ПРИСТАЛЬНОЕ ПРОЧТЕНИЕ

Об авторе | Константин Маркович Комаров (15.03.1988, Свердловск) как поэт и литературный критик публиковался в литературных журналах «Знамя», «Дружба народов», «Урал», «Звезда», «Нева», «Октябрь», «Новый мир», «Вопросы литературы» и др. Постоянный участник Форума молодых писателей в Липках (2010–2024). Автор нескольких книг стихов («Стихи о русских поэтах», «Почерк голоса», «Только слово», «Невеселая личность», «Соглядатай словаря», «Фамилия содержанья», «Безветрие», «От времени вдогонку») и сборников литературно-критических статей «Быть при тексте», «Магия реализма». Лауреат премий «Восхождение» (2021), «Гипертекст» (2025). Финалист литературных премий «Дебют» (2013, 2014), «Лицей» (2018, 2021), «Новый звук», «Белла», Премии им. Бажова и др. Лауреат премий журналов «Нева», «Урал», «Вопросы литературы». Живет в Липецке. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Общее дело памяти» (№ 10, 2024).

Константин Комаров

«Маяковский — вот это да…»

Борис Рыжий и Владимир Маяковский

В разговоре о поэтической генетике Бориса Рыжего имя Владимира Маяковского если и возникает, то далеко не в первых рядах. Удивительная музыкальность просодии Рыжего, ключевая роль «музыки» на всех уровнях его поэтики приводят на ум совсем другие имена¹ — Аполлона Григорьева, Александра Блока, Георгия Иванова и др. В книге Юрия Казарина «Поэт Борис Рыжий» можно найти более двух десятков фамилий русских поэтов, в той или иной степени составляющих ближайший контекстуальный ореол творчества Рыжего: он не боялся заимствовать (интонации, образы и т.д.), но переплавлял все взятое в индивидуальном горниле своего голоса, «присваивал» в самом лучшем и благородном значении этого слова, делал своим.

Маяковский не самый музыкальный поэт, в то время как для Рыжего, по словам Юрия Казарина, «музыка была основой существования <…> Музыка в его поэзии — это и лейтмотив, и концепт, и макротема. Музыка для поэта Б. Рыжего — это и причина, и процесс, и результат его поэтического выражения любого объекта, предмета, детали, атрибута, жеста, эмоции»². Сделать ненадуманные выводы о близости двух поэтов, на первый взгляд, чрезвычайно сложно. Однако если эта близость неочевидна — это совсем не значит, что ее нет. Есть. О ней можно судить хотя бы по явственно близкой Рыжему поэтике советских поэтов 1920-х годов (Багрицкий, Сельвинский, Луговской и др.), которые напрямую связаны с Маяковским по способу «выделки» стиха, во многом исходили из его поэтико-языковых новаций.

Неслучайно в вышедшей в малой серии «ЖЗЛ» книге Ильи Фаликова о Рыжем Маяковский упоминается довольно часто, и упоминания эти большей частью обоснованны и аргументированны. Сам автор признается: «Роль Маяков­ского в стихах и судьбе Рыжего внезапно оказалась ясней и значительней сейчас — при перечитывании всего Рыжего. И вовсе не потому, что я намерен увести Рыжего от Есенина». Обратимся к наблюдениям Фаликова как к отправной точке для наших размышлений³.

Фаликов говорит о близости Рыжему именно раннего Маяковского, который «пронизал насквозь все его ранние стихи»⁴. В известном споре Брюсова и Маяковского о «Египетских ночах» Пушкина Рыжий принял сторону Маяков­ского, хотя его отец Борис Петрович был ярым поклонником Брюсова, впрочем, «обожал и футуристического апаша в общем-то почти на равных с рационально-волевым вождем символизма»⁵.

