НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Роман утраченного дома

Егана Джаббарова. Terra не разрешенное сочетаниеius: роман. — М.: Новое литературное обозрение, 2025.

Третий роман Еганы Джаббаровой завершает семейный цикл, начатый «Руками женщин моей семьи…» и «Дуа за неверного». Эти книги складываются в многоголосую хронику памяти, где живые и мертвые звучат рядом. «Terra не разрешенное сочетаниеius» становится «крайней» частью проекта именно потому, что собирает все его линии — персонажей, травмы, географии — и одновременно подламывает автофикшн, вводя фантастический элемент: вирус-туман, стирающий способность к эмпатии. На фоне миграции и утраты дома этот мотив превращается в зеркало эпохи, «попасть в мясорубку которой совсем не романтично. Потому там, на грубоватом ее шве, всегда пахнет потом и кровью».

Главный вопрос книги — что такое дом, когда пространство больше не удерживает человека? Можно ли найти свою «ничейную землю», место события, если время снова расходится «на изломе эпох»? Ответ Джаббарова ищет не декларациями, а ритмом и ветвлением текста, «покрывшимся плотной скорлупой взросления». Дом становится памятью, языком, жестом — и тем, что легче всего потерять.

В романе две линии, сходящиеся в точке утраты. Первая — история Фармана из Земо-Кулари, мальчика, который «покрылся плотной скорлопулой взросления» и рано понял: чтобы вырваться, нужно уйти. Его юность проходит в позднем СССР — времени, когда «город с его железной пастью заглотил Абдуллу¹, и тот беспомощно блуждал… в поисках поворота на Земо-Кулари».

Вторая линия — героиня настоящего, выброшенная эпохой в череду временных жилищ, где «попасть в мясорубку истории — совсем не романтично» и где «нет большей уязвимости, чем пустить кого-то в свой дом, за свой стол и в свою библиотеку».

Структура книги разветвляется, как «ковер… о том же, о чем всякая история — о любви и повторении». Фарман и героиня живут в разных десятилетиях, но дышат одним воздухом «большого исторического шва», где одиночество, «от которого не поможет ни папироса, ни новый день», становится общим опытом.

Ветвящаяся форма романа показывает, что 1980-е и наше время разделены календарем, но соединены одним переживанием: все труднее понять, где дом, и все легче оказаться «безденом», как Абдулла, который «впервые за много лет широко улыбнется… здесь он не боится тутовника».

В «Terra не разрешенное сочетаниеius» дом — тема центральная и самая болезненная. Его очертания меняются: грузинское «общее житие», где «дом моего детства не был таким: он не был домом, он был общежитием», контейнер лагеря, временная квартира, где человек пытается хотя бы на миг «нарастить пуповину с этим местом». Дом складывается не из стен, а из памяти и жестов. Недаром «Марал знала, что только сделанное своими руками способно говорить». Ритуалы — даже такие, как «первым взять свечи» — возвращают ощущение опоры.

Но дом может отпасть от человека «как рога гордых оленей», отправив его в «царство бездомных», где снова нужно «смотреть, как кожу пронзают ростки». Terra не разрешенное сочетаниеius — это «ничейная земля», пространство между: место, где дом не дан заранее, но возникает из памяти — о розовой воде, о голосах мертвых, о «первых волосах детей или их молочных зубах».

Фантастический вирус-туман, стирающий эмпатию, превращает роман из автофикшна в притчу о мире, где отсутствие чувств становится нормой. Этот вирус рифмуется с распадом домов и семейных линий: «большая беда — тоже смерть», смерть прежнего укоренения. Человек оказывается рядом с соседями, которые «слушают турецкую поп-музыку… мы живем в одну и ту же секунду», но радость и слезы здесь принадлежат разным мирам.

Фантастика высвечивает реальность: исчезающая эмпатия — то, что и так происходит. Поэтому слово становится последним домом, местом, где еще возможно связь.

«Terra не разрешенное сочетаниеius»— роман-переход: между домом и его исчезновением, между автофикшном и притчей, между частной семейной историей и опытом поколения, живущего «на изломе эпох». Джаббарова показывает, как привычное пространство в любой момент может потерять устойчивость: «Фарман и Лейла были уверены, что беда не придет в их дом, как в этом уверен каждый, кто с ней еще не столкнулся». Мир меняется быстрее, чем человек успевает это назвать, оставляя лишь временные стены и временные города.

Одно из самых точных наблюдений в книге — о соседях за стеной: «слушают турецкую поп-музыку… мы живем в одну и ту же секунду, и, пока мои глаза высыхают от слез, их глаза щурятся от радости». Здесь пересекаются два состояния: внутренний надлом и чужая повседневная легкость. Джаббарова пишет о хрупкой, меняющейся ткани мира, где пространство может радовать и ранить одновременно.

В романе нет романтизации опыта, нет попытки сделать его «подъемным». Наоборот: «большая беда — тоже смерть… смерть твоей прошлой жизни», и человеку приходится заново чувствовать, «как кожу пронзают ростки» — не для стойкости, а просто чтобы существовать дальше. Рядом с этим — удивительная нежность: мир, который «бывает удивительно нежным в секунду, когда ты сталкиваешься с чем-то безоружным и по-настоящему хрупким»; люди, которые «пышут щедрыми сердцами, как местные пироги жаром»; память, которая становится единственным прочным измерением дома.

Поэтому роман обращен к гораздо более широкой аудитории, чем читатели миграционной прозы. Он — для каждого, кто переживал потерю привычного мира, кто видел, как знакомое превращается в обрубок ствола там, где раньше росло тутовое дерево. Джаббарова предлагает не идею убежища, а другое: пространство эмпатии. Дом возникает там, где человек продолжает помнить, говорить, любить — даже когда прежние формы принадлежности рушатся, а будущее остается неопределенным.

Ярослав Соколов

1 Брата главного героя одной из линий повествования, Фармана. — Прим. ред.