальса, будто на последний в его жизни. Она сменяла гнев на милость и подавала руку.

Среди танцующих высокий мрачный кавказец с бритой головой, висячими усами и огромными бакенбардами. Засученные рукава белой черкески также придавали его фигуре смелый и внушительный вид. Смотрел на всех с грозным молчанием. Женщины восхищались. Офицеры, наоборот, посмеивались... Тотчас догадываешься, кто это, даже ни разу его не видев. Мишель часто карикатурно иллюстрировал своего соседа в рисованном альбоме. Туда вся компания вносилась в смешном виде, даже маленький и сутулый Мишель, как кошка, вцепившаяся в огромного коня. Но кавказцу доставалось больше всех. Он был главным фигурантом этих комиксов.

— Мишель, осторожно, это твой убийца.

Но Мишель даже не слышит. Если ему кто-то не нравится, то шанса не оставит. Танцы прекратились, и общество разбрелось группами по комнатам и углам зала. Мишель и девушка уселись на диван. Возле рояля, на котором играли что-то шумное, фальшивый кавказец, часто переменяя позы, одна изысканнее другой, любезно разговаривал с другой сестрой. Приподняв крышку ломберного стола, Мишель несколькими меловыми штрихами изобразил его с большим кинжалом на поясе. К Мишелю присоединился еще офицер, и вдвоем наперебой принялись обсуждать рвение своего товарища подражать кавказцам. Вроде бы ничего злого особенно не говорили, но смешного много. Девушка смеялась. Лжекавказец заметил внимание к себе.

— Надежда Петровна, — вдруг обратился Мишель к младшей сестре, с которой тот любезничал, — вам стоит быть осторожнее с этим montagnard au grand poignard⁷.

За роялем в последнем аккорде ударили по клавишам и оборвали игру. В тишине слово «кинжал» отчетливо раздалось по всей зале. Псевдокавказец побледнел, губы задрожали, он их закусил и быстро подошел к Мишелю:

— Сколько раз просил я вас оставить свои шутки, особенно при дамах, — прошептал отрывисто и тут же отошел прочь на прежнее место.

— Язык мой — враг мой, — заметила старшая сестра.

— Ce n’est rien; demain nous serons bons amis!⁸ — отвечал Мишель спокойно.

Танцы продолжились, и все думали, что тем и кончилась вся короткая ссора. Но когда гости стали расходиться, обиженный приятель, выходя из ворот, остановил за рукав Мишеля и сдержанным голосом, тихо и ровно повторил:

— Вы знаете, я очень долго выносил ваши шутки. Они продолжаются, несмотря на неоднократное мое требование, чтобы вы их прекратили.

— Ты что же, обиделся? — слегка удивился Мишель.

— Да, обиделся! И если ты не прекратишь свои несносные шуточки, то я заставлю тебя это сделать. Я не люблю, чтобы их повторяли при дамах.

— Что ж, на дуэль, что ли, хочешь вызвать меня за это?

— Конечно, хочу! И потому разговор этот может считаться вызовом.

— В таком случае пришлю своего секунданта. Хочешь драться — будем драться. Я от дуэли никогда не отказываюсь, следовательно, ты никого этим не испугаешь...

И они здесь же назначили дату и время.

Уже на квартире, когда он лег, захотелось снова предупредить его:

— Через несколько дней весь ваш ближний круг, вся эта круговая порука будет участвовать в вашей смерти. Одни все приготовят, потому что секунданты. Конечно, постараются уладить дело, но это уже напрасно, иначе вы договоритесь драться без них. А другой убьет, и это тоже будет ваш друг. Но на следствии все сговорятся врать одинаково, каждый себя выгораживая и скрывая смертельные условия дуэли, по сути, убийства.

— О чем же они сговорятся? — приподнялся Мишель на локте. Он уже не мог заснуть. В свете свечи его глаза и улыбка как всегда сверкали мрачным коварным огнем.