В книге приводится такой любопытный эпизод из школьных лет Рыжего:

«Учитель русского языка и литературы, молодой парень в джинсах, Виталий Витальевич Савин поведал классу о ранее запретных вещах. О треугольнике Маяковский — Лиля — Осип Брик. Рыжий сказал дружку Ефимову:

— Ты будешь Ося!

— Это почему?

— Потому»⁶.

В школе Рыжий написал восторженное сочинение о Маяковском, на котором учитель оставил пометку «Сомнительно».

Символично, что впервые в любви своей будущей жене Ирине Князевой Рыжий признался не без участия Маяковского: «На сей раз танцуют, спорят. Она говорит: Если ты любишь Маяковского… Он оборвал ее: Я люблю тебя, Ира. Таким образом, дело решил Маяковский»⁷.

Между творческими личностями Маяковского и Рыжего тоже обнаруживается ряд сближений. Оба они были изначально ориентированы на жизнетворчество, слияние жизни и стихов и на «смертостроительство» (Юрий Казарин) как на оборотную его сторону. Прослеживание суицидальных мотивов в творчестве двух поэтов — отдельная тема, но уже в «первом приближении» видно, насколько его развитие схоже — и по частотности, и по фактуре: поэты буквально «примагничивали» к себе смерть, в случае Рыжего это «примагничивание» отнюдь не ограничивалось «играми с самопророчеством Маяковского»⁸. Евгений Рейн свидетельствует о Рыжем: «Да. Он был суицидный поэт. Как Маяков­ский»⁹ [Цит. по: 4; с. 330]. «Точка пули в своем конце» изначально была для Рыжего — не только метафорой, но и в каком-то смысле программой. Уже в раннем (1993) стихотворении он пишет: «Смерть играет с тобою, как тяжеловес, / подпуская, готовит нокаут».

Сходство поэтов проявляется и в конкретности мышления, облекающем в предметную плоть любую абстракцию, и даже в чертах поведения — мягко-ироничной, в чем-то театрализованной манере общения. «Хулиганство» Рыжего сродни «апашеству» Маяковского, исполнившего роль хулигана в фильме «Барышня и хулиган». Даже стиль писем к родным в чем-то схож. Сравним два выбранных практически наугад отрывка из писем сестрам (обе, кстати, — Ольги):

«…хорошо, что мы всей братвой на этого муха навалились и еле еле заломали ему крылья за спину и лапы скрутили, а Пчелинцев, когда мы его скрутили, по морде его бил, так, что этот мух от его ударов чуть не прикинулся <…> Я, Ольг, тебя и Аську очень люблю, буду писать еще чаще.

Ну пока, люблю очень,

пока

         целую

                     пока

                              Боря

                                       Ржавый».

                                                            (Б. Рыжий — О. Рыжей, 11 мая 1990 года)¹⁰

«Милая и дорогая Оличка! Дуешься ты зря. Дело в следующем. Я живу не в Питере, а в деревне, за 50 верст. Когда я получил твое первое письмо, я потелефонил бриковской прислуге, чтоб она немедленно отослала тебе деньги, зная, что это к спеху, а значит, и не мог сам написать ничего на переводе при всем своем желании. При первой же оказии хотел послать вам письмо, но теперь от нас в город никто не ездит, не езжу и я, потому что в Питере холера страшная. Сегодня случайно получил твое письмо (приехали ко мне на именины) и отвечаю сейчас же».

(В. Маяковский — О. Маяковской, 15 июля 1918 года)

Довольно схожая стилистика. Обратим внимание и на лесенку в конце письма Рыжего. Вряд ли она возникла здесь без Маяковского.

