ЭССЕ

Об авторе | Слава Сергеев родился в 1965 году. Окончил Нефтяной институт им. Губкина, четыре курса Литературного института им. Горького. Десять лет работал геологом. Печатался как прозаик в журналах «Знамя», «Континент», «Дружба народов», «Новое литературное обозрение», «ОМ», «Нева» и других. Автор пяти книг прозы: «Места пребывания истинной интеллигенции» (2006), «Капо Юрий, море и фея Калипсо» (2008), «Москва нас больше не любит» (2011), «Уроки каллиграфии в зимнем Крыму» (2016), «Путешествие Фомы» (2019) и книги эссе, статей и интервью на темы русской и зарубежной классической и современной литературы «Не все поправимо» (2025). Участник лонг-листов премии «Национальный бестселлер» (2007 и 2012) и шорт-листа Фестиваля имени Сергея Довлатова «Заповедник» (2015). Переведен на итальянский и испанский языки. Предыдущая публикация в «Знамени» — «В служении русской свободе есть что-то религиозное. По страницам “Былого и дум”» (2025, № 10).

Слава Сергеев

История одного разочарования

К 200-летию М.Е. Салтыкова-Щедрина. Биографические обстоятельства возникновения книги «История одного города»

Вступление

Не так давно два студента в одной из небольших причерноморских стран попросили меня назвать писателя и произведение, с помощью которого можно быстрее и лучше всего понять Россию текущего десятилетия. Разговор велся, конечно, по-английски, просто потому, что к концу 2000-х годов преподавание русского языка в этой стране было прекращено главным образом по внешним, но отчасти и по внутренним причинам. Честно говоря, сначала я вспомнил «Войну и мир». Но потом отказался от этого примера ввиду некоторой путаницы с вопросом «а кто же теперь Наполеон?..». Следующим номером я подумал об «Обломове», но отложил и эту кандидатуру — предыдущие 25 лет в России были временем Штольцев и Тарантьевых. Если бы кто-то у нас побольше лежал на диване — может быть, это было бы и хорошо…

На третьей ступеньке я подумал об «Истории одного города».

Наверное, трудно найти любителя русской литературы, хотя бы раз не читавшего эту книгу. Некоторые знают, что «История одного города» — отчасти пародия на карамзинскую «Историю государства Российского», некоторые угадывают прототипы героев в реальных исторических персонажах — императрицах и фаворитах, царях и губернаторах… Но очень немногие помнят, что эта великая книга о России была написана в эпоху либеральных реформ царя Александра II Освободителя, более того, написана человеком, принимавшим в этих реформах самое деятельное участие, причем участие на самом верху — хотя и не в столицах, а на так называемых «местах», в провинции. Салтыков-Щедрин был вице-губернатором (второй пост в губернии: Рязань и Тверь) и председателем Казенной палаты (третий пост: Пенза, Тула и опять Рязань) — он деятельно и очень хорошо работал, что не раз отмечалось его непосредственными начальниками в самом Комитете министров Российской империи, и был отправлен в отставку по ходатайству тогдашнего МВД и Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии в результате чреды непрерывных скандалов, вызванных его глубоким разочарованием в одной из первых русских перестроек.

Плодом этого разочарования явилась «История одного города», одна из самых грустных русских книг, но в то же время иногда веселый и очень легко написанный рассказ о том, что в России ничего и никогда не изменится — написанный, повторяем, человеком «с самого верха».

Впрочем, не хотелось бы выступать в роли «безнадежника» — все мы думаем о том, что будет потом. Сейчас уже реже, потому что это «потом» отодвинулось в какую-то не очень светлую даль, но думаем все равно. «На смену декабрям приходят январи», а на смену Николаям в России всегда приходят Александ­ры, долго ли, коротко, но приходят. И вот, возможно, для этого прекрасного далека наша история разочарования в либеральных реформах одного из самых талантливых и честных писателей и, одновременно, государственных чиновников высокого ранга русского ХIХ века будет чем-то полезна.

1. Новое назначение

Когда сторонник либеральных реформ, министр внутренних дел Россий­ской империи (да-да, было и такое) Сергей Ланской (родственник Петра Ланского, второго мужа Натальи Николаевны Пушкиной) в 1858 году представлял кандидатуру Салтыкова-Щедрина императору на пост рязанского вице-губернатора, он посчитал нужным сказать царю, что «это тот самый, который пишет»¹.

«Вот и прекрасно, — якобы ответил Александр, — пусть делает сам так, как пишет» — и утвердил назначение. Однако соратники и просто служащие царя-реформатора не были так оптимистичны: председатель комитета по крестьян­скому делу генерал Ростовцев говорил Михаилу Карловичу Клингенбергу, статскому советнику и камергеру двора, незадолго до Салтыкова назначенному губернатором в Рязань: «Ну, очень рад, мой милый, что ты получил губернию; губерния прекрасная, близко от Москвы... Одно жаль, вице-губернатора к тебе назначили какого! Пишет все эти губернские очерки — человек беспокойный!»²

Отчего же «беспокойный»? — спросит читатель, а что ответил Клингенберг, мы не знаем. Опустим детали, укажем главное: на наш взгляд, беспокойный оттого, что верующий. Михаил Евграфович ехал не просто служить, ведь надобно же что-то делать в свободное от литературы время или на что-то жить с красивой супругой (большое фамильное имение находилось в руках матери и дохода ее детям не приносило), а строить «прекрасную Россию будущего» в одном из первых ее вариантов. Но в «прекрасную Россию будущего», господа и дамы, нужно верить почти религиозно, почти как в Бога веруют, а иначе невозможно: вы только оглянитесь вокруг, что прекрасного вы увидите, кроме здания Москов­ского университета, прекрасных русских женщин и не менее роскошных закатов?.. Хотя характер и взгляды разделить трудно, это как две стороны одной монеты и, например, издатель и главред знаменитого «Русского вестника», также известный в конце 1830-х годов демократическими взглядами переводчик и публицист Михаил Катков (в 1850–1860-х, особенно после реформы — все более яростный консерватор) называл Салтыкова-Щедрина «диким» и «сумасшедшим».

Впрочем, не нужно думать, что Михаил Евграфович был «светским монахом» и кроме кителя да обтянутой белыми чехлами мебели, как у очень любившего его Ленина, ему было ничего не надо — например, по дороге к месту назначения, которая из Петербурга в Рязань вела через Москву, супруги Салтыковы остановились в дорогой гостинице «Шевалье», известной чистой публике своим хором с цыганами — за чей счет, казенный или личный, история умалчивает, но раз по дороге на новую службу, наверное, казенный?.. Кстати, среди почитателей хора и его солисток был и Лев Николаевич Толстой, с которым Михаил Евграфович в те годы несколько раз встречался. Толстой не видел в Салтыкове-Щедрине соперника, любил его рассказы и общался с удовольствием, да так, что, кроме прослушивания цыганского хора, Салтыков побывал в известном доме Толстого на Пятницкой.

Кстати, мы сейчас иногда начнем называть нашего героя лишь по настоящей фамилии — Салтыков — и будем делать это не только для краткости. Так его называли и в официальных документах при назначениях, и в жандармских донесениях. Щедрин — это литературный псевдоним, один из, и к крупному государственному чиновнику, интересы которого мы в данный момент представляем, прямого отношения не имеет.

В общем, долго сказка сказывается, быстро дело делается, и в середине апреля 1858 года семья Салтыковых прибыла в Рязань, а еще через два дня новый вице-губернатор первый раз явился на службу. Здание губернского управления цело до сих пор и представляет собой длинный двухэтажный дом казарменного типа, унылый вид которого не могут скрыть ни белая краска, не веселая новенькая зеленая крыша. Но на то ведь и присутственные места — чтобы было серьезно, это ведь не цирк!.. — скажет читатель. В воспоминаниях рязанского сотрудника Салтыкова, Сергея Егорова, написано, что «новая метла» явилась чиновникам скучно, без всякой помпы и нагнетания должного служебного ужаса, настолько скучно и просто, что швейцар при входе остановил нового вице-губернатора вопросом: «Постойте-ка, сударь… Как о вас доложить?»

Впрочем, толку от этой простоты, господа, никакого.

Знавали мы в прежние времена одного московского депутата, приезжавшего на службу на самокате и таким образом, как ему казалось, боровшегося с вечными российскими пороками. И что же? Может быть, кому-то из жителей это нравилось, но не всем, и ныне депутат продолжает ездить на своем электросамокате уже по одному милому восточноевропейскому городу, а Россия как стояла со своими резными башенками, черными мерседесами и угрюмыми топтунами в стиле сталинского ампира vs экранный образ артиста Шварценеггера — так и стоит.

На этой оптимистической ноте скажем два слова о должности вице-губернатора. В те далекие времена вице-губернатор возглавлял так называемое «губернское правление». Насколько мы понимаем, это было что-то вроде областной администрации. В ведении вице-губернатора Салтыкова находилась экономическая часть жизни губернии, а также ее следственно-судебная часть. Представляете, какая на этой должности открывалась возможность административно порезвиться? Хочет купец фабричку открыть — к вице-губернатору, продали, например, деревеньку другую с жителями в некотором несоответствии с ведомостями (см. сочинения г-на Гоголя) — опять к вице-губернатору. На золоте обедать можно было! Но не в коня корм. Как вспоминают рязанские сослуживцы Салтыкова, при первой же встрече с чиновниками он, нахмурившись, сказал: «Брать взяток, господа, я не позволю, и с более обеспеченных жалованьем буду взыскивать строже». Представляете? Не знаю, была ли в городе первая гроза в этот необыкновенный день, слышны ли были раскаты грома и не осыпалась ли лепнина на губернаторской резиденции — свидетельств об этом мы не нашли. Землетрясения даже маленького, вроде было не зафиксировано — впрочем, на Русской платформе, господа и дамы, не бывает землетрясений³.

Константин Иванович Тюнькин, автор замечательной биографии Салтыкова-Щедрина, найденной нами случайно в библиотеке Дома творчества писателей в Цахкадзоре, Армения (очень возможно, привезенной самим автором), пишет — как любой биограф, основываясь на его письмах, например, на письме к брату, — что Михаил Евграфович работал и в присутствии, и дома по 12 часов в сутки. «Подобного запущения и запустения я никогда не предполагал, хотя был приготовлен ко многому нехорошему… в месячной ведомости показывается до 2 тыс. бумаг неисполненных… А потому я должен усиленно работать, чтобы хоть со временем увидеть свет сквозь эту тьму». («Приготовлен» Салтыков был предыдущей ссыльной службой в Вятке на должности главы губернаторской канцелярии и советника губернского правления.)

То есть что мы видим? Что будущий знаменитый русский писатель, будущий классик отечественной литературы искренне хотел послужить Отечеству, не жалея времени и сил. В наш разочарованный век это выглядит странно, но не всем же русским классикам, господа и дамы, быть недовольными камер-юнкерами, да опальными поручиками, к тому же время было такое — очередная перестройка, а перестройка — это время энтузиастов.