«Синяя тень от Бештау легла далеко в степь»

—Из-за горы Бештау поднимется большая грозовая туча. На беговых дрожках поедут Столыпин и Глебов. Последний будет править. А Столыпин с ягдташем и ружьем через плечо спрячет под платком выбранное оружие. Дальнобойные крупнокалиберные пистолеты Кухенройтера почти не дают осечек. Следом на извозчичьих дрожках поедете вы с Дмитриевским. Компания офицеров, едущая за город — всегда подозрительно. Полагающегося в таких случаях врача и экипажа для перевозки раненого не будет. Встреченные вам на пути подумают, что едете на пикник или охоту. Даже посоветуют убить орла. Потом вы нагоните дрожки, пересядете к ним и оставшуюся дорогу будете шутить, что все обойдется без выстрелов, и легкомысленные друзья вам поверят.

На выбранном месте отмерят положенные шаги, разведут на крайние дистанции, зарядят пистолеты и дадут сигнал сходиться. Условитесь о трех выстрелах, но права на первый ни у кого не будет. Вы не тронетесь с места и снова повторите, что не станете стрелять из-за пустяков. Но станете ждать выстрела, повернувшись правым боком, заслонившись рукой и локтем. Противник тоже замешкается. Он так долго будет целиться, что свидетели пригрозят, что разведут вас.

Вы взведете курок, но не вскинете пистолета. Вы так и не захотите дать выст­рела. Только потом из вашего заряженного пистолета выстрелят на воздух, чтоб окончательно не выглядело как убийство. После выстрела вы упадете навзничь, не произнеся ни слова, не успев даже зажать больное место. Пуля пробьет легкие, из груди засочится кровь. Разразится ужасная буря с грозой. Убийца после других тоже бросится к вам с испугом и запоздалым сожалением. Признаки вашей жизни быстро исчезнут, но доктора все равно звать надо. И экипаж искать надо. Но господа медики не поедут в дурную погоду. Извозчики тоже наотрез откажутся. К этому времени дороги окончательно размокнут. Вся эта золотая молодежь разбежится кто куда. При вас убитом останется самый безродный и близкий — корнет Глебов. Сядет на землю и положит вашу голову к себе на колени. Из-за ливня окрестность совершенно померкнет и будет освещаться только блистанием непрерывно рвущих небо молний при страшных раскатах грома.

— ...и вдруг ему покажется, что я дышу, — продолжил Мишель, — я видел много убитых. Так обычно бывает, когда легкие пробиты, и при движении из груди выступает спертый воздух, словно это живой и болезный вздох...

— Наконец очень поздно появятся извозчики, наряженные от полиции. Вас уложат на дроги и проводят до квартиры. Потом комендант зачем-то прикажет отправить тело на гауптвахту, после чего повезут на бульвар к церкви Всех Скорбящих и положат на паперти. И только под вечер или ночью тело привезут на квартиру. Слуги разрежут залитый кровью мундир, чтобы потом сжечь во дворе. Все будет освящено кровью: и эта кровать, и медный таз, и стол, на котором до положения в гроб вы так и останетесь головой к окну и в чистой рубахе вместо валявшейся в углу малиновой с кровяными пятнами. Полиция опишет оставшиеся вещи и бумаги. Черновую рукопись в столе «Героя...» самые близкие разберут на память по листкам. Толпа начнет постепенно тесниться в вашей комнате. И дамы с цветами, чтобы осыпать вас ими... При жизни такой невзрачный, вы покажетесь бесконечно прекрасным, с улыбкой презрения, будто разгадали неведомую замогильную тайну, а слуга будет обмахивать мух с вашего безжизненного лица. И влюбленная девушка скажет, что мертвый вы так же хорош, как и всегда. В вашем боковом кармане найдут поврежденным и облитым кровью ее золотой ободок. Ей отдадут шнурок, на котором вы носили крест... Мишель внимательно слушал. Время от времени улыбался, но в целом оставался спокоен, будто сам знал наперед. Или не очень поверил:

— Толкуешь мне же о моей смерти. День и время ты сообщил. А где же назначим место?

— Место смерти известно приблизительно. На одной из тропинок у подножия Машука, где вы всегда любили гулять. Там обелиск с каменными грифами. Перед ним полянка с лавочками... Другие утверждают, что это Перкальские скалы. То есть надо пройти еще четыреста метров по дороге, потом свернуть налево, и лесная тропа выведет к скалам...

— Место смерти знать не важно. Родные посещают могилу. Отведите меня на могилу.