С сестрой Ольгой Рыжий и разговаривал о Маяковском. В интервью он вспоминает: «Мне было лет 13–14, мы пили чай с моей сестрой Олей, я говорил о Маяковском и восторгался фрагментом (от «Дождь обрыдал тротуары…» до «слезы из глаз, да, из распахнутых глаз водосточных труб…») его поэмы»¹¹. Примечательно, что именно начало четвертой части «Облака в штанах» вызывает восхищение юного поэта. Именно там максимально концентрируется любовная тема поэмы (давно замечено, что к любовной лирике Маяковского особенно восприимчиво подростковое сознание, элементы которого были сильны и в психике самого Маяковского). Эта поэтика предела (в данном случае предела страсти и опять же — нежности) не могла не оказаться близкой Рыжему, в дальнейшем в его стихах будут обыгрываться именно предельные ситуации существования — их предельность будет гармонизирована и сбалансирована «музыкой», но от этого будет только острее вплоть до открытого разговора с богом в самых послед­них стихах («Господи, это я / мая второго дня…»). Так в конце жизненного пути Рыжий бессознательно окликнет Маяковского, который, вероятно, первым в русской поэзии решился поговорить с богом «запанибрата» («Я думал, / ты — всесильный божище, / а ты — недоучка, / крохотный божик…»; «Судейскую цепь надень, / жди моего визита…»и т.д.).

В ранних поэтических опытах Рыжего влияние Маяковского не просто чувствуется, оно открыто, смело и безоглядно манифестируется. Такое «вызывающее ученичество»¹² находим, например, в стихотворении 1992 года «Елизавет»:

Копьем разбивши пруда круп,

вонзилась рыжая река.

Завод сухой клешнею рук

доил седые облака.

Слюной яичного желтка

на сосны вылился восток.

Я б строил башни из песка

там, где бушует водосток.

Футуристическая, урбанистическая, экспрессивная, нарочито физиологизированная образность этого стихотворения, его пронизанное эсхатологиче­ской тревогой пространство напрямую наследуют таким ранним стихам Маяковского, как «Я сразу смазал карту будня», «Адище города», «За женщиной», «Из улицы в улицу», «Вывескам», «От усталости», «А все-таки» и др. Но помимо очевидных связей с Маяковским здесь можно найти и более глубинные. Так, последние две строки отсылают не только к стихам, а к самой авангардной философии Маяковского и его собратьев-футуристов, подразумевающей непосредственное, исчерпывающее и моментальное взаимодействие с предметом искусства. Вспомним знаменитые лозунги футуристов: «Прочитал — сожги», «Прочитал — выброси» и т.д. Телесная образность Маяковского была усвоена Рыжим как инструмент «выброса» в мир чистой эмоции; прямого, неметафорического «выхода» из тела. В одном из ранних стихотворений он пишет: «порой легче тело содрать, чем пальто», что незамедлительно вызывает в памяти схожие образы Маяков­ского — «чувствую, я для меня малó, / кто-то из меня вырывается упрямо» («Облако в штанах»), «распора не сдержат ребровы дуги, / грудная клетка трещала с натуги» («Люблю») и мн. др. С телесно­стью у обоих поэтов непосредст­венно коррелирует тема мучительности, трагедийности поэтического творчест­ва, его физической болезненности: «выпадывают буквы изо рта. / И пахнут кровью» (Рыжий) — «гвоздями слов прибит к бумаге я» (Маяковский).

Помимо этого, в последних строчках приведенного стихотворения сквозь его физиологичную фактуру пробивается практически детская нежность, трогательная, беззащитная и обреченная, соединенная с отчаянной безоглядно­стью человеческого и художественного жеста — та нота, которая ошеломительно врывается во многие произведения Маяковского: «А то что другим?! Для меня б этого! / Этого нет. / Видите — нет его» («Про это»), «Вам хорошо. А мне-то с болью как?»(«Владимир Маяковский»), «из себя / и то готов достать печенку. Мне не жалко, дорогая, / ешь!»¹³ («Про это»)и т.д.Можно сказать, что лирическая нежность, которая станет потом ядерным компонентом рыжевской поэтической интонации, в истоке своем — маяковская. Вспомним, например, стихотворение «Прежде, чем на тракторе разбиться…», в котором Рыжий возрождает светлый мир детства:

Потому что все меня любили,

дерева молчали до утра.