Но судьба их незавидна, вот в чем печаль. Не любит Россия энтузиастов. Причем, знаете, интересно: в 1980-е Российская империя представлялась нам потерянным раем — хотя бы потому, что за ней последовала Советская власть. А прожив 2000-е и 2010-е годы во вроде бы ее наследнице, мы как-то постепенно расстались с этим представлением и нет-нет, да и вспомним то, что сами прежде называли «советской пропагандой».

Поясним свою мысль примерами из практики российских демократиче­ских реформ первого разлива, точнее, предреформенного состояния общества, завалы которого бросился разгребать наш герой.

2. Рязань

Начнем не спеша, пример первый. Как только Михаил Евграфович вступил в должность, к нему явились крестьяне с жалобой. За год до приезда Салтыкова этих людей «зафрахтовали» у их владельцев для работы на фабрике в Егорьев­ске, небольшом симпатичном городе по дороге из Москвы в Рязань. Мы бывали там, замечательной красоты монастырь, знаете ли… Зафрахтовать — это, как мы понимаем, взять внаем, ну как корабль или самолет сейчас. А в России, которую мы потеряли, фрахтовали людей — это ведь тоже была собственность, why not?.. За фрахт платят, деньги в этом случае получал владелец-помещик, ну и крестьянам тоже что-то доставалось, так сказать, амортизация, расходы на текущий ремонт оборудования, хотя бы немного, будем надеяться, — но мы не уверены. Это была общепринятая практика, пишет биограф… На сей раз договор найма имел одну небольшую особенность — следите за руками: крестьян отпустили на волю перед его заключением. Благое и благородное дело, скажете вы, украдкой вытирая слезы, и мы воскликнем: да! Только была одна загвоздка — став, как сказали бы в римские времена, «вольноотпущенниками», крестьяне не попали в государственную перепись, по результатам которой уточнялись претенденты на приватизацию. Выписался человек — и нет человека. Более того, представители третьего сословия, хозяева фабрики, настойчиво предложили крестьянам записаться в мещане Егорьевска. Ну, и поскольку свобода приходит нагая, став мещанами, крестьяне лишались земли в деревне, которая что? Правильно — отходила к их помещикам.

Просто? Просто, как все гениальное!..

Салтыков начал следствие, в ходе которого выяснилось: с крестьянами сыграли втемную, мало того что ни о чем их не предупредив, но и подписав за них договор — mujikes ведь были повально неграмотны. Сюжет прямо а-ля «Мертвые души», но интересно, что сослуживцы чуть позднее обвинили Салтыкова чуть ли не в подстрекании крестьян на подачу жалобы.

Впрочем, перестройка есть перестройка — обвинили не доносом начальству, а статьей в столичной газете. Что уже большой прогресс, согласитесь... Но это, так сказать, обман относительно хоть и изощренный, но побуждаемый какой-никакой, а выгодой, то есть рационально объяснимый. А были случаи родного иррационального насилия, осуществляемого без всякой необходимости, кроме любви к преданьям старины глубокой.

Пример второй — в студию! Как известно, в николаевской России были узаконены телесные наказания: крестьян били розгами, но мало того что били, после истязания избитый должен был поблагодарить своих истязателей, поцеловав барину ручку. Сказать спасибо за науку. Кто целовать отказывался и демонстрировал недовольное выражение лица (неучи!.. хамы!..), мог попасть в разряд «нераскаянных» и становился кандидатом для высылки в Сибирь или отдачи в солдаты — при рекрутском наборе на 25 лет. В последние годы перед реформой, пишет Салтыков, «нераскаянных» толпами приводили в губернские правления, вместе с семьями. Таким нехитрым образом отечественные латифундисты освобождались от кандидатов на собственность и ее последующее размежевание, к тому же земля и скотина «нераскаянных» оставалась у их хозяев, не гнать же это все в Сибирь, в конце концов, и животных тоже надо защищать… Идем далее.

Основа любой демократии, хоть в ХIХ, хоть в XXI веке — не тот или иной хороший человек, а выборы. Но сами по себе выборы не панацея, мы уже знаем, господа и дамы, во что их можно превратить — в сталинской России выборы тоже были. В предреформенное время, как раз в 1858 году, в стране были созданы так называемые «дворянские комитеты» — попросту говоря, для содействия отмене крепостного права. Идея была хорошая: из достойных либерально настроенных дворян на местах, которые не относились к своим согражданам из другого сословия, как к предметам и рабам, должны были выбираться самые достойные. Они и должны были стать проводниками либеральных устремлений петербургского правительства и нового царя. Одна была печаль и загвоздка — голосовали все дворяне уездов (ведь солнце равно светит на добрых и на злых) и результаты выборов получались соответствующими: на практике петербург­ская идея становилась чем-то вроде хорошо известного сегодня «движения пчел против меда». В одном из писем лета 1858 года, которое приводят биографы, Салтыков описал следующую сцену на заседании рязанского дворянского комитета, посвященного борьбе с рукоприкладством и, так сказать, хм… телесными наказаниями, производимыми в частном порядке, где за них предлагался довольно большой штраф. «Один отставной военный долго крепился и молчал, но под конец не выдержал и выразился так: “Отлично, господа! все это хорошо! только я вам вот что скажу: хоть вы пятьсот рублей штрафу положите, а уж я по мордасам их колотить все-таки буду!”»

Неплохо сказано, черт побери, и главное — по сути!..

Рязанский период государственной службы нашего героя закончился очень просто: столичное правительство, как всегда в эпоху перемен, тасовало колоду своих наместников и обладавший спокойно-либеральным нравом Клингенберг, не прослужив и двух лет, был брошен в Вятку, а на его место был назначен вят­ский губернатор Николай Муравьев, молодой, многообещающий, сын того самого Муравьева-вешателя, который в 1863 году жестоко подавил очередное Польское восстание. Но вы не думайте, господа и дамы, сын-то ведь не отец, он другой… Зачем губернаторов поменяли местами — для нас загадка, но мы мало понимали и понимаем в работе государственного механизма, он — вещь сложная. Стоит вам попросить у «Гугла» портрет молодого Муравьева, и вы увидите лицо холеное и холодное. Принадлежавший, как сейчас бы сказали, к золотой молодежи новый губернатор, по словам современников, был человеком нервным, избалованным, невероятного о себе самомнения и карьеристом, выросшим в поздние годы Николая I Романова и впитавшим в себя тяжелую атмосферу тех лет; которому, собственно, было совершенно безразлично, кому и чему служить, главное, карьеру делать. С горевшим новыми идеями заместителем он не поладил почти сразу: мы можем себе представить, какое искреннее недоумение вызывало у него стремление вице-губернатора защитить русских рабов Рязанщины от произвола их хозяев. Зачем, Господи?! Всего через месяц «царствования» Муравьева Салтыков написал в письме другу в Петербург, что Муравьев «разразился над Рязанью подобно Тохтамышу». Впрочем, — печально и, как всегда, точно продолжит Михаил Евграфович, — «Рязань, может быть, и полюбит это, потому что она и издревле к таким людям привыкла». (На всякий случай уточним, ведь нас читают по всему миру: имеется в виду географическое нахождение Рязани на пути татаро-монгольского войска из Азии в Европу во время катастрофиче­ских завоеваний монголов в XIII веке.) Наш герой обратился к министру Милютину с письменной просьбой о переводе в другое место.

Впрочем, надо отдать должное Муравьеву-младшему — он пытался наладить рабочие отношения со своим заместителем, но рабочие в его, Муравьева, понимании. Собираясь по делам в столицу, губернатор любезно спросил Салтыкова, не желает ли тот какую-то награду за свой труд от правительства: орден-с или денежное вознаграждение. Муравьев был готов ходатайствовать за него… Наш Михаил Евграфович ответил, что самой большой наградой для него будет «развод» со своим начальником, так, мол, и передайте министру. В наше время подобное хамское заявление могло бы иметь понятные последствия, но в Российской империи при всех ее недостатках такое было в общем не принято — и 3 апреля 1860 года Салтыков был переназначен в Тверь. Заметим, что до даты отмены рабства в России оставалось менее года.

3. Тверь

Принято считать, что из Твери наш герой уехал, не выдержав, как и на предыдущем месте, столкновения своих либеральных взглядов с суровой россий­ской действительностью и со сторонниками прежних, николаевских, порядков, которые естественным образом в большинстве проживали в губернии. Однако это и так, и не совсем так. Одному из главных русских сатириков-либералов пришлось столкнуться еще и с тем, что сейчас называют «сетевой травлей», и самое печальное, такое отношение проявилось со стороны таких же, как Салтыков-Щедрин, сторонников реформ. Знакомое дело, правда? Что делать, господа и дамы, внутривидовая борьба, как говорят зоологи, самая жестокая! А может быть, дело в имманентной нарциссичности национального либерального характера, которую мы не раз наблюдали за последние десятилетия и годы, и нарциссичность эта изначально видит в окружающих не соратника, а конкурента себе, самому умному, чистому и честному?

В новейшей (2022) и очень интересной биографии Салтыкова, написанной нашим литинститутским преподавателем Сергеем Федоровичем Дмитренко (увы, автор эссе был плохим студентом), приводится несколько таких случаев. Началось все практически сразу. Как говорил герой одного популярного совет­ского фильма, Михаил Евграфович еще «ничего не сделал, только вошел».

Как известно, к месту нового назначения Салтыков прибыл опять не сразу, а только через два месяца, в июне 1860 года. Но в середине мая он ненадолго приезжал в Тверь, чтобы подготовить место, например, снять нормальную квартиру, — ведь ехал наш герой не один, а с красивой женой, привыкшей к комфорту дочкой вятского вице-губернатора. Женился еще в ссылке… В поисках квартиры в Твери Салтыков обратился к местному полицмейстеру, причем начальник губернского МВД прибыл к новому вице-губернатору лично… С точки зрения служебной субординации ничего особенного, но такие вещи становятся быстро известны в городе, и вскоре один из местных либералов и горячий сторонник отмены рабства писал друзьям: «Салтыкова я еще не видел, но разные штуки его мне не нравятся с первого раза. Например, посылать за полицмейстером для отыскания ему квартиры и принимать частного пристава в лакейской — это такие выходки, от которых воняет (!) за несколько комнат».

Хорошо? Как говорится, общественная доброжелательность видна сразу и a priori… Особенно интересно, кто это пишет.

Небольшое отступление. Тверская губерния по стечению обстоятельств была одной из самых либеральных в России и, как всегда в любом сообществе, среди сторонников перемен были и те, кто справедливо считал, что все делается слишком медленно и наполовину. Такими были замечательные тверские люди — дворяне Алексей Унковский и Алексей Головачев, авторы и составители известной историкам «Записки по крестьянскому делу» (1857), где правительственные реформы совершенно справедливо объявлялись непоследовательными, недостаточными и потенциально чреватыми будущими разрушительными социальными конфликтами. Записка была отправлена в Петербург, самому царю, причем Унковский с 1856 года стал предводителем дворянства Тверской губернии — то есть фронда образовалась на самом областном верху.