— Место первоначального упокоения тоже утрачено, хотя имеется официальный памятник в старинном некрополе пятигорского кладбища... Двумя днями позже, в хорошую погоду и в час поединка обитый белым глазетом гроб с телом понесут на плечах представители полков, в которых вам довелось служить. Все в белых шарфах. Сначала будет такая тишина, что даже слышен шорох травы, затем заиграет траурный марш. Бросить горсть земли придут родственники и друзья, более полусотни официальных лиц, многочисленные отдыхающие... Сожаления и ропот публики не умолкнут ни на минуту... Когда могилу засыплют, все бросятся набирать с нее мелких камешков, чтобы потом вделывать их в браслеты, серьги и брошки... На бульваре на два дня смолкнет музыка. Но через восемь месяцев свинцовый засмоленный гроб со старого кладбища отправится в дальний путь. Бабушка получит разрешение перезахоронить вас на земле предков.

— В Тарханах хорошо. Тенистые аллеи, тихие пруды и бесконечный простор. Прохладный склеп, безмолвные процессии. Мне там спокойно... А все равно рука на этого дурака не поднимется. Когда приедем на место, закончу глупую ссору. Много раз повторю, что все это была шутка, и готов просить прощения везде, где он только захочет. А если не захочет, то выстрелю в воздух. Обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, мы пожмем руки и поедем ужинать. Накупим шампанского и накроем столы...

— Вы не пожмете руки и не поедете ужинать. Думаете, помирить вас хочу? Сделанного не воротишь. Он добрый малый, которого вы своими шалостями довели почти до сумасшествия. Капля за каплей набиралась в нем злоба, а вы ничего не подозревали. Взбешенный вашим спокойствием, он будет исступленно кричать «Стреляй!» И вам надо его послушать. Вам надо хорошенько целиться, потому что он же постарается вас убить!

— Тут нечего бояться, он промахнется, — упорствовал Мишель, — отличный фехтовальщик, но посредственный стрелок. Одному Богу угодно, почему выбрал стреляться на пистолетах... Мы учились в одной юнкерской школе. Там не было единой формы. Напротив, разнообразие цвета и покроя, поэтому школу называли «пестрым эскадроном». Между гвардейскими полками существовала иерархия. Наиболее привилегированными считались Кавалергардский и Конный. В них набирались люди очень богатые, с громкими именами, видной фигурой, хорошим ростом и привлекательной внешностью. Эти два полка он и выбрал со своим братом... Казачий офицер, но до сих пор избегал ездить верхом, потому что не умеет пустить коня рысью и срывается в галоп. Всегда мечтал о чинах и орденах. Еще год назад заявлял, что дослужится до генерала. Потом в своем полку попал в нехорошую историю. Кажется, его уличили в нечестной игре. Наметилась дуэль, но сорвалась, и пошли невыгодные слухи. Бросил полк и поселился в Пятигорске. Здесь мало кому известна его история, но постоянно с подозрением прислушивается — не толкуют ли о нем, не смеются ли... Зачем-то нахлобучил белую папаху, за поясом пистолет, через плечо на земле плеть, прическа а-ля мужик и французские бакенбарды с козлиным подбородком. Оделся совершенно как азиат и тем пленяет здешнюю публику. Жаждет от всех уважения, красуется и любезничает. От женщин имеет успех... В отличие от меня порядочно поет романсы и недурно пишет стихи, даже повесть настрочил, — слегка усмехнулся, — в свете обо мне всякое судачат, что я пустой малый, недоб­рого сердца, не терплю конкурентов, чересчур много о себе думаю, некрасивый и злоязычный, не могу нравиться... Когда-то двери в аристократические салоны были для меня закрыты, и я искал доступа в это общество. Я жаждал славы более светской, чем славы поэта. Впоследствии весь свет, который я оскорблял, осыпал меня лестью. Дамы, которые обязательно хотели иметь выдающийся салон, желали, чтобы я бывал у них. Хорошенькие женщины сами выпрашивали стихи и хвастались ими, как величайшей победой. Я научился получать все призы симпатий, а не эти блестящие красавцы. И добился своих прав не шутовским нарядом, а силой речей. С моим желанием быть замеченным везде и во всем первенствовать, часто давал волю злому языку, оттачивал каламбуры и остроты. Все из-за моей наблюдательности и любопытства к людям. На самом деле я чуток к любви и безгранично предан тем, кого заключил в свое сердце, но именно эта преданность делает меня требовательным. Одна фальшивая нота в человеке разрушает мое душевное равновесие. Меня раздражают картинные проявления, слова и жесты. Я часто преследовал людей за все ложное, натянутое и неестественное, чего никак не мог переносить. Тут же перехожу к сарказму, и нет пощады никому. Не терплю пошлостей и лишь посоветовал приятелю снять дурацкое одеяние. А он обиделся, словно это лишь предлог, а на самом деле есть другие обиды. Мелкие самолюбивые натуры глубоко оскорбляются там, где я вижу одну лишь забавную выходку. Каюсь, за это имею много врагов. Порой кажется, что весь мир на меня ополчился, и если бы это не было очень лестно, то, право, меня бы огорчило…