«Девочке медведя подарили» —

перед сном читала мне сестра.

Мальчику полнеба подарили,

сумрак елей, золото берез.

На заре гагару подстрелили.

И лесник три вишенки принес.

Было много утреннего света,

с крыши в руки падала вода,

это было осенью, а лето

я не вспоминаю никогда.

Частных сближений между поэзией Маяковского и Рыжего можно найти немало. Так, Фаликов справедливо утверждает, что «еврейство Рыжего было чем-то вроде желтой кофты Маяковского. Нате!»¹⁴, тонко уловив близость лириче­ского героя стихотворения Рыжего «Мальчик-еврей принимает из книжек на веру» мальчику — герою «Романса» из поэмы «Про это», а через него и самому Маяковскому, который говорит об этом мальчике: «До чего ж / на меня похож». Герой стихотворения Рыжего «делает песню и русские люди поют». Николай Асеев вспоминал, что Маяковский восхищался известным романсом «Мы на лодочке катались», признавая его поэтической вершиной. Этот эпизод поэтически осмыслен им в поэме «Маяковский начинается»:

Маяковский шел под звездным светом,

море отражало небеса.

«Я б считал себя законченным поэтом,

если б смог такую написать».

«Мальчик» Рыжего естественным образом со-подключается «к буйству и пьянству / твердой рукою себя приучая», к «русской души широте». Это же качест­во отмечали современники и в Маяковском, особенно показателен финал «медальона» Игоря Северянина, посвященного Маяковскому: «В нем слишком много удали и мощи,  / Какой полны издревле наши рощи, / Уж слишком он весь русский, слишком наш!» О ментальной специфике гиперболизма Маяковского пишет и Леонид Быков: «В этом и впрямь акцентированном жизнью и творчеством Владимира Маяковского “слишком” и обнаруживает себя максимализм национального характера»¹⁵.

Помимо прочего здесь возникает и тень Мити Карамазова Достоевского («Широк человек…»), с героями которого Маяковского и его лирического субъекта неоднократно и справедливо сравнивали¹⁶.

Таким образом, общность Маяковского и Рыжего обретает еще и ментальное измерение: несмотря на то что один упирал на то, что он «по рожденью грузин», а второй играл в «еврейство» — оба были до самых глубин русскими, соединяя в себе, в некотором роде, Ивана и Митю Карамазовых.

Справедлива и мысль Ильи Фаликова о восприятии Рыжим Маяковского сквозь призму Лермонтова. С «гусаром» себя ассоциирует расстреливаемый на вершине Машука герой поэмы «Про это». Лермонтовым называла раннего Маяковского Ахматова. Судьба всех троих — парадоксально запрограммированная «вспышка». Стихотворение 1993 года «Утро появляется там, где ночь…» Рыжий заканчивает отделенной строчкой «А мне некому подать руку…». Помимо очевидного Лермонтова («И скучно, и грустно, и некому руку подать») здесь слышится и Маяковский: «Грядущие люди! / Кто вы? / Вот — я, / весь / боль и ушиб».

Рыжий напряженно думал о Маяковском. 12 апреля 1992 года он написал стихотворение «В.В. Маяковскому», в котором были такие строки: «Он написал поэму “Плохо” / одним нажатием курка» (из дневниковых записей Рыжего, собранных А. Кузиным в книге «По следам Бориса Рыжего»). Действительно, известно, что Маяковский вслед за поэмой «Хорошо» собирался писать поэму «Плохо», призванную обличить социальные «язвы» нового советского общества. Собственно, он ее и написал — «несобранную» — в своих многочисленных сатирических стихах конца 1920-х годов. Но Рыжему, конечно, интереснее было личное «плохо» Маяковского: 10 апреля 1992 года он пишет стихотворение «О своей смерти», включающее чисто «маяковский» образ: «Улица — легкие ветра».