Такие вещи бывали и при Горбачеве, на новом витке российской истории, но я сейчас не могу вспомнить фамилии. Главной претензией тверской «записки» было то, что симбирский дворянин и разрушитель Российской империи Владимир Ульянов-Ленин позднее назовет «аграрным вопросом», — вопрос о земле. Ее, землю-матушку, авторы предлагали отдавать бывшим крепостным в безоговорочную собственность: «Вот единственное и верное средство освободить крестьян не словом, а делом, не постепенно, а разом, единовременно и повсеместно, не нарушить ничьих прав, не порождая ни с какой стороны неудовольствий и не рискуя будущим России», — справедливо писали они. По несчастному стечению обстоятельств «Записка» была весной 1859 года опубликована в герценовском «Колоколе» в Лондоне, как всегда неясно, по воле или без ведома авторов, попав таким образом в разряд антиправительственных сочинений, и как-то само собой получилось, что летом 1859-го Унковский получил выговор, попал под негласный надзор полиции и впоследствии был от должности предводителя дворянства отстранен… Головачев как соавтор остался в тени, и его опала, к счастью, почти не коснулась. Но он был достаточно известен, особенно в Твери. Это он написал «воняет за несколько комнат». Согласитесь, получить такой отзыв от такого человека, причем получить кому — одному из горячих сторонников реформ в руководстве губернии, получить с ходу — в этом есть что-то странное, хотя… увы, для России закономерное. Вы вспомните отношения между Григорием Алексеевичем Явлинским и Анатолием Борисовичем Чубайсом, например…

Может быть, и правда не нужно было обращаться к полицмейстеру в поисках квартиры, но мы же писали, наш герой был системнымлибералом и, знаете, пребывание в высоких кабинетах хочешь не хочешь накладывает отпечаток на человека: прислуга, паек, охрана… Хотя, охраны до 1866 года тогда не было даже у царя, пайков тоже не было, это уж я лишнее сказал, а персональный экипаж с водителем, то есть с кучером, у нового вице был свой, личный. Можете себе представить такое спустя сто лет или сейчас? Я нет. Но иерархическая лест­ница разделяет людей не хуже любого чиновного «распределителя». Впрочем, кого разделяют, а кого и нет, все зависит от человека, и впоследствии Унков­ский и Салтыков подружились, крестили детей друг друга, и более того, именно Унковского наш герой впоследствии назначил своим душеприказчиком… Но это мы забегаем почти на четверть века вперед.

Вторая история была серьезнее первой и произошла через год работы Салтыкова на новом месте. И опять удар пришел не от чужих, а от своих… В июне 1861 года, то есть примерно через три-четыре месяца после отмены рабства или, для любителей эвфемизмов, оглашения высочайшего манифеста «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» («всемилостивейшем даровании», слышите?), Михаил Евграфович получил по почте, как сказали бы сейчас, бандероль, небольшой пакет. В бандероли было несколько экземпляров печатного текста примерно в половину листа формата А4. По сообщению ИИ, этот формат используется «для печати буклетов, листовок и методичек, которые легко переносить». Это и были листовки…

Из текста: «…помещичьи крестьяне недовольны обременительной переменой, которую правительство производит под именем освобождения, недовольство их уже проявляется волнениями… Если дела пойдут нынешним путем, надобно ожидать больших смут… Образованным классам надобно взять в свои руки ведение дел… просвещенные люди лишь должны громко сказать правительству: мы требуем отмены таких-то и таких-то вещей, мы хотим замены их такими-то… Требование будет исполнено», — наивно полагал автор или коллектив авторов, подписавшийся любопытным псевдонимом «Великорусс». И далее: «Способна ли нынешняя династия отказаться от произвольной власти добровольно, добросовестно и твердо?..» Представляете себе такое в 1861-м, в 1961-м и так далее году?.. И я нет. А с псевдонимом забавно. Все хотят говорить от имени русского народа, хоть власть, хоть революционеры, причем именно от его «официального» имени. Нет бы назвать себя, например, тверяком или уж петербурж­цем, в крайнем случае… Нет, именно «русс» и мало того, «русс» великий, а не белый или малый… С какой целью эти бандероли отправили Салтыкову, до сих пор не очевидно. Сегодня бы точно сказали: «провокация», причем понятно чья.

Но это сегодня, а в 1861 году, да еще и при новом царе-реформаторе, широкий негласный контроль за правительственными чиновниками принят вроде бы не был или еще не был, и тем более провокации в их адрес и искренность или искренний идиотизм посылавшего не только нельзя полностью отрицать, а он кажется очень вероятным. Что было делать? Предположим: раздай Михаил Евгра­фович эти экземпляры даже близким знакомым, дело даже не в возможном доносе — это было бы должностным нарушением, но кроме того, чем-то худшим — изменой царю-реформатору и той системе ценностей и идей, в которую наш герой тогда искренне верил. И Салтыков поступил, как ему велела совесть: он пошел с листовками к своему непосредственному начальнику, губернатору. Не смейтесь и не усмехайтесь, мы раньше тут не сказали, и напрасно: губернатором в Тверь в те годы был назначен граф Павел Трофимович Баранов, человек мягкий, даже меланхоличный, но склонный к либерализму и понимающий, что от неприкрытого рабства в России пора отказываться по-хорошему. Кстати, истории литературы известен не только через Салтыкова-Щедрина. В годы правления Баранова в Твери жил Достоевский, вернувшийся после сибирской каторги. Губернатор отнесся к бывшему арестанту очень сочувственно, стараясь по возможности помочь, причем помочь серьезно. Баранов поддержал просьбу Достоевского о переводе в Москву отдельным письмом. Письмо сыграло свою роль, однако писатели — народ неблагодарный: потом Достоев­ский изобразил Баранова в «Бесах» в не очень приглядном виде… Но не будем отвлекаться.

Итак, Салтыков пошел к губернатору и показал листовки. Граф бегло просмотрел и бросил бумаги в камин. Делу хода не дали. Представляю себе горящий камин и обмен взглядами действующих лиц. Сцена достойная кинематографа, продаю идею недорого… Однако авторы прокламаций проявили настойчивость: в начале сентября Михаилу Евграфовичу пришли еще два пакета, по пять листовок в каждом. В листовках, кроме повторения слов предыдущего оратора, был затронут польский вопрос. «Водворение законного порядка — общее желание просвещенных людей. Большинство из них осознает, что главнейшие условия для этого таковы: хорошее разрешение крепостного дела, освобождение Польши и конституция». (Напомним читателю, что с 1772 по 1918 год Польша была насильственно разделена между Германией, Россией и Австро-Венгрией.) Вопросы территориальной целостности — всегда нервная вещь, к тому же повторную присылку листовок игнорировать было нельзя, так как из МВД уже пришла бумага, что «Великорусс» разослал свои листовки и по другим губерниям, и все по начальству. Такой, понимаете, новый Дидро. И губернатор Баранов отправил их в Петербург, в МВД, а вице-губернатор, то есть Салтыков, сопроводил бумаги представлением от себя. В нем он уже указал, что листовки приходят во второй раз — а что было делать?

Несмотря на отсутствие камер и компьютеров, Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии через месяц нашло отправителя листовок (и возможного автора). Отправитель, отставной поручик Обручев, на следствии в авторстве не признался, но anyway был приговорен к пяти годам каторги, а к нашему герою прочно приклеился ярлык «губителя молодых революционеров», потому что делать секрет из всей истории он не стал, хотя по должностной инструкции был обязан. Не исключено, предполагаемого автора вычислили потому, что поручик занимался сочинительством и сотрудничал в «Современнике» при Чернышевском и Добролюбове… Скажете: глупо? Глупо, конечно. На что надеялся поручик? Не знаю. Но ведь «мой друг, отчизне посвятим», ну и так далее… История имела резонанс, Михаил Евграфович не то чтобы превратился в «нерукопожатного», но взгляды некоторые знакомые при встречах стали отводить, хотя и кланялись — а как не поклониться вице-губернатору?.. Сложная коллизия для человека демократических убеждений во все времена — здороваться ли при встрече? А тут еще в «Современнике» вышел очерк Салтыкова-Щедрина «Клевета», в героях которого тверичи узнали себя и в котором, кстати, впервые в печатном виде употребляется название места действия — город Глупов… «Рылокошение и спинноотворачивание было во всем ходу», — резюмирует наш герой в одном из писем того времени.

История с Обручевым тем временем дошла до Петербурга и «Современника», в котором Салтыков-Щедрин регулярно печатался, да так дошла, что пришлось ехать объясняться, особенно с Чернышевским и Добролюбовым. Разумеется, объяснение ничего не дало, по мнению революционных демократов, любая коммуникация с полицией и жандармами была недопустима, будь ты хоть кучер, хоть вице-губернатор, но внешнее примирение состоялось — скорее всего, Некрасов не хотел терять важного автора. Однако история с полученными прокламациями превратилась в миф, приклеилась, стала передаваться из уст в уста и попала в воспоминания современников, особенно воспоминания тех, кто любит сурово судить и осуждать другого в комментариях… Кстати, в книге Дмитренко и статье в «Википедии», причем «проверенной опытными пользователями» (не тем же Сергеем Федоровичем ли?), пойдя несколько дальше объявленной в заглавии темы, мы обнаружили, что поручик Обручев, пожив в Сибири, поменял взгляды и в начале ХХ века… вышел в отставку генерал-лейтенантом. Так что, если это важно, принесли его домой — оказался он живой. Кстати, в «Википедии» пишут, что Обручев послужил прототипом для Чернышевского в его великом «Что делать?»: с него вроде бы списан Рахметов, тот самый, который спал на гвоздях… Ну, не знаем, есть ли основания для таких умозаключений, мы представляли себе Рахметова по-другому, этаким гуру в городском ашраме, любимцем растерявшихся дур (простите), но передумавший Рахметов, Рахметов, дослужившийся до генерала, — это ведь забавно и очень поучительно… Кстати, вы опять будете смеяться, но в «ауре» этого персонажа таки присутствовал генерал — по мысли Чернышевского, им был отец Рахметова.

…Впрочем, собственно говоря, какая разница потомкам и почитателям великой книги «История одного города», поклонился ли почтенный тверской житель Н.Н. ее автору 165 лет назад? Потомкам-то все равно, но автору было неприятно — точно знаем. Предвосхищая кривые улыбки наших читателей, вспомним, как жаловался и злился один относительно известный и неплохой писатель, вспоминая нелепые и лепые упреки коллег не далее как пару лет назад: что им всем надо, чего они взъелись?! — горячо вопрошал он. А ведь и правда не поймешь, что им надо… Психолог бы сказал: почувствовать себя лучше того, кто стоит под лучами софитов, кому в жизни удалось достичь большего, чем голосам из хора, но психология в середине XIX века еще только зарождалась — мы здесь не раз еще вздохнем по этому поводу.