— Вас убьют и будут помнить, а для него это станет главным несчастьем в жизни. Сколько врагов обрадуется, когда узнают, что вас убили! Я не хочу, чтобы вас убили, но я отлично их понимаю. Даже после гибели вас будут порочить, фальсифицировать условия поединка, запутывать следы, затемнять факты. Заупокойной службы и христианского погребения вам не полагается. Дуэлисты причтены к самоубийцам. За вас и наказания не последует! Его разжалуют и заключат в крепость. Три месяца гауптвахты и пятнадцать лет церковного покаяния. Каждый день бить земные поклоны и в молитвах раскаиваться за убитого. Затем и от покаяния освободят. Вернется в родовое поместье, женится, одиннадцать детей, будет счастлив. В последние годы увлечется спиритизмом.

— Я к нему не приду, — тут же отрезал Мишель.

— Сам же захочет быть похороненным в безымянной могиле, но родственники оставят тело в фамильном склепе. Веком позже его разрушат, и останки бросят в озеро... Мишель, его нужно непременно убить, хотя бы из жалости, иначе он убьет вас.

— Это его дело. Я не боюсь смерти. Ее нет. И страха смерти тоже, даже мысли о ней, никакого чувства, хотя много искал ее... Я часто вызывал жизнь на поединок, охотно ставил все на карту, рвался в самое пекло... От судьбы не уйдешь. А если не уйдешь, то надо ли уходить? Это свирепая бесчувственная отчужденная сила. Нездешние ангелы и демоны посылают откровения, и это не просто дурные предчувствия. Все предопределено. Мы не можем разгадать тайны бытия. Жизнь сулит лишь нескончаемость печальных дум в ее бесконечном познании. Надо быть равнодушными и высокомерными перед ее соблазнами. Прекрасные грезы всегда разлетаются. Надо просто любить жизнь, какая она сама идет. Но не дай Бог слиться с нею, вообразить себя ее обладателем, тем более чужой...

— Бросьте монету. Если упадет кверху орлом — не поедете, если решкой — убьете!

— И полтинника доставать не буду, — Мишель положил голову на подушку и равнодушно зевнул, — пусть делает, как знает, но стрелять все равно не буду.

— Но вы же сами говорили! Что заносчивых и недалеких надобно ставить на место... И нет никаких друзей, кроме себя самого... И я блуждающая комета, посланник неба! Ты зародил во мне столько ненависти, что я ничего за ней не вижу. Не знаю, что впереди. Будущее будет всегда и у всех, но только без меня. А моя ненависть со мной навсегда, я с ней сжился просто... Словно тону в черном болоте, из которого никак не вытянуть. Если бы ты знал, как это все тяжело! Никто не знает. Все думают, это так просто. Ни одного светлого денечка во всей жизни. Нет, был один денечек, но его тоже украли... Как они могут спокойно жить, когда мне делают плохо? Значит, я тоже могу делать плохо, и всем будет все равно... Зло нельзя ни победить, ни даже увидеть. Можно только пожинать его плоды. Я больше не справляюсь с собой. Оставлю на память записку и уйду. Но не в одиночку. Нет уж, в уплату долга заберу кого-то хотя бы одного... Все это время предчувствовал полет, но все еще шарахался по тесному гнезду, неуклюже раскрывал неоперенные крылья, не имел сил взлететь. Нет, я не холодная болотная вода. Я пламя, которое медленно занималось, искрилось, зато теперь вспыхнуло и разгорелось с невиданной силой! Сухой огонь, вулканическое извержение, мгновенный и непреодолимый, мощный и неукротимый, благодетельно греющий и яростно жгущий! Ты зарядил меня на такую силу, что я готов испепелить весь мир, всю школу!