Наконец, в юношеской попытке поэмы «Звезда-размышление» (1993) Рыжий открыто признается в любви к Маяковскому:

Я скажу тебе, что хотел,

но сперва накачу сто грамм.

Так я в юности разумел

вне учебников и программ:

Маяковский — вот это да,

с оговорками — Пастернак,

остальное белиберда.

По сей день разумею так.

Показательно здесь не столько то, что Рыжий целиком принимает Маяковского, сколько то, что он принимает, по сути, только Маяковского, по умолчанию зачисляя в «белиберду» поэтов, к которым всего через пару лет будет апеллировать с открытой и скрытой симпатией. В этом свете «охлаждение» Рыжего к Маяковскому выглядит далеко не столь однозначно. Такая «ударенность» не проходит, но может только затаиться. Тезис Юрия Карабчиевского о том, что притяжение к Маяковскому рано или поздно неизбежно вызывает отталкивание, здесь не работает.

Интересно, что Рыжий говорит о Маяковском по-маяковски. Емкая, «телеграфная» положительная характеристика «вот это да» вполне в духе Маяковского, который и в стихах, и в жизни умел исчерпывающе охарактеризовать человека парой слов. Знакомство с поэзией «вне учебников и программ» вызывает параллель с главкой «Мои университеты» из поэмы «Люблю», где Маяковский, противопоставляя свое знание жизни мертвому теоретизированию, с гордо­стью заявляет: «Птенец человечий, / чуть только вывелся / — за книжки рукой, / за тетрадные дести. // А я / обучался азбуке с вывесок, / листая страницы железа и жести». Мировоззренческая близость — налицо. Будущее аспирантство и едва не дописанная кандидатская диссертация Рыжего здесь не должны сбивать с толку: научная работа его скорее тяготила, Маяковский же был к ней холоден в принципе (вспомним хотя бы его сатирический «Гимн ученому»).

Да и стихотворение целиком явно отсылает к «Юбилейному», где Маяков­ский также выделяет одного Пушкина («мужик хороший»Некрасов упомянут впроброс), «с оговорками» Асеева («Правда, есть у нас Асеев Колька. / Этот может. Хватка у него моя»), а Безыменского («морковный кофе»), Есенина («из хора балалаечник») и других современников («Дорогойченко, Герасимов, Кириллов, Родов. / — Какой однообразный пейзаж!») заодно с Надсоном (не чуждым, кстати, Рыжему поэтом) определяет как раз по ведомству «белиберды».

Маяковский неслучайно упомянут Рыжим рядом с Пастернаком. Стихо­творения 1992–1993 годов фиксируют крайне интересный опыт сращения творческих манер двух поэтов. Так, в стихотворении «Стоял обычный зимний день», которым открывается самое полное на сегодняшний день собрание стихотворений Рыжего «В кварталах дальних и печальных» (М., 2012), Маяковский упомянут прямо («Маяковский взлетал на небо»), а Пастернак — аллюзивно: «С Эдгаром По калякал ворон», «Я грыз окаменевший снег, сто лет назад в ладонь упавший» (ср. пастернаковское — «пока я с Байроном курил, пока я пил с Эдгаром По», «сквозь фортку крикну детворе: Какое, милые, у нас / тысячелетье на дворе?»). Образная структура стихотворения представляет довольно органическое сочетание маяковской резкости и пастернаковской пластичности¹⁷:

за толпой

сутулый силуэт Свердловска

лежал и, будто бы в подушку,

сон продолжая сладкой ленью,

лежал подъезд, в сугроб уткнувшись

бугристой лысиной ступеней.

Отметим и то, что Маяковский дан летящим, что в системе координат раннего Рыжего может говорить о его специфической «святости» в пантеоне молодого поэта, а также указывает на поэму Маяковского «Человек» и, в частности, на главу «Возвращение Маяковского».