Однако вернемся от муравьиной и «мышьей беготни» жизни к «жесткой порфире» государственной деятельности, в которой листовки, увы или ура — эпизод; ранней осенью 1860 года Салтыков ездил по губернии как ревизор, причем, не фиктивный, а самый настоящий, тот самый, который «приехавший по именному повелению из Петербурга… требует вас сей же час к себе!». Весьегонск, Калязин, Кашин, Бежецк, Корчева — какие названия! — вот она, настоящая Россия, остатки доордынской Руси, даже монголы сюда заходили редко, не пробираясь на своих низкорослых лошадях через леса и болота… И нравы в этих заповедных местах не менялись десятилетиями, если не столетиями, что и отмечено во многих произведениях отечественной классики от Александра Островского до Некрасова. «В столицах шум, гремят витии, / Кипит словесная война, / А там, во глубине России, — / Там вековая тишина» — помните? Кстати, написано примерно в то же самое время, когда Салтыков ходил во власть, в 1858 году...

При приезде Михаила Евграфовича и заранее, при известии о его приезде, местные чиновники проявляли рвение чрезвычайное, хотя натуры свои и при ревизоре некоторые переделать не могли. «Наружный вид города Калязин удовлетворителен, улицы, в которых есть несколько мощеных, опрятны; но нельзя не обратить внимание на торговую площадь, которая весьма не ровна и при дождях должна быть залита грязью… Старший унтер-офицер пожарной команды в день ревизии был до того пьян, что не мог явиться на смотр, а лежал в без­образном виде в казарме, — напишет Салтыков-Щедрин. — Земский исправник выехал навстречу ревизующего в г. Красный Холм, где ожидал несколько дней сряду, несмотря на то, что встреча и проводы подобного рода положительно воспрещаются…».

Мы посмотрели современные и старые фотографии Калязина — чудо, все та же площадь, господа, и та же колокольня то ли Троицкого, то ли Никольского собора… Только вот колокольня торчит теперь из-под волжской воды, часть территории старого города вместе с собором, красивейшими монастырями и другими достопримечательностями была затоплена при строительстве Угличской ГЭС прямо перед Второй мировой войной, в 1939–1940 годах. Заезженная метафора — так и старая Россия, господа и дамы, скрылась от нас, не достать… А после чтения жизнеописаний нашего героя я уже и не знаю — жалеть ли о ней.

4. Тверь (продолжение)

Впрочем, все это лирика, а главное дело Салтыкова, то, ради чего он служил, — освобождение русских рабов и реформация государства Российского, попытка предотвратить переменами сверху разлив народной реки — шло плохо. Идея освобождения, попав в тенета провинциальной тверской жизни, наполненные предрассудками, привычками и старым стилем социальной коммуникации, глохла, менялась и дискредитировалась. Прямо как 130 лет спустя, в 1990-х годах, когда понятие «либерализм» к концу десятилетия стало чуть ли не ругательством...

Михаил Евграфович страдал от невозможности изменить стилистику и суть отношений дворянского государства с его крестьянскими подданными, всего несколько месяцев назад бывшими рабами. Суть эта состояла в знаменитом восклицании «Запорю!», с которого согласно «Истории одного города» начались для Глупова исторические времена, и то падении ниц его жителей, то бессмысленных и беспощадных для этих жителей бунтах; а если отвлечься от литературных и исторических метафор, в физическом насилии, которое широко применялось по отношению к любому социальному недовольству и протесту, или даже не к протесту, а к тени протеста. «В настоящую минуту, — жаловался Салтыков в письме к другу почти всех русских классиков ХIХ века Павлу Васильевичу Анненкову, — так гадко жить, как вы не можете себе представить. Тупоумие здешних властей по отношению к крестьянскому делу столь изумительно, что нельзя быть без отвращения свидетелем тому, что делается… В течение мая… было шесть экзекуций, в первой выпороли 17 человек, в другой троих, в третьей двоих; в трех случаях солдатики постояли-постояли и ушли». Губернатор «Баранов, очевидно, действует таким образом по слабости рассудка; им совершенно овладел Коробьин, который рассвирепел ужасно и с которым, вследствие сего, я перестал кланяться», — напишет он другому корреспонденту.

Как нам удалось выяснить в интернете, Владимир Григорьевич Коробьин — управляющий Палатой государственных имуществ в Тверской губернии в начале 1860-х годов, организации, созданной в том числе для поземельного устройства крестьян, происходил из старинного дворянского рода, берущего свое начало от татарского мурзы (то есть военно-оккупационного коменданта Золотой Орды), одно из наследственных имений которого когда-то находилось в Рязан­ской губернии. То ли как-то унаследовав колониальные замашки предков, то ли обладая индивидуальным довольно жестким характером, главным способом поддерживать существующий государственный строй, вне зависимости от ветров, дующих из Петербурга, этот чиновник считал откровенное физическое насилие по отношению к нижним слоям общества, дела которых он вроде бы должен был обустраивать; насилие, которое и применял регулярно. Слои платили ему, конечно же, ответной любовью и, периодически возмущаясь, ломали и жгли семейную собственность г-на Коробьина, что в свою очередь вызывало новую волну ожесточения и призывов к насилию у Владимира Григорьевича. Такой, понимаете, российский «уроборос», хотя никакого единства противоположностей мы здесь, увы, не видим. Хотя, как посмотреть… Именно с ним перестал кланяться Михаил Евграфович, но, основываясь на современном опыте, мы не уверены, привело ли это к каким-то изменениям в печальной участи подопечного Коробьину тверского населения… Впрочем, следуем дальше.

Пропустим несколько месяцев, есть очень интересные факты. В книге Константина Ивановича Тюнькина написано, что чуть меньше, чем через год после оглашения высочайшего манифеста, имеется точная дата — 1–3 февраля 1862 года, в Твери состоялось Чрезвычайное дворянское собрание, посвященное ходу крестьянской реформы в губернии и высказавшееся за изменение финансовой системы управления — «чтобы оно зависело от народа, а не от произвола» (!), за независимый и гласный суд (!!) и за упразднение сословных привилегий дворянства (!!!)… Представляете?! Мало того, «дворянство не обращается к правительству с просьбой о совершении этих реформ, но признавая его несостоятельность (!!!!) в этом деле, ограничивается указанием того пути, на который оно должно вступить для спасения себя и общества. Этот путь есть собрание выборных от всего народа без различия сословий». Тут мы даже не будем ставить восклицательные знаки, ибо их потребовалось бы слишком много… То есть предлагалось, по сути, то, что позднее будет называться парламентом (Думой) и будет принято внуком Александра II спустя почти 50 лет, только в 1906 году, под давлением начавшейся первой русской революции.

Идея собрания возникла в среде тверских дворян числом 82 (!) человека, написавших в конце октября — начале ноября 1861 года коллективное письмо — прямо как сто лет спустя, — но поданное тверскому предводителю дворянства Унковскому, а не секретной оказией в «Колокол» или во французское посольство в Петербург, например… Если кратко, группа ставила своей целью то, о чем высказалось собрание, — отмену сословных привилегий, и желала «соединения со всеми сословиями в ту плотную однородную массу, для которой есть будущее…». Под письмом стояли подписи, и подпись нашего героя шла второй, хотя по алфавиту она совсем не на втором месте.

Вот как сажать в вице-губернаторские кресла либералов — вырастят област­ной конвент!..

Салтыков на собрании присутствовал и, хотя формально ко времени его начала подал прошение об отставке, как мы видим, в подготовке безусловно участвовал. Смотрим по числам: сначала 13 января было подано прошение о четырехмесячном отпуске с туманной формулировкой «по семейным обстоятельствам». Почему вдруг новый вице-губернатор попросился в столь длительный и внеочередной отпуск, у доступных нам биографов прямо не написано, но можно догадаться: после прошения Михаил Евграфович отправился не к матери в фамильное имение на границу Ярославской губернии, как можно было бы ожидать, исходя из «семейных обстоятельств», а отчего-то прямо в Петербург.

Либерального министра Ланского уже не было на месте, и что произошло в Петербурге — точно не известно. Мельком отмечается, что министр юстиции Панин даже подозревал нашего героя в «подстрекательстве» собрания, и, похоже, подозревал серьезно (а как не подозревать, если подпись вторая), потому что, вернувшись в Тверь 20 января 1862 года (то есть всего через неделю), как принято говорить, по странному совпадению, Михаил Евграфович подал прошение уже не об отпуске, а об отставке по состоянию здоровья, и 9 февраля оно было высочайше удовлетворено.

Очень таинственно и странно. Подозрения оправдались? Точно не известно, нам кажется, что правильнее говорить не о «подстрекательстве» (не надо считать собственную элиту несмышлеными детьми), а о деятельном участии, но карьера государственного чиновника высокого ранга, статского советника Салтыкова на этом временно закончилась. Реформы сверху есть реформы сверху — не надо бежать впереди паровоза.

Возвращаясь к литературе — в том же начале февраля 1862 года, еще в Твери, именно после Чрезвычайного дворянского собрания, Салтыков начал работать над циклом очерков, которым собирался дать название «Глупов и глуповцы», и вступление к нему, «Общее обозрение», отправил в «Современник» почти сразу. Причем, что интересно, написал его на оставшихся у него бланках «губернского правления», но не Тверского, а еще Вятского, где он, как известно, довольно долго пребывал в ссылке и одновременно работал в губернской администрации, как было тогда принято, — царское правительство кадрами не разбрасывалось. Имеет ли использование бланков отношение к истории замысла, а не только к экономии бумаги? На наш взгляд, имеет безусловно. В каждой шутке есть доля правды, рукопись на бланке — своего рода «официальное заключение», промежуточное резюме. Интересно также время актуализации замысла — съезд дворянских оппозиционеров. Документальных свидетельств, что увидел или почувствовал на нем Михаил Евграфович, нам найти не удалось, поэтому мы здесь поставим многоточие… Впрочем, тогда очерки не были напечатаны — начало в редакции «Современника» потеряли, а продолжение было запрещено цензурой.

5. Петербург

Чем занимался Салтыков-Щедрин на свободе? Жил в новоприобретенном имении в Московской губернии, пытался создать свой журнал, назвав его «Русская правда» (как у Пестеля, разумеется, не разрешила цензура), по приглашению Некрасова писал и редакторствовал в «Современнике», участвовал в межжурнальной полемике, проявлял интерес к скандально известной Знаменской коммуне Слепцова, написал антинигилистическую статью и статью о выставке Николая Ге и его «Тайной вечере»⁴…

Все это хорошо и интересно, но к нашей теме — жизненным обстоятельствам возникновения бессмертной русской хроники «История одного города», как нам кажется, прямого отношения не имеет. Хотя мы не можем удержаться, чтобы не обратить внимание читателя на одну любопытную деталь, связанную с покупкой имения. Оно было куплено почти одновременно с отставкой, в начале февраля 1862 года. По-видимому, Михаил Евграфович всерьез собирался заниматься литературой, а где же ею заниматься, как не в собственной «Ясной Поляне» — и покупка была совершена… на имя жены. Конечно, в таком оформлении для русского ХХI века нет ничего удивительного, но все же чем руководствовались супруги и лично наш герой? Чего боялись — государева ока или собратьев по демократическому лагерю, всегда гораздых в чем-нибудь обвинить соседа и соратника?