Мишель не отвечал. Он уснул.

В каменный панцирь я ныне закован

Искандер очнулся весь в поту. За окном давно рассвело, и балёба ушла на работу. Он забылся сном перед самым утром, когда ночь вдруг оборачивается самой глухой стороной и наконец ясно представляется, как все бессмысленно... Кажется, что-то бормотал в бреду, кричал и доказывал, но его не слышали. Ничего не помнил, лишь смутные обрывки, бессилие и злость. Искандер с трудом присел на краешек кровати и обхватил голову руками...

Когда чуть полегчало, пошел на кухню. Каждый шаг давался с трудом, голова чугунная, и слабость во всем теле. Так и есть, в доме никого. На столе холодный завтрак и положенные таблетки. Искандер решил найти и забрать все таблетки, чтобы самому решать, когда их принимать. В балёбином комоде и холодильнике, кажется, все лекарства мира, жаль, давно ничего не помогает. Вместо таблеток пуговицы, булавки, шпильки, клубки, бисер, бусины, украшения... В самом дальнем углу под бельем в бархатной коробочке золотая брошка с прозрачным камнем. Искандер уже видел такую однажды... Это не брошка, а серьга, а у серьги, как известно, должна быть пара. А пара покоится на берегу озера под ивой... Тут же вспомнил, что несколько недель или даже месяцев не выходил из дома. Наспех оделся. В кладовке нашел садовую лопатку. Но даже если бы и не нашел, то рыл бы руками... Как только отворил дверь и оказался на улице, оглушило ярким светом и свежим воздухом. Пока его не было, наступила весна, и обновилась земля. Искандер шел в сторону озера. Как все кругом изменилось: небо поднялось и стало ярким, синим. Снег отошел от деревьев и образовал широкие пояса вокруг стволов, на которых кое-где зеленел мох. И звуки отчетливее и желаннее. Только по обочинам все еще черные навалы слежавшегося снега...

После особенно снежной зимы водоемы разлились больше обычного, и к берегу с ивой никак не подобраться. В мае озеро вернется в свои пределы, но, скорее, секретик унесет талой водой... Но вторая золотая сережка у него в руках. Это хороший знак и повод. Он заслужит прощение. Он не хотел никому причинить вреда. Он ни в чем не виноват.

С замиранием сердца отворил чужую калитку. На крыльце сохли стираные половички. По заборам свисали ковры и матрасы. Дверь в дом чуть приоткрыта, но все равно постучался. Никто не ответил, и он робко зашел в сенцы. Снова никого. Ни на кухне, ни в зале... Всюду мокрый пол, и окна распахнуты, мыто и проветрено. В спальню даже не думал заглядывать. Если дяди Вити нигде нет, то, скорее всего, он на чердаке.

Искандер осторожно поднялся по ступенькам:

— Дядя Витя, вы здесь? Извините, здравствуйте, это я...

Чердак ответил тишиной. Искандер решил дождаться хозяина здесь. С полок и стен глядели знакомые самовары, каски, канделябры, закрытые иконы, спасенное оружие... Шашка рядового казака, дворянская камзольная шпага, английский абордажный палаш, сабля французского гренадера, германский дуэльный пистолет... Все это когда-то принадлежало храброй твердой руке. Все это когда-то защищало, калечило и убивало. На всем этом кровь... Не каждый умеет обращаться с клинковым оружием. Нужны сила и характер. Проще лишить жизни на расстоянии. Искандер снял со стены тяжелый пистолет. Випапа говорил, что понадобятся капсюль, порох, отлитая по калибр оружия пуля, картонный патрон... Ничего этого не было. И случится ли выстрел, если за двести лет нутро пистолета, возможно, покрылось ржавчиной и кавернами? Ствол может просто разорваться... Зато «кортик в бою — последний аргумент… Когда жизнь на волоске, и пули закончились, и шпагу из рук выбили...» — вспомнились слова дяди Вити.

Когда-то Искандер мечтал, что все вырастут и будут общаться как ни в чем не бывало. Теперь же мечтал приехать на встречу выпускников спустя двадцать лет и узнать, что все они сдохли еще двадцать лет назад.  Рука сама потянулась к кортику с пожелтевшей костяной ручкой и позолоченным прибором ножен. Нажал на кнопочку и вытащил хромированный клинок с тонким коротким лезвием.