Многочисленные отзвуки Маяковского находим и в других стихотворениях 1992 года: «Облака пока не побледнели, / Как низкопробное сукно» (ср. с названием поэмы «Облако в штанах»); «Еще луны чуть-чуть!» — развоюсь, / Встану, сверкну как гроза и…» (ср. «Будет луна. / Есть уже немножко. / А вот и полная повисла в воздухе»), «На взгляд мой сползлись минотавры улиц / шею мою овивают тени оконных рам» (ср. «Лебеди шей колокольных, гнитесь в силках проводов»); «Я листаю оконные стекла»¹⁸ (ср. «губы спокойно перелистывает, / как кухарка страницы поваренной книги») и т.д. Строки «хочется быть / полуспившимся собаководом — выгуливать пресные слезы на впадинах щечных» апеллируют к футуристической образности трагедии «Владимир Маяковский», среди персонажей которой фигурируют «женщина со слезинкой», «женщина со слезой» и «женщина со слезищей».

Уже сами фамилии поэтов несут в себе семантику особенности, романтической исключительности и трагического одиночества. О фамилии Маяковского Леонид Быков пишет, что она «кажется чуть ли не намеренно… придуманной для его стихов»¹⁹. Это не могло не отразиться и в самих стихах: «мысли о том, что ты ненужный и рыжий» (Рыжий) — «Сумасшедший! Рыжий! — запрыгали слова», «какими Голиафами я зачат — / такой большой / и такой ненужный?» (Маяковский). К упомянутой уже теме детства возвращает строчка «плачет забытое детство, / заломив локоточки за рыжие головы звезд».

Вообще, тема детства с его чистотой и незамутненностью важна как для Рыжего, так и для Маяковского. Маяковский только «в детстве на самом дне»пытается «десять найти сносных дней»(«Про это»). Исследователи связывают эпическое начало у Маяковского с ощущением собственной громадности и мощи, свойственным именно раннему детскому мироощущению. Детская семантика в стихах Рыжего «рифмуется» с мотивом освобождения от ига взрослости в творчестве Маяковского, в частности, в поэме «Люблю». Бремя взрослости ощущается Маяковским как «бремя великанства и — вместе — как проклятие сиротства» (А. Якобсон), поэтому так благостно избавление от него. В раннем творчестве Маяковского «детские обиды, юношеские комплексы прорываются в импульсах спонтанного действия, непосредственной реакции ребенка и дикаря»²⁰. Маяковский в своем творчестве неоднократно и признается в детскости, и жалуется на сиротство. Для Рыжего тоже характерна выделенная в психике Маяковского «непреодоленность инфантильно-романтического начала», отречение от старости, которой противопоставляется юность, в первую очередь в аспекте бескорыстия, стихийного романтического порыва.

Рыжий не боится следовать Маяковскому, вплоть до буквального повторения. Примечательно в этом плане стихотворение «Вечер»:

Я вышел в улицу. Квартал,

ко рту прижав платочком осень,

ребенком нежным крепко спал,

и с неба смоляные косы —

свисали облака и сны,

как над бумагой виснут штампы,

и мошкарою вокруг лампы

кружилась ночь вокруг луны.

Я вышел в улицу. И поздно

мне было жить для новых дней.

Кружилась ночь, дрожали слезы

в железных веках фонарей,

сочились с неба боль и тишь

сквозь рыжих звезд косые ранки.

И город нес, как сердце — Данко,

седой закат в ладонях крыш.

Прямые отсылки к Маяковскому здесь очевидны, сразу вспоминаются его строчки из разных стихотворений: «Я вышел на площадь, / выжженный квартал / надел на голову, как рыжий (так! — К.К.) парик.// Людям страшно — у меня изо рта шевелит ногами непрожеванный крик» («А все-таки»); «в ушах железных пароходов / горели серьги якорей» («Порт»), «Раздвинув локтем тумана дрожжи, / цедил белила из черной фляжки // и, бросив в небо косые вожжи, / качался в тучах, седой и тяжкий»²¹ («За женщиной») и др.