Покупка, кстати, не была удачной, Салтыкова как человека интеллигентного и не очень практичного, попросту говоря, обманули: продавец представил себя очень религиозным (то есть как будто бы априори порядочным), а большой лес, видимый из господского дома, как свой — его Михаил Евграфович собирался продать и частично компенсировать затраты на покупку. Но лес оказался соседский, про подлинность религиозности продавца история умалчивает. Имение под названием Витенево (сейчас это подмосковные Мытищи) обошлось в 35 000 рублей, очень большая сумма по тем временам, при покупке образовались долги, мать Салтыкова, не одобрявшая его женитьбу, как мы уже говорили, доходом от довольно обширной собственности с сыном почти не делилась, а взятки он не брал, и когда назначенный на должность министра финансов давний знакомый Салтыкова по Царскосельскому лицею Михаил Рейтерн предложил ему вернуться на госслужбу начальником так называемой Казенной палаты, наш герой подумал и согласился.

Что такое Казенная палата? В России, которую мы потеряли, это было чем-то вроде областного правительства или, на современном языке, администрации: министерство финансов, объединенное с налоговой службой и управлением государственного строительства (в смысле constructions). Серьезная должность, сами видите, представьте, какие «горизонты» с нее открывались, и то, что прибалтийский немец, Михаил Христофорович Рейтерн, занимавший кресло в тогдашнем российском минфине 16 лет, почти все царствование царя-освободителя, предложил Салтыкову эту должность, говорит о многом. Но не о том, о чем сейчас мы все подумали, а, во-первых, о том, что правительство реформаторов очень нуждалось в кадрах и ответственных исполнителях на местах, несмотря на их либеральные увлечения, и, во-вторых, о честности кандидата. То есть усмехаться в связи с покупкой Витенева на имя жены вроде бы нет причины. Рейтерн справедливо полагал, что профессиональный и некоррумпированный, хотя, может быть, не очень согласный с правительственной линией человек лучше безыдейного, нечестного и с виду согласного со всем…

Кстати, довольно любопытен портрет Рейтерна работы того же Николая Ге, найденный нами в интернете: если отвлечься от двуглавых орлов на орденах, перед нами вылитый немец или даже швед. Впрочем, прибалтийские земли в составе России тогда находились всего около 150 лет (до того они входили в состав Швеции), а иностранцы на российской императорской службе никогда не были редкостью⁵…

Также пишут, что сначала наш герой хотел получить место в нынешней Украине, в гоголевских местах, в Полтаве, но, по разным причинам это не заладилось и в конце 1864 года, в ноябре, он получил назначение в другую сторону, на бывшую юго-восточную границу Московского царства, в Пензу.

Как и в предыдущие разы, Михаил Евграфович к месту назначения не спешил (то есть отправляться в те края очень не хотел, писал Анненкову: «А как туда ехать противно — не можете себе представить»). До начала 1865 года он жил в новом подмосковном имении, добравшись до Пензы и вступив в должность только после рождественских каникул, 14 января. То есть на вольных столичных и литераторских хлебах Салтыков пробыл не так уж и мало, почти четыре года…

Из прямо относящихся к теме нашего исследования произведений мы назовем хронику «Наша общественная жизнь» и начало цикла очерков «Помпадуры и помпадурши», рисовавших портреты русских губернаторов и дам их сердца. Но в целом, фактов, прямо относящихся к «Истории одного города», мы в жизнеописаниях Салтыкова этого периода обнаружили мало, обратив внимание на глубокую печаль нашего героя от беспросветной зимней жизни витеневских крестьян… В общем, как сейчас Москва — не Россия, так и тогда — Петербург.

6. Пенза

Зато в Пензе — другое дело. Биографы обычно сразу берутся за губернатора Василия Александровского, возможно, послужившего прототипом для одного из градоначальников «Истории одного города», но мало кто указывает, что всего за несколько лет до приезда в Пензу Салтыкова в отставку по итогам царской ревизии был отправлен наместник Николая I Романова на юго-востоке империи Александр Панчулидзев, управлявший Пензой, как положено в России, — 28 лет. Понимаете ли, ревизия нового царя показала большие злоупотребления и элементарное казнокрадство, но в Крымскую войну 1853–1856 годов этот губернатор усердно занимался сбором и подготовкой ополчения, а также основал Пензенское общество охотников рысистого бега, поэтому к 25-летию вступления в должность (за три года до ревизии) был награжден драгоценной табакеркой с портретом нового императора Александра II. Вот так, Шахерезада!..

При этом не будем несправедливы — Панчулидзев иногда мостил улицы, любил музыку и держал оркестр с приглашенными из Европы (!) дирижерами, основал дворянский институт (многое вошло потом в «Историю одного города»), но одновременно, как показала сенатская ревизия, имел отношение к системе узаконенного вымогательства у купеческого сословия. Знакомо, господа и дамы? Очень знакомо… Кстати, фигура Панчулидзева привлекала внимание не только Салтыкова-Щедрина: 15 лет спустя она яркими красками была нарисована в рассказе еще одного русского классика, Николая Лескова, «Белый орел». «Белый орел» — это орден, один из высших в Российской империи, им среди прочих был награжден областной каудильо за заслуги перед отечеством высокой степени.

В Пензе образ «Города Глупова» у Салтыкова-Щедрина временно преобразовался в образ «Города Брюхова», так как кулинарные таланты и фантазии Пензенского дворянства впечатлили недавнего петербургского жителя настолько, что он написал: «Каждый день в пяти-шести местах званый обед, и везде что-нибудь необыкновенное, грандиозное, о чем ни Борелям, ни Дюссо и во сне не снилось»⁶. Хотим заметить, что ничего похожего о Рязани или Твери Салтыков не писал, и остановимся на этом моменте подробнее, а потом, как все биографы, поговорим об отношениях с губернатором Александровским и общем впечатлении нашего героя от края.

Поговорим, но попутно обратим внимание, что в психологии переедание является общеизвестным ярким симптомом стресса или тревоги и попыткой «убежать» от этой тревоги, «снять симптом», как говорят психологи; то есть в далекой Пензе высшее сословие во времена Салтыкова было чем-то очень встревожено и находило убежище в светской жизни и увеселениях. Заметим кстати, что это очень похоже на жизнь Москвы и Петербурга в нулевые годы и в поисках ответа на вопрос, чем встревожено, обратимся к сочинениям и письмам нашего героя пензенской поры. В отрывке «Приятное семейство», напечатанном только в самом начале 30-х годов следующего века, герой-рассказчик отправляется в город П*** с правительственным спецзаданием, поиском некой опасной крамолы, потрясшей Западную Европу и особенно сильно «действовавшей среди учеников местной гимназии». Думаем, звездочки после «П» раскрывать не нужно — совершенно ясно, что это Пенза. Приехав в П***, как обычно в русской литературе, по ошибке и случайно, правительственный агент стал пленником всевозможных развлечений, которые не давали ему опомниться буквально весь день. «В П*** вас сразу ошибает запах еды, и вы делаетесь невольно поборником какой-то особенной религии, которую можно назвать религией еды… Жизнь в П*** какая-то непрерывная полухмельная масленица, в которой все перемешалось, в которой никто не может отдать себе отчета, почему он опочил тут, а не в другом месте. Приезжего ловят, холят, вводят во все тайны…». Прямо «Ревизор» какой-то, да и только! Или второй том «Мертвых душ», был там такой помещик с опасной сегодня фамилией Петух, думавший только о еде и очень любивший угощать заезжих гостей, закармливавший их буквально до одури, — но ведь почти 15 лет прошло со времен Гоголя! Впрочем, что такое 15 лет? Для человека это много, а для России — ничего, мгновение…

Но, тем не менее, все-таки, зачем ревизора Салтыкова ловят и лелеют? На наш взгляд, для того же, для чего ловили и холили мнимого ревизора Хлестакова — что-то хотели скрыть. На председателей казенных палат в начале 1860-х годов в России были возложены и контрольно-финансовые функции — может быть, в этом дело, на этот «праздник» попал и сам Салтыков, и его герой?.. Кроме того, супруга Михаила Евграфовича, Елизавета Аполлоновна, была хороша собой, отличалась живым умом и любовью к балам, ее всюду звали, и наш герой воленс-неволенс был вынужден сопровождать жену, которая, кстати, была его моложе, хотя не очень на много, не на 25, всего на 13 лет.

А может быть, было и совсем просто: первые послереформенные годы — это годы так называемых выкупных платежей, баснословных денег, выплачиваемых государством царя-реформатора помещикам в качестве компенсации за уходящие крестьянские земли — чтобы не составили очередной заговор, как при дедушке Павле Петровиче… А куда девать шальные деньги в России, как не на кутежи, женщин и заграничные экипажи? Впрочем, в любом случае, «праздник» этот начался задолго до приезда нового председателя Казенной палаты в город и, думаем, продолжался еще долго после него. Повторимся, что он в какой-то мере напоминает нам «вечный бал» в ресторанах центра Москвы в недавнем прошлом и, возможно, является не неким пензенским специалитетом той поры, а состоянием, имманентно присущим российским высшим классам.

Живи, пока живется… И ведь не поспоришь!

То ли поэтому, то ли по причине крайней удаленности от столиц, то ли от начавшегося разочарования в своем деле наш герой Пензу не полюбил. «Я живу еще в деревне, — напишет он Павлу Анненкову до отъезда, в декабре 1864 года, — дела мои до того гадки, что я собственно для того, чтобы не видать их, уезжаю в Пензу…» И всего через полтора месяца, в начале февраля 1865 года: «Я весь погряз в служебной тине… Гаже и беспорядочнее здешней Казенной палаты невозможно себе представить… Надобно, чтобы и в самой пошлости было что-нибудь человеческое, а тут, кроме навоза, ничего нет. И так плотно скучился этот навоз — просто любо. Ничем не разобьешь».

Однако Салтыков «разбить» пытался. Наделение освобожденных крестьян землей — главный вопрос русского ХIХ и почти всего ХХ века — входил в его компетенцию и осуществлялся по весьма сложной схеме, через «выкупные сделки» между крестьянами и владельцами земли, помещиками, и был, в силу почти поголовной неграмотности крестьян и коллективного сговора губернских верхушек прекрасной почвой для всяческих злоупотреблений и обмана. Михаил Евграфович по мере возможностей и полномочий стал стараться этому обману мешать. А полномочия и, следовательно, возможности у него были… Конечно, здесь снова проявляется разница между Россией нынешней и Россией 150-летней давности, как ее ни ругай. Представьте себе такого неудобного человека сегодня на этой должности — при том, что стоимость десятины земли (примерно 1,1 га) в Пензенской губернии в первые годы после реформы, мы специально посмотрели, составляла 21 царский рубль серебром, а один крестьянский надел около 5 десятин. Берем даже небольшую деревню в 50 душ и, умножая имеющиеся цифры, получаем ответ: в 1990-х годах такой чиновник не прожил бы долго, даже при покровительстве сверху, а позднее получил бы за милую душу уголовное дело в виде «награды» за свое рвение равно непонимание сути переживаемого исторического момента. Описывая же то время, биографы лишь пишут о конфликте между Салтыковым и пензенскими верхами по многим вопросам — в частности, неуплаты податей (налогов) не нищими и полунищими крестьянами и городскими мещанами — это важно, — а крупными землевладельцами времен Панчулидзева.