Искандер впервые в жизни спешил в школу. Время близилось к полудню — чужие уроки вот-вот кончатся. Вокруг щебетала чужая весна, но не хотелось глядеть по сторонам, впускать ее в себя. Упругий апрельский воздух отвлекал и дарил напрасные надежды, а ему важно сохранить настрой, не расплескать по дороге всю накопленную решимость. Главное, сосредоточиться на новой цели, большой и важной, как все внезапное и случайное. Словно серый мыльный пузырь, который до этого мешал свободно дышать, наконец лопнул, и в голове все сложилось, от сердца отлегла тяжесть. Искандер сжимал в руке кортик, с чувством, что имеет на это право! Даже не прятал от прохожих, которые отскакивали от него, а потом провожали долгим тревожным взглядом.

Искандер торопился к переезду еще до того, как опустится шлагбаум. Но все равно не успел. Вместе с железнодорожным шумом мерещилось откуда-то бесконечно печальное «Мишынка-а-а...». Искандер поднял глаза. В окне послед­него вагона бабушка крестила... Он обернулся. Позади него прогуливались отдыхающие. Поезд промчался, и он тоже двинулся по бульвару. Возле Сабанеевских ванн задержался. Мишель с друзьями иногда брали сюда билеты. Помещения оборудованы довольно приличной мебелью. Внутренние стены задрапированы сукном, потолок — холстиной, крыша обтянута парусиною. Но в целом тесновато. В каждом отделении по две ванные комнаты с отдельными раздевалками — женской и мужской. Всего насчитывалось шесть каменных ванн до уровня пола. Пол деревянный. Но в каждой ванне каменные ступени, чтобы удобнее опускаться в минеральную воду, поступавшую по деревянному желобу.

Искандер с остальными поднялся к гроту. На больших деревьях горели тысячи бумажных фонариков со свечами, и южное темно-синее небо усеяно бесчисленными звездами. Море цветов... Даже многоярусная люстра увита цветами и виноградной лозой. Стены грота обтянуты армянскими коврами, а свод — разноцветными шалями, в центре соединенными в красивый узел, и круглым зеркалом. Над гротом оркестр и хор для пения во время антрактов между танцами. Красное сукно длинной лентой стлалось до палатки. Искандер заглянул туда — уборная для дам. Там тоже все украшено восточными платками. И большое зеркало в серебряной раме. Щетки, гребни, духи, помада, шпильки, булавки, ленты, тесемки...

К восьми часам гости собрались. И танцы почти беспрерывно последовали один за другим. Искандер не участвовал в подписке, не имел приглашения на бал, но его все равно пропустили из-за Мишеля, который распоряжался праздником. Остальные, без билетов, густыми рядами окружили танцевальную залу и просто наблюдали за весельем. Многолюдство не давало возможности осмотреть общество. Но среди пестрой толпы при шуме музыки и пляске Мишель как всегда выделялся. Игриво шутил и всем очень нравился своим обхождением. После одного бешеного тура вальса подбежал впопыхах:

— Ну как тут тебе, Саша? Правда, очень здорово?

Ни с одним из балов нельзя сравнить этот вечер. Это лучшее завершение жизни.

Бал продолжался до утра. Фонари постепенно гасли. Дамы устали. Музыканты ушли... Мишель в качестве провожатого предложил руку одной из барышень, которую называл своей прекрасной кузиной. Смуглая девушка с золотым ободком в волосах.

Не хочется им мешать. Но Мишель все же повернулся и сказал напоследок:

— Саша, я снова бросил монетку. Как и думал, ничего не вышло, все то же... Ты прав, я нажил много врагов. Но никогда в них нарочно не целился. Право на кровопролитие мы имеем только в сражениях... Но я совсем отвык от фронта. Мне наскучило ощущение войны. Никакой военной карьеры не сделаю. Моя будущность только на вид блистательна, а в сущности пошла и пуста. Есть храбрость и удаль, но нет терпения и выдержки. Вы плохой ученик, а я плохой служака. В Царском Селе частенько сиживал на гауптвахте. Не следил за мелочными подробностями в обмундировании, не исполнял обязанности. Пока я в военном мундире, то обречен. Государь не любит, а великий князь ненавидит... Хочу за­служить прощение и отставку. Столько напрасно потратил времени. Не было пищи ни для дела, ни для ума. Одно прозябание в пустоте холодной светской среды. А бесконечная тоска сопровождается всякими безобразиями. Предавался буйному разгулу, который губит многих. Гомерические попойки с огнями, звоном стаканов, песнями нескромного содержания, красотками, которые мало достойны любви, но которых нужда загоняла к нам... Я был похож на человека, который хотел отведать от всех блюд разом, сытым не наелся, а получил несварение желудка, которое, к несчастью, разрешалось стихами. Право, до такой степени себе надоел, что любуюсь собственными мыслями, стараюсь припомнить, где вычитал. Потому нарочно ничего не читаю. Но одна вещь меня беспокоит сильнее всего, почти лишился сна. Это тайное сознание, что кончу жизнь ничтожным человеком. Готов пожертвовать своей жизнью ради сохранения души. Я наконец понял свое назначение и зачем призван в свет. И потому дошел до полного успокоения. Хочу посвятить себя тем, кого раньше не ценил и в упор не видел. Я был резок в мнениях, беспощаден в суждениях, это часто отталкивало от меня людей. Все это требует другого образа жизни, оседлого, домашнего, а не кочевого. Гоняться за удовольствиями и слоняться по гостиным больше не желаю. Прошлое представляется просто перечнем незначительных, самых обыкновенных похождений. Гусарские пирушки и светская кутерьма — суета, мишура, наносное... Осталась одна только усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание, исполненное сожалений. От этой жизни скучно и гадко, будто читаю дурное подражание давно прочитанной книги. На самом деле жизнь там, где любовь и страдание, Бог и совесть. Адемонизм мне наскучил. Оказывается, демоны имеют обыкновение стареть, съеживаться, морщиться, словно старая кожа змеи. Демон может оказаться самым обыкновенным чертом. Саша, не придавай моим словам большого значения. Может статься, что я тоже напрасный черт. Такой же пустой и докучливый. Откуда ты знаешь, можно ли мне доверять? — лукаво подмигнув, подбросил монетку и на ходу поймал, — вот кончится война, и решительно все переменю. Поселюсь тоже здесь, продолжу лечить лихорадку и ревматизм — наши обычные военные болезни. Или уеду в Тарханы. Либо в Середниково к Столыпиным... Стану издавать журнал и делать романы. Пожалуй, женюсь когда-нибудь... А вечерами, сидя у печки в кресле, предамся воспоминаниям... Расскажу тебе, Саша, долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем. А пока, Искандер, не ходи за мной больше. Ни к чему мы друг другу теперь, все уже кончилось.

— Когда я пытался от тебя отвязаться, ты не отлипал. А теперь я тебе надоел! — Искандер, утирая слезы, побежал от него прочь.

Когда приблизился к школе, то не узнал ее. Все было оцеплено. Много машин с мигалками. Никого не пускали, скопилось много зевак.

— Что случилось? — спрашивали друг у друга.

— Говорят, семиклассник нечаянно убил себя в туалете. Пронес в школу пневматический пистолет.

— Говорят, второй раз за год, хвастался и случайно выстрелил себе в глаз.

— Ой, ничего себе! Куда школа смотрит?

— А при чем здесь школа? А родители на что?

— Родителей жалко.

— А где достал такой пистолет?

— Сейчас школьники все могут достать, жить страшно...

— А еще кто-нибудь пострадал?

— Мне дочь написала, все в актовом зале сидят, пока никого не выпускают. Допрашивают свидетелей, учителей, директора, охранника...

Искандер побрел обратно... Мишель терпеливо дожидался его на прежнем месте:

— Ну вот и все, прощай, друг. Не позабудь меня и верь, что самой большой печалью моей было то, что ты через меня пострадал, — и ушел, ни на что более не отвлекаясь.

Искандер поднялся на вершину грота. Гости растекались по бульвару при утреннем свете, без экипажей. Он долго смотрел на долину в синем тумане. Все стихло наконец.

1 Участь моя Иисус (лат.).

2  Посоветовано уйти (лат.).

3  холодные паштеты, страсбургские паштеты  (франц.).

4 Шелковая ткань полотняного переплетения.

5 Великие имена создаются на Востоке (франц.).

6 Почему бы и нет? (франц.)

7 Горец с большим кинжалом (франц.).

8 Это ничего, завтра мы опять будем добрыми друзьями (франц.).