При всем очевидном предпочтении Рыжим раннего Маяковского послереволюционному нельзя согласиться с однозначным утверждением Фаликова, что послеоктябрьский Маяковский (пренебрежительно поименованный автором — «такой Маяковский») «Рыжему понадобился минимально, рифмой «лоск — Сверд­ловск». Вообще, крайне уязвимая, но до сих пор популярная концепция «двух Маяковских» — гения-лирика и «придворного поэта», отдавшегося «революционному насильничеству»²² здесь неуместна. Отход Рыжего от Маяковского был обусловлен исключительно его личными внутренними поисками, вектором его творческого движения. А сам Маяковский в основных романтических своих убеждениях, в отношении к слову и после революции остался тем же, о чем свидетельствует множество шедевров, созданных им в 1920-е годы. К рифме же «лоск — Свердловск» Рыжий спокойно мог прийти и самостоятельно, не стоит лишать его этого права.

Наконец, важным свидетельством того, что мимо послеоктябрьского творчества Маяковского Рыжий не прошел, является стихотворение «Мне наплевать на смерть царя и равно…», явно отсылающее к написанному Маяковским в Сверд­ловске в 1928 году стихотворению «Император»:

Мне наплевать на смерть царя, и равно

Мне наплевать на смерть его семьи.

Мне нужен «Я», хоть, может, слишком рано

Но я такой, уж как тут не крути.

Мне наплевать, что космос — безграничность,

Хоть и считаю: короток наш век!

Мне нужен «Ты», мне нужен ты, как личность,

Мне «Вы» нужны живые на земле.

Меня, наверное, не поймут потомки,

Но что поделать, я уже в пути,

Строкой порву ушные перепонки

И влезу в ваши воспаленные мозги!

Мало того что Рыжий абсолютно «солидаризируется» здесь с Маяковским в оценке гибели императорской семьи (оставим в данном случае за скобками этическую и идеологическую разность этой солидарности), но все стихотворение буквально «прошито» темами и образами Маяковского: от принципиального утверждения эгоцентризма — «Мне нужен “Я”» (здесь вспоминается одноименный цикл Маяковского) до столь же мощного утверждения готовности к полной самоотдаче — «Мне нужен “Ты”» (ср. — «Тебя пою, накрашенную, рыжую»), «Мне “Вы” нужны» (ср. «я бы всех в любвимоей выкупал», «за всех расплачусь, за всех расплачусь» и т.д.). Здесь же и принципиальное для Маяковского (но не прямое, а косвенное) обращение к потомкам («дорогие товарищи потомки» в поэме «Во весь голос» и др.), и финал, эксплицирующий конституируемый Маяковским способ «подачи» своего поэтического «мессиджа» — вбуравливание, вторжение в пассивное обывательское сознание, выброс, взрыв — «строкой порву ушные перепонки».

Примерно с середины 1993 года Маяковский постепенно уходит из стихов Рыжего. С течением времени обретая свой неповторимый голос, Рыжий стал более нейтрален к Маяковскому, «агитатора, горлана, главаря» заслонили другие фигуры. Однако глубинные психосоматические, эстетические и мировоззренческие интенции, роднящие Рыжего с Маяковским, оставались с поэтом до конца его короткого, но чрезвычайно продуктивного творческого пути. Близкий друг поэта Олег Дозморов свидетельствовал, что Маяковский остался у зрелого Рыжего «в генах, в жесте и еще кое в чем».