И тут обратите внимание: недавно назначенный из Петербурга «варяг», новый губернатор Пензенской губернии Александровский, сначала поддержал Салтыкова, привлек к делу полицию (!), и в области началась настоящая «война». Дворянскую Вандею в Пензе возглавил местный предводитель дворянства, антипод тверского Унковского, герой польской карательной кампании 1830–1831 годов, генерал-лейтенант кавалерии с гоголевской громкоговорящей фамилией Арапов, по прищуру, роскошным усам и генеральской осанке на портрете, найденном нами в интернете, сразу обнаруживающий в себе государственника. Одень кавалериста в костюм от Hugo Boss, немного подстриги висячие усы, оставь усмешку, да умный взгляд с прищуром — хоть сейчас портрет в газету, на ТВ или куда повыше.

Конечно, предводителем он стал еще при предыдущем начальстве, которое весьма поддерживал во время его конфликта с центром из-за обвинений в масштабной коррупции — ну так что же коррупция, молодцу, как говорится, не в укор. Но тут нашла коса на камень — в Петербурге ведь понимали, какое осиное гнездо образовалось в Пензе, и назначили на пост губернатора человека с «неукротимым характером», богатого и надменного, начинавшего служить в Бессарабии под началом знаменитого графа Воронцова и его жены, у которых служил еще Пушкин. Скандал между господами вышел немаленький, он попал даже в донесения тогдашней секретной службы по Пензенской губернии, то есть, по мнению жандармского подполковника с интересным именем Андрей Глоба (безопасность государства — это ведь тоже своего рода астрология, господа), угрожал государственному спокойствию. Кстати, именно в Третьем отделении губернатора Александровского наградили эпитетом «неукротимый».

В общем, сначала отношения между новыми назначенцами — губернатором и председателем Казенной палаты — были хорошими, общие проблемы сближают, им было против кого дружить, но очень уж они были разные: один — либеральный писатель-сатирик и начинающий разочаровываться идеалист, другой — карьерист нового замеса, которому, в общем, вероятно, были безразличны новые идеи, исходившие из Петербурга — ему нужно было одолеть старую гвардию, а с помощью кого или чего — дело десятое. Конфликт между ними, увы, произошел по вине нашего героя, которому, естественно, не нравились оба лагеря — и старой гвардии, и губернаторский. Но ведь мало ли что кому не нравится, это же realpolitik, Михаил Евграфович, вы приехали ею заниматься или утверждать на пензен­ской земле Царство Божие?

Конечно, лично Александровский и методы его управления, весьма далекие от демократических, располагали к сатире, и сатира была написана и, более того, прочитана в одной из губернских гостиных под смех присутствующих, один или даже несколько из которых, отсмеявшись, все разумеется, передали губернатору, который в памфлете «по воздуху летал и нехорошими словами ругался» (Александровский был сквернослов и любил быструю езду). Дальше все пошло быстро: естественно, губернатор обиделся, но с этими писателями всегда так — такой народ, ради красного словца не пожалеют и отца… Увы, текст сатиры опубликован не был и опять потерялся, хотя образ летающего губернатора потом вошел в «Историю одного города»… Зато не потерялось письмо ко все тому же Павлу Анненкову, который все корреспонденции бережно собирал.

В нем Салтыков напишет то, что мы уже знаем, и несколько более того: что Александровский в молодости служил у властителя русского юга, графа Михаила Воронцова, но кроме того, был хорош собой, так же, как и Пушкин, приглянулся княгине, и от этого быстро продвинулся по службе, а еще параллельно заставил местного грека-миллионера в обмен на отмену уголовного преследования отдать за него красавицу-дочь с большим приданым и, кроме того, присвоил чужие деньги, оказавшиеся у него в результате несчастного случая с братом, у которого эти деньги случайно находились...

Кстати, откуда это все взял писатель? Добрые люди рассказали, новые земляки. Как грустна и проста жизнь человеков, добавим мы, как легко в ней добиться успеха, познав ее истинные законы…

Картина и правда возникает не очень приятная, но, по словам «Википедии», в которую мы заглянули, она не очень соответствует действительности: на порт­рете довольно холодный и холеный господин, впрочем, без сатрапских замашек, этакий Каренин до истории с Анной, и Александровскому в Пензе все же многое удалось — например, сделать гласным заседания уголовного граждан­ского суда (что было тихой революцией в отдельно взятой губернии), еще немного замостить мостовые и открыть несколько училищ, но — таков был взгляд художника, господа и дамы, как увидел, так уж увидел.

Интересен вопрос: почему наш герой увидел все именно так? Ответ у нас есть, мы его уже упоминали: устал человек, а устав — разозлился. Очень устал и, главное, разочаровался в идеях молодости — возможности исправить российский государственный механизм добросовестной и искренней в нем и на него работой. (Ведь Тверское дворянское совещание, как и многие другие совещания такого рода, готовилось и проводилось искренними людьми, а их за это — на ковер в Петербург и в отставку…). Кстати, в Петербурге многие сохранили приверженность идее переустройства и веру в нее до самого взрыва Кибальчича и Перовской, но в глубине России — «там вековая тишина» и разочарование — ясное понимание несокрушимой крепости ее порядков приходит куда быстрее.

Кстати, о разочарованиях. За Михаилом Евграфовичем в Пензе Третье отделение уже следило, несмотря на его высокий чин, о чем свидетельствуют все те же сохранившиеся донесения в Петербург — это вовсе не советское или, например, немецкое ноу-хау: слежка за всеми руководящими лицами, заподозренными в вольнодумстве или просто за всеми на всякий случай.

В биографиях последних 30 лет считается не очень комильфо ругать жизнь в царской России, а вот в замечательном жизнеописании Салтыкова-Щедрина 1984 года работы Сергея Александровича Макашина, пронесшего любовь к нашему герою через лагерь и Великую Отечественную войну, жандармским донесениям из Пензы отведена целая глава. И в главе этой приводится донесение в «центр» все того же штаб-офицера Глобы, в котором черным по белому написано: «за г. Солтыковым (демонстративно старинное написание фамилии нашего героя. — Прим. авт.) я постоянно слежу и, по совести, осмеливаюсь доложить вашему сиятельству, что он весьма неблагонадежного образа мыслей и вредного в политическом отношении нравственного направления». Любопытно, что у полковника была агентура и среди светских пензенских дам (почему же нет?), так как в том же донесении Глоба добавляет: «Он одинаково вредно направил и супругу свою, которая в обществе не стесняясь проповедует безбожие и смеется над дамами, соблюдающими посты и посещающими церковь».

Вот так, господа и особенно дамы, вот так. И женщины из высшего общест­ва тоже доносили, и, наверное, прехорошенькие, а что же они — не люди? Встретилась какая-нибудь замужняя дама с возлюбленным, а тут, как обычно, глазок полковника Глобы — и все, попалась птичка… На донесении рукой тогдашнего шефа жандармов, графа Шувалова, резолюция: «Иметь эту личность в виду»… Эту личность. Любит же государство российское своих гениев.

Единственным если не оправданием, то частичным объяснением вышеприведенному документу является факт, что отправлен он был в 1866 году, когда по всей стране искали сторонников Дмитрия Каракозова, идиота-идеалиста и преступника, стрелявшего в царя-реформатора в апреле того же года — а в Пензенской губернии Каракозов по странному совпадению жил и закончил гимназию. Кстати, юность стрелка и его помощников прошла при Панчулидзеве — сон разума, господа и дамы, рождает чудовищ.

Творческая жизнь Салтыкова-Щедрина в пензенские два года почти затихла, особенно на втором годе, по-видимому, на нее не было ни времени, ни душевных сил, и, скорее всего, происходила в режиме накопления материала. Из известного и относящегося к нашей теме — утерянная сатира на губернатора, а также очерк «Глуповское распутство», написанный еще в 1862 году, в Твери и Петербурге, но запрещенный тогда цензурой. В 1864-м Михаил Евграфович переписал текст и дал ему другое название, но тот был опять запрещен, в Пензе снова вернулся к нему, однако не завершил. Интересно, что начало рукописи написано на уже знакомых нам бланках — на этот раз пензенской Казенной палаты.

Сэкономим еще немного журнального места — закончилась пензенская служба по уже известному сценарию: Михаил Евграфович опять в пух разругался с губернатором. На первый взгляд, это выглядит странно, так как по жандарм­ским донесениям они дружили семьями (верь после этого жандармам), но, если обратиться к документам, приводимым биографами, — вполне логично. Первую трещину заложило эссе о летающем губернаторе, а дальше наш герой, проверяя ведомости по статье «Содержание политических заключенных и ссыльных», обратил внимание на некоторое расхождение в записях Казенной палаты и в ведомостях, поданных от губернатора, а именно в части расходов — попросту говоря, значительные цифры губернаторских расходов по этой статье не подтверждались записями ведомства Салтыкова. Похожий случай был у нас в Бердичеве, как говорил Остап Бендер… Но расхождение расхождением, чего не бывает, забыли записать, забыли подтвердить, свои люди, сочтемся, однако наш герой пишет докладную Александровскому и, что хуже всего, отдельное письмо — министру финансов Рейтерну. Такое вот недружественное поведение, а еще домой приходил. Биографы пишут, что Александровский пришел в ярость, и Михаил Евграфович был вынужден просить о переводе.

Что было дальше с расхождением счетов, история умалчивает, однако не умалчивает она о том, что супруги Салтыковы 2 декабря 1866 года покинули Пензу, и о том, что принципиальность Михаила Евграфовича была либеральным правительством в Петербурге оценена, и это выглядит из дня сегодняшнего очень необычно: ему был присвоен чин действительного статского советника (высший гражданский чин в империи — при том, что он был «на карандаше» у тайной полиции) и в качестве моральной компенсации выдана немаленькая сумма в 1000 царских рублей (сверх положенных 450) — для устройства на новом месте, в Туле.

Для углубленно интересующихся вопросом отметим, что г-н Александров­ский остался в своем кресле и лишь через семь месяцев был переведен в Петербург — с повышением.

7. Тула

Итак, его превосходительство (так теперь должны были обращаться к в скором будущем крупнейшему русскому сатирику его подчиненные) прибыли в Тулу перед самым Новым, 1867 годом (поздравляем, господа!), в конце декабря. Весь декабрь наш герой пробыл в Петербурге, посещая своих начальников: министра Рейтерна, который, собственно, и объявил ему о повышении, и великого поэта, главреда и издателя Николая Некрасова, который тоже объявил, что за­крытый в связи с выстрелами Каракозова журнал «Современник», возможно, возродится в новой инкарнации под названием «Отечественные записки», и пригласил в будущую редакцию. Однако переговоры о переходе под новую вывеску были не завершены, владелец журнала, опытный издатель Краевский, вилял и упирался, поэтому Михаил Евграфович принял первое предложение и отправился к месту нового назначения.

