НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

В поисках высшей правды

Алексей Цветков. Самое избранное. — Тель-Авив: Издательство книжного магазина «Бабель», 2025.

Стихотворения Алексея Цветкова (1947–2022) чрезвычайно насыщены образами и идеями, каждое — особый мир, источающий сложную и напряженную авторскую энергию, вынуждающую читателя самому разбираться со смысловыми акцентами, и самому, в частности, расставлять знаки препинания. Так, в первом же стихотворении «клекот из горла ли лепет из чашки петри…» в трех послед­них строках запятые можно поставить в разных местах: в душе могут оказаться слипшиеся годы или сад, а соловьиной саркомой могут быть отмечены тот же сад или лицо. Или можно предположить, что эти варианты прочтения существуют у поэта одновременно. Такой подход превращает читателя если в не в цветковского соавтора, то в того, кому приходится упорно разгадывать его поэтические загадки.

В стихах Цветкова нередко происходит явление смерти, которая вообще вольно дышит в этом итоговом сборнике. Смерть проникает в тело, в сознание и забирает время — мир течет, как река, через Эдем жизни, оставляя человека стоять на затененном берегу, или, подобно ручью, на глазах любовников утекает сквозь дыру на месте циферблата башенных часов, или летит брызгами времени в стаканы стоящих у ларька, что поминают умершего воробышка Людки-Лесбии. Харон, как учитель, в конце «урока терпения» закрывает классный журнал, помечая — всех — отсутствующих учеников крестами. В стихотворении «помнишь цинтия перно на петровке…», очевидно отсылающем к «Письмам римскому другу» Бродского, подруга адресанта вслед за саркастическими замечаниями героя по поводу современной им обоим жизни («встретил меммия в мундире эдила / в старину-то он не ладил с ментами») прочтет и его сожаления о скоро сгоревшей жизни и о неиспользованном чуде бытия вечного. Но тем не менее человек у Цветкова все равно видит и слышит свет в этой реальности, где все связано друг с другом — где слепые светляки похожи на падающие звезды, а осины стоят у ворот как замершее стадо, где гармония звучит согласным с миром «с», — потому что умирать не стоит, ведь любовь стоит вокруг «как полынья до глаз». Иными словами, хотя «смерть неминуема как ни бейся», но при этом и «счастье практически неизбежно».

Мир, изображаемый поэтом, полон таинственных связей. Например, стихотворение «Ткачиха», несмотря на свою ироническую окантовку, представляет диалог снов, подобный лермонтовскому. Пенелопе снится Улисс, что видит во сне Пенелопу, а Улиссу — Пенелопа, которой снится он сам. Но Цветков задает не лермонтовский вопрос о соприкосновении душ или о границе между сном и явью, а о качестве и ценности того и другого: «сон навсегда а явь соткана из обмана». Явь воспринимается в качестве ошибки: хорошо ли, что реальный, то есть постаревший, Улисс вернулся? При этом сон содержит сцены залитых солнцем приключений вечного героя. И вот саван, тканный Пенелопой ради растяжения времени, постепенно доткался великой Ткачихой, растянулся до предела и уже стал «впору обоим».

Один из частых приемов Цветкова — травестия высокого классического сюжета, которая не отменяет драмы или трагедии. Орфей в стихотворении «на пляже тени влажные ложатся…» оказывается героем-неудачником санаторно-курортно-тюремного мира, обнаруживающегося у берега реки Стикс, тем, о ком судачат обжившиеся там мертвые — неудачники, такие же, как и он. Но главное, что всем человеческим надеждам кладет предел «троерылый ротвейлер», который в дегтярный инфернальный средиземноморский пейзаж вносит желтую струю. Гамлет лечится в психиатрической больнице, страшась призрака отца, разглядывая фигуру медсестры, изготовляясь к полету «сквозь бархат звездного чертога». (Это стихотворение, которое называется «Пятый акт», заметим, одновременно и посвящение, и творческий метатекст, и философское высказывание о субъективности восприятия реальности, и кладезь аллюзийных афоризмов, вроде «кто пациент тому весь мир больница». Тоже нередкость у Цветкова.) Абеляр и Элоиза продолжают свою переписку, срываясь на инвективный дискурс по адресу тех, кто посчитал себя вправе лишить их свободы и любви. История библейских Давида, Урия и Вирсавия, чьи судьбы в «Давыде и Юрии» пересказаны поэтом грубо, даже, может быть, цинично, ставит вопрос о справедливости мира, созданного Богом: «вся правда у бога а у нас ее нету».

Этот вопрос — про бога, смысл, правильность этого мира — у поэта также очень частый. И задают его люди и животные, собаки и коты — «хвостатые выдумки божьи». В стихотворении «бог давно живет в нью-йорке…» собачка «тщетно молится» омещанившемуся спасителю, прохаживающемуся возле «Старбакса». В стихотворении «ночью» другая собачка просит бога о радости, о другом мире, но Он отвечает ей: «ни дам ни отниму живи как жила даром», ведь «не для тебя творил время / не для тебя пространство». В стихотворении «Аминь» кот обращает морду вверх, «как будто есть вверху / который знает кто мы и за что нам». Коты и собаки — спутники человека на переходе в смерть не потому, что человеку без них нельзя, а потому, что и им без человека никак: они его спутники, а он их проводник. Предисловие Александра Стесина к «самому избранному» называется «Благослови зверей и детей», еще точнее было бы назвать его «Благослови зверей-детей», так как кошка для героя стихотворений не просто кошка, но son enfant et son sœur. «Цветочки» Цветкова — это новая форма близкого общения человека с братьями не меньшими, но другими — теми, кого просто, по мнению поэта, обделил Своим вниманием Создатель.

У лирического героя книги вообще неоднозначные отношения с Богом, он если не не верит, то точно сомневается, есть ли спаситель и посмертие-бессмертие: «мы все выпускники нам больше бог не завуч / нет с ключиком ни буратино ни петра». Сергей Гандлевский в послесловии называет Цветкова воинствующим атеистом. Думается, однако, что это не вполне верное утверждение. Сам факт постоянного обращения к Богу, диалога-спора с Ним, насмешки над Ним, упрека Ему за страдания — людей и зверей — естественным образом не помещается в а-теизм. Цветков мыслит сурово и безжалостно по отношению к себе и другим, не сдаваясь перед смертью: жизнь, конечно, конечна, но, значит, тем более она должна быть прожита на земле в полноте и радости.

Книга называется «самое избранное», и это категоричное название провоцирует любого из читавших Цветкова раньше не согласиться с ним в выборе конкретных стихотворений. Тому пример — те же предисловие и послесловие: Стесин и Гандлевский сожалеют, что их любимое стихотворение не вошло в сборник, и приводят его полностью. Дело здесь, возможно, в том, что «самое избранное» — это не только предельная степень проявления выбора, но и персонализированность этого выбора, потому что внутри определительного местоимения живет местоимение притяжательное. И это «мое» есть не только у автора, оно может быть, конечно, и у читателя, который любит и ценит сложную и напряженную поэзию Алексея Цветкова.

Леонид Дубаков