1  Хотя и Маяковский был не чужд музыкальности. Как показал в своей монографии «Маяковский и музыка» А. Сохор, «стихи и музыка в его представлении были тесно связаны между собой <…> при мало развитом внутреннем слухе он обладал отличным чувством ритма и неплохой музыкальной памятью» (А. Сохор. Маяковский и музыка. —М., 1965. С. 10). В творчестве Маяковского много музыкальных мотивов и образов, связанных с музыкой, в нем выделяются даже целые «симфонические конструкции», как, например, в поэме «Хорошо». О поэме «Облако в штанах» К. Кантор пишет, что Маяковский «создал в ней поэтический образец поэтического искусства. Гений трагического симфонизма Дмитрий Шостакович (по собственному его признанию) учился полифонии у Маяковского» (К. Кантор. Тринадцатый апостол. — М., 2008. — С. 108).

2 Ю. Казарин. Поэт Борис Рыжий. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2009.

3 И. Фаликов. Борис Рыжий. Дивий камень. — М.: Молодая гвардия, 2015. — 382 [2] с.: ил. — (Жизнь замечательных людей: Малая серия: сер. биогр.; вып. 86). — С. 296–297.

4 И. Фаликов. Указ. соч. С. 19.

5 Там же.

6 Там же. С. 54.

7 Там же. С. 189.

8 Ю. Казарин. Указ. соч. С. 105.

9 Цит. по: Ю. Казарин. Указ. соч. С. 330.

10 Цит. по: Ю. Казарин. Указ. соч. С. 63.

11 Цит. по: Ю. Казарин. Указ. соч. С. 65.

12 И. Фаликов. Указ. соч. С. 34.

13 Cестра Рыжего Ольга вспоминает: «Железобетонный парень. Но когда во дворе утопили щенят — плакал, принес уцелевшего щенка домой, а щенок умер. В восемьдесят четвертом у нас кот Кузя умирал. Боря сидел рядом» (И. Фаликов. Указ. соч. С. 306). В финале стихотворения «Россия, Шолом» эта ситуация описана стоически: «Гляди, утопили щенят / на шикарной помойке. / Нас слезы не душат. / И нас с тобой завтра не станет». Интересное сходство с трогательной любовью Маяковского к животным.

14 И. Фаликов. Указ. соч. С. 82.

15 Л. Быков. От автора. Книга не только о стихах. Екатеринбург, 2007. — С. 113.

16 См., например: Н. Крыщук. Искусство как поведение. Книга о поэтах. — Л., 1989. Даже название поэмы «Про это» отсылает к Достоевскому: Алёша Карамазов не любил говорить «про это». Любопытно, что Рыжего Александр Кушнер сравнил с героем антипода Достоевского — Л.Н. Толстого — Долоховым, но сама характеристика вполне точно соотносится и с Маяковским: «Когда я думаю, на кого он был похож, на память приходит толстовский Долохов: редкое сочетание той же храбрости и нежности, порывистости и мягкости, холода и сентиментальности. Было в нем долоховское бретерство, избравшее своей жертвой в данном поэтическом случае не другого человека, а самого себя» (Цит. по: Ю. Казарин. Указ. соч. С. 182).

17 Пастернак дает о себе знать в первых стихах Рыжего и в «чистом» виде: «Была луна белее лилий, / на ней ветвей кривые шрамы, / Как продолженье четких линий / Оконной рамы» — (ср. «Метель лепила на стекле / Кружки и стрелы. // Свеча горела на столе, /  свеча горела»).

18 Образ окна вообще частотен у Рыжего, здесь он связан с темой несвободы, загнанно­сти, тесноты (ср. с лирическим героем «Облака в штанах», который «вплавлен лбом в стекло окошечное»).

19 Л. Быков. Указ. соч. С. 16.

20 И.Е. Васильев. Творчество В. Маяковского: мутации авангардной поэтики // Текст. Поэтика. Стиль: Сборник научных статей. — Екатеринбург, 2004. — С. 257.

21 В другом стихотворении у Рыжего: «Будет небо седое. / И, как мины морские, сгоревшие звезды на нем». Рыжий заимствует у Маяковского образ дряхлеющего неба и тему стареющего, рассыпающегося мира.

22 Ю. Казарин. Указ. соч. С. 292.