История с «Современником» интересна, но к нашей теме прямого отношения не имеет, поэтому мы устремимся за нашим героем в Тулу… Скажем несколько слов об этом городе-герое. Что мы знаем о нем сейчас? Тульские пряники, тульские оружейники, неподалеку от Тулы жил в Ясной Поляне Лев Толстой… (Кстати, странно, но в период работы нашего героя в Туле они не встречались. Позднее Толстой сказал, что Михаил Евграфович его в тот период «не жаловал»...)

Биографы говорят, что Тула в 1860-х не была столь провинциальна, как другие областные центры, где служил Салтыков, и это было связано с начавшим бурно развиваться после реформы 1861 года русским капитализмом. В городе и вокруг него находилось несколько крупных чугунолитейных, колокольных и оружейных заводов и, соответственно, жили их работники, освобожденные крестьяне без земли и скота, те, что позднее будут названы «пролетариатом» — которому, как известно, нечего терять, кроме своих цепей (и это правда). Однако пролетариат-то жил по окраинам, а наш герой, как всякий системный либерал, разумеется, поселился в центре, на Киевской улице с ее модными магазинами и даже кондитерскими, которую туляки называли «нашим Невским проспектом», недалеко от своего нового места работы — с 1963 года и доныне эта улица называется проспектом Ленина.

Его превосходительство о дне своего прибытия никого не предупредили, явились почти как снег на голову, как и положено значительному лицу, и прибежавших засвидетельствовать почтение начальников отделений (слава о раздражительности нового начальника летела впереди него) принял более чем сухо — подобострастия и обрядов Салтыков не выносил, как светских, так и церковных. Первый выход на работу описан очередным временным земляком, его подчиненным и мемуаристом Иваном Мерцаловым весьма красочно: Михаил Ев­графович пришел «суровый и мрачный» и первое, что сделал, попросил чиновников… очистить помещение присутствия, чтобы «не мешать докладам пустой болтовней и непрошеными советами». А дальше произошла потрясающая вещь, широко известная в узких кругах любителей отечественной фронды и изящной словесности. Наш герой позвал швейцара и велел вынести из его служебного кабинета так называемое зерцало, нечто вроде российской светской версии семисвечника, а именно трехгранник с цитатами законов Петра Великого, увенчивавшийся двуглавым орлом — гербом Российской империи. Предмет этот должен был находиться во всех служебных кабинетах империи как символ государственной власти по указу того же Петра Великого. Мало того что велел вынести, да еще и назвал при подчиненных «вороньим пугалом». Указание вызвало скандал, разумеется, кто-то настучал, и очередной полковник тайной полиции (фамилия тульского полковника — Муратов) в Рождество, то есть всего через 10 дней после вступления Михаила Евграфовича в новую должность, отправил донесение в Петербург о вольностях нового председателя.

За эту эскападу Салтыков получил из столицы большой нагоняй, но что нагоняй — не нужно знать книгу «Тайный язык жестов», чтобы прокомментировать эту историю. Повторимся: надоело человеку, что уж тут непонятного. Очень надоело. Настолько, что страх пропал и перестал сдерживаться... Возможно также, что Салтыков воспринял свое повышение в чине и денежную премию после Пензы как индульгенцию на дальнейшие вольности или даже одобрение их со стороны Петербурга — скорее всего, присутствовало и то и другое.

Мерцалов также описывает стиль работы и поведения Салтыкова на новом месте, и сейчас мы сделаем рискованное утверждение: это стиль поведения человека с очень расстроенными нервами, можно сказать, человека, болеющего так называемой дисфорической депрессией — этот диагноз нам предложила знакомая психолог, когда мы перечислили симптомы Михаила Евграфовича, нагло скрыв классика за словами «один знакомый писатель»… (Дисфория — это депрессивное состояние, характеризующееся крайней раздражительностью и даже враждебностью к окружающим при болезненно пониженном настроении.)

Не торопитесь бросать камни, судите сами. По словам биографов и мемуаристов, Салтыков регулярно кричал и оскорблял (!) подчиненных из-за малейших оплошностей или того, что ему казалось таковым в работе. Выражения «что за чушь», «галиматья» или даже «дрянь» были, по словам Мерцалова, обычными ремарками председателя на подаваемых ему докладах. Например, что-то не понравилось в докладе казначейства. «И вот, перед приходом в палату он заходит в казначейство и набрасывается с азартом на казначея:

— Вы что здесь напутали? Как не стыдно представлять такую ведомость!

Казначей, застигнутый врасплох, растерялся, сказал что-то неудачно в свое оправдание.

— Что? — закричал, выйдя из себя, Салтыков. — Ах ты… — И хватил несчастного площадной бранью». Через десять минут вернулся, извинился: простите меня ради бога, Василий Ипполитович, я всегда вас уважал…

В быту, господа мои, это называется «отходчив», а у психологов — «эмоциональная неуравновешенность» и «истерическая акцентуация» (то есть из всех вариантов поведения клиент выбирает именно крик), которые, как говорят, часто вызываются длительной фрустрацией или стрессом, связанными с неспособностью отстоять свои границы в каких-то других, важных, не связанных с конкретными небольшими обстоятельствами ситуациях. Например, с неспособностью одолеть сложившийся десятилетиями порядок провинциальной русской жизни даже при поощрении с самого верха, и при этом продолжать этому верху служить, да еще служить вынужденно, по причинам материальной стесненно­сти, да часто бог знает с кем — налицо серьезный внутренний конфликт, который новый председатель Казенной палаты, как сейчас говорят, «сливал» на ни в чем не повинных подчиненных и даже на свое непосредственное начальство.

Мерцаловым приводится такой диалог:

«Салтыков: Я вам сказал, что на таких бумагах я буду подписывать только свою фамилию, а слово “управляющий” должно быть заранее написано переписчиком. Почему не исполнили?

Подчиненный, старший делопроизводитель: Ваше превосходительство, вы знаете, как скрупулезен губернатор. Он обижается такой подписью.

Салтыков: Вам-то что до этого? Делайте, как приказывают. Не стану я угождать этому скоту».

Эх, господа и дамы, как грустна наша Россия, как грустна — все всё время грызут друг друга, а ведь начиналось-то опять очень хорошо, как и в других местах, как в Пензе — дружили домами. Но, once more: очень разные были люди, российские губернаторы и наш герой, плюс постепенно расстраивавшиеся нер­вы Михаила Евграфовича, плюс консерваторы на местах на одном полюсе и вечно колеблющееся правительство с бомбистами-революционерами в Петербурге и Москве на другом… Фамилия нового контрагента Салтыкова была Шидлов­ский. При этом вот как охарактеризовал этого губернатора его непосредственный начальник, министр внутренних дел Тимашев: генерал Шидловский тем только и замечателен, что ни разу «за всю жизнь не сказал либерального слова». Вот так. Возникает вопрос: как мог такой губернатор служить не за Уралом, а вблизи от либеральных столиц — сейчас на маршрутке часа четыре, а во времена нашего героя на хороших лошадях ночь езды?.. Но всегда было много странного в российских реформах, друг Горацио, всегда.

По нашему скромному впечатлению, опирающемуся на данные биографов, первая ссора произошла именно из-за расстроенных нервов Михаила Евграфовича. Судите сами: чиновников собрали на заседание статистического комитета, губернатор сильно опаздывал. Впрочем, начальство не опаздывает, оно задерживается, а наш герой стал возмущаться, да громко, да грубо, да в присутствии всех. Цитируем: «Что за невежество и свинство такое, зовет к часу, а скоро два, — и его все нет, я не холоп его и не мальчик, чтобы ждать его милость!» Разумеется, слова эти передали. Через несколько дней на заседании по вопросам земства Салтыков громко оспаривал некоторые предложения губернатора, иронизировал над ним, тут же находился несколько пьяный городской голова (выборная должность от всех имущих горожан, у неимущих в империи голоса долго не было), который стал жаловаться на полицмейстера (прямого подчиненного губернатора) — выходил балаган, Шидловский справедливо обиделся и закрыл заседание «ввиду возбужденного состояния некоторых членов». Салтыков обиделся в свою очередь и вспылил, приняв слова о возбужденном состоянии на свой счет. (Что было, в общем-то, правдой, на наш взгляд.)

Как всегда, личная неприязнь рядилась в одежды служебных разногласий и частично была ею. Когда-то мы трудились на ниве журналистики и видели это много раз. За торговлю без лицензии (тогда это называлось билетом на право торговли) в государстве российском всегда штрафовали и штрафуют. И вот Михаил Евграфович, в круг обязанностей которого входил контроль за соблюдением этого порядка, предписал полицейским в марте, в течение десяти дней взыскать штрафные деньги с тех, кто лицензии не имеет. Причем известно, что с мелких торговцев, в отличие от современных продолжателей его дела, штрафы он брать не любил, а требовал в основном с крупных — купцов и фабрикантов. А разве можно штрафовать градообразующие предприятия? Возможно, в этом была дополнительная причина возникшего конфликта. Губернатор обвинил нашего героя: а) в превышении власти, так как полиция подчинялась только ему; б) в произволе, так как закон (а закон в империи превыше всего, вы же знаете) предписывает более долгий срок для возможности исправления. Завязалась оживленная переписка, где стороны, называя друг друга «превосходительствами», обвиняли в злоупотреблениях, хотя Шидловский в черновиках депеш (все сохранилось!) и отдавал должное компетентности Салтыкова. Причем биографы пишут, что губернатор жаловался и на резкость, с которой в словесных объяснениях с ним выступал Михаил Евграфович. Переписка быстро перекинулась в Петербург, туда опять полетели служебные письма — представляем себе, с какими вздохами и выражением лица читал их Рейтерн… И так далее и тому подобное. Например, Салтыков попросил швейцара вывести губернаторского чиновника, присланного сверить какие-то записи, справедливо или нет, посчитав его шпионом, и при уличной встрече с малознакомыми людьми называл губернатора Мишкой и подлецом. Разумеется, люди передавали эти слова даже не по инстанции — а просто знакомым, а те — своим знакомым, и так слова эти, меняясь и обрастая эпитетами, как снежный ком, доходили до губернатора.

Михаил Евграфович даже ездил в Петербург объясняться, и удивительно, но министр снова принял его сторону — видимо, слишком мало было в России неподкупных и деятельных председателей казенных палат. В Тулу отправилось секретное письмо за его подписью, в котором просили оставить Салтыкова в покое. Однако, скорее всего, при встрече в Петербурге Рейтерн просил нашего героя общаться сдержаннее и вежливее с губернатором — иначе просто быть не могло.

И вот эту просьбу Михаил Евграфович исполнить просто не мог в силу того, о чем мы говорили раньше... Мемуарист Мерцалов вспоминает, что Салтыков ругал Шидловского даже в разговорах с полицмейстером, причем ругал в модном ресторане тульского кремля, где собирался местный бомонд!.. Что же сказал полицмейстер? Он с непроницаемым лицом или даже с легкой улыбкой слушал нашего героя, стараясь все запомнить, а то и включил под столом украдкой телефонный диктофон? Нет, господа мои, тульский полицмейстер образца 1867 года тихо просил Салтыкова «перестать ради Бога» и «не кричать так громко»… Вот она, Россия, которую мы потеряли, тут с покойным Говорухиным не поспоришь… Знаете, последние годы не дает нам покоя мысль: может быть, потому мы ее и потеряли, что управляли ею, хотя бы иногда, приличные люди?.. А?.. Молчит Русь, не дает ответа.

Далее история снова пошла по проторенному руслу — берегитесь писателей, господа и дамы! — Салтыков написал памфлет «Губернатор с фаршированной головой» и принялся читать его по домам Тулы, слушатели смеялись, аплодировали, а потом передавали все прототипу и иногда жандармам. Текст, увы, потерян, но образ этот вошел в «Историю одного города», пугая и вдохновляя читателя, а также лишний раз указывая исследователям на происхождение великой и безнадежной книги. Кстати, кто-то ведь может меня упрекнуть, что я продвигаю идею о больных нервах как источнике великой сатиры, а то и всякой сатиры и несогласия вообще — кстати, интересно, но с такой точкой зрения мы сталкивались в Москве 2010-х годов. Больные нервы само собой, господа и дамы, но сатира ни при чем — разве у Гоголя или Зощенко, например, нервы были здоровые? Нервы нервами, но великое разочарование и боль этого разочарования, потому что разочарование всегда приносит сначала боль, а потом злость, — вот причина написания предмета нашего исследования, хочется даже написать эти слова с большой буквы. Так и напишем, Великое Разочарование… Но, немного терпения, следуем дальше, финал нашей истории уже близко.

В июле 1867 года, направляясь на летний отдых в Крым, через Тулу проезжал император. Разумеется, все губернское начальство встречало его на вокзале, оркестр играл Глинку. Шидловский воспользовался случаем и, подойдя к начальнику Третьего отделения, пожаловался ему на Салтыкова, сказав, что «находит невозможным» совместную работу с ним. Это было серьезным демаршем, Шувалов доложил царю. Но сначала реакции не последовало, и только после спецпоездки губернатора в Петербург и его вероятных встреч в середине сентября наш герой получил телеграмму от директора Департамента государственного казначейства с предложением «ввиду сложившихся конфликтных отношений с начальником Тульской губернии Шидловским избрать другую Казенную палату».

Во все тех же бесценных воспоминаниях Ивана Мерцалова, который присутствовал при получении этой телеграммы, записана болезненная реакция Салтыкова: «Прочитав телеграмму, он вскочил как ужаленный, стал бегать по своему длинному кабинету с криками и бранью: это он, его это дело, нет, живой не уступлю подлецу, не уйду отсюда!..» Наш герой решает ехать в Петербург «бороться», просит (у губернатора) внеочередной отпуск, получает его без проволочек и, выехав из Тулы 20 сентября 1867 года, через три дня прибывает в Петербург. Много лет спустя, в 1882 году, давно успокоившись, во время того, что сейчас бы назвали интервью (автор записи — журналист и издатель известного журнала «Русская старина» Михаил Семевский), Салтыков описывает свою давнюю поездку: его непосредственный начальник, министр финансов Рейтерн, сказал, что глава жандармов граф Шувалов жаловался на него царю. Михаил Евграфович был человеком не только нервным, но и не трусливым (впрочем, и Третье отделение в либеральные времена было уже другим, не то что при Пушкине и Николае I) и решил встретится с шефом жандармов лично и объясниться.

Кратко перескажем то, что записал Семевский, потому что это очень интересно, показательно, и, главное, имеет отношение к нашей теме. Шувалов принял Михаила Евграфовича очень любезно, и на вопрос: «Вы, граф, уверили государя, что я человек беспокойный?», — отвечал: «А что же, неужели вы, господин Салтыков, разубедите меня в том, что вы человек беспокойный?». Какой, однако, курсив, господа и дамы, какой великолепный эвфемизм, но так у Семевского и, следовательно, у нашего героя. И в качестве аргумента главой секретной службы приводятся не такие давние времена, когда (мы заглянули в примечания к замечательной книге Макашина) в 1860 году, еще до так называемой воли, Салтыков заседал с Шуваловым в комиссии по преобразованию полиции. «Припомните, — говорит граф Шувалов, — как вы тогда себя вели?..»

А-ха-ха-ха!.. А-ха-ха-ха!.. Так-то вот, господа, всерьез воспринимать вольные ветры и быть откровенным при офицерах тайной полиции, которые вместе с вами вроде бы радеют о переменах и заседают в перестроечных комиссиях. Перемен требуют наши сердца, как пел Цой. Да… Они все вам позднее припомнят. Еще хорошо, если так безобидно, на личной встрече и в мягких креслах.

Бедный Салтыков вспыхнул, вспылил и, вскочив с места, закричал: «Как я себя вел?! Да ведь я был членом комиссии, так же, как и вы, ведь я высказывал свое мнение, свое убеждение!.. Ведь я думал, что я дело делаю!..». Шувалов тоже встал, по-видимому, немного то ли смутился, то ли испугался (кричать в ответ не стал, времена изменились, и за Салтыковым стоял Рейтерн), и принялся успокаивать Михаила Евграфовича, уверяя, что он совершенно не хотел его обидеть, а вспомнил 1860 год так, к слову. Наш герой потребовал доложить государю, что он был у Шувалова и объяснялся с ним. Граф сначала отнекивался — мы с вами люди маленькие, зачем утруждать нами государя — но потом обещал. Неизвестно, доложил ли, но, если доложил, можно быть уверенным, что не забыл описать, как вспылил и кричал на него Салтыков. (Мол, помилуйте, даже на меня и за что?..)

В общем, предложение о переводе из Тулы отменено не было, и высочайшим приказом по ведомству Министерства финансов в середине октября 1867 года тайный советник Салтыков был перемещен из Тулы в Рязань… Но крик у шефа тайной полиции весьма показателен, дорогие мои. Наш герой в 1860 году ведь правда думал, что делает дело, реформирует государство российское, посвятил этому делу годы, здоровье и силы, а дело это не получилось — мало того, за ним, оказывается, наблюдали большие и не очень доброжелательные глаза… Вот так, вот так, Шахерезада!

Сдавая должность, Салтыков посетил на несколько дней Тулу. Сказал чиновникам: «Прощайте, я больше вам не управляющий», — и добавил известную фразу: «Двум медведям в одной берлоге не ужиться». A propos, это довольно занятная метафора, помимо ее афористичности: то есть Салтыков видел себя все-таки не, например, одиноким волком или благородным оленем с рогами, а в «равной весовой категории» сгубернатором. Это интересно… Уехал Салтыков без проводов, как и появился. Вероятно, Шидловский и некоторые его подчиненные вздохнули с облегчением.

Но не все.

«Как живой, стоит он и теперь перед нами, вечно хмурый, как будто недовольный чем-то и озабоченный, с неприглаженной шевелюрой, с блестящими глазами, с насмешливым выражением на лице, нервно подергивая головой… Ярким метеором, с шумом и треском пронесся он перед нами и исчез навсегда так же незаметно и внезапно, как появился», — напишет Мерцалов.

8. Снова Петербург и Рязань

Из Тулы Салтыков вернулся в Петербург и провел там около полутора месяцев. За это время он создал (или закончил) рассказ «Новый Нарцисс, или Влюбленный в себя» и прочел его Некрасову. Сказались первые плоды отставки — наш герой снова начал писать. Рассказ был посвящен новому явлению в русской жизни — земству, то есть местному самоуправлению, на которое возлагали много надежд тогда и некоторые возлагали надежды на новом витке русских реформ относительно недавно — вспомните выступление Солженицына в Думе в 1994 году.

Рассказ отражал иронию Салтыкова по отношению к тогдашним деятелям земства и их любви к разговорам и речам, когда сам процесс словоговорения вне зависимости от его содержания и результата являлся (и является, не правда ли?) очень важным для говорящего, а также их любви к самим себе и своему статусу — модное нынче слово. Но рассказ этот имеет лишь косвенное отношение к теме нашего исследования — он интересен не как образец справедливой или несправедливой критики земства слева или справа, а тем, что исходил от представителя правящей номенклатуры, которая в тот момент в очередной раз играла роль либералов на русской исторической сцене. Естественно, рассказ вызвал бурю возмущения в демократическом секторе зрительного зала… Некрасов, в свою очередь, сообщил Салтыкову о предложении Краевского перейти в «Отечественные записки» и предложил нашему герою участвовать в работе новой редакции — если ему удастся договориться⁷. Это было очень важное предложение — во-первых, любому писателю, даже будущему классику, важна постоянная площадка для публикаций, где его понимают и ценят, а во-вторых, Некрасов был отличным организатором. Не забудем и предыдущий виток работы в «Современнике», принесший нашему герою деньги — сейчас это слышать просто невероятно — большие, чем на государственной службе!.. Но переговоры Некрасова с не менее опытным и искушенным в делах Краевским длились долго, и в тот момент было не очень ясно, чем они закончатся… Поэтому Салтыков должен был возвращаться к делам госслужбы и собираться в Рязань.

Собственно говоря, в Рязани была сыграна заключительная часть представления «разочаровавшийся либерал-идеалист на государственной службе» и в общих чертах повторилось все то же самое, что в Пензе и Туле, хотя биографы глухо говорят о якобы данном Салтыковым обещании министру Шувалову «вести себя хорошо»… Было дано это обещание или нет — неизвестно, но знаете, пьяницы тоже обещают больше не пить, а неверные мужья/жены не изменять, и, кроме того, не забудем о расстроенных нервах. Рязанская часть была сыграна в ускоренном темпе — хватило семи месяцев. Но играли все равно: сначала анданте, и только потом аллегро.

Биографы пишут, что тогдашний рязанский губернатор Николай Аркадьевич Болдарев хотел, чтобы на важную должность председателя Казенной палаты (напоминаем, с контрольными функциями) был назначен какой-то его протеже — естественное желание для губернатора. Однако, как мы видим, в Петербурге решили иначе, и, в первый раз войдя в кабинет Болдарева познакомиться, Салтыков не преминул… уколоть губернатора этим фактом. Рассказ сослуживца, записанный рязанским биографом Михаила Евграфовича, бывшим политиче­ским ссыльным Григорием Мачтетом, говорит о том, что наш герой вошел в губернаторский кабинет со словами: «Вот и я, ваше превосходительство!», а на слова губернатора, что он «рад видеть и служить в одной губернии», не раскланялся в ответ и не ответил формальной любезностью, как сделал бы любой нормальный человек, а сказал: «А вот министр просил меня передать вам, что ходатайство вашего превосходительства о назначении на мою должность г-на М. уважено им, к сожалению, быть не может…». Обычно этот случай приводят как пример своеобразия или независимости характера нашего героя (исходя из направления исследователя), но, на наш взгляд, это опять признак подсознательного или даже сознательного желания конфликта. Зачем Салтыков нахамил новому начальству при первой же встрече? Довольно грустная вещь, мы уже здесь о ней говорили: нет больших антиклерикалов, чем бывшие верующие, и у нашего героя, утратившего «веру» в прекрасную Россию будущего образца 1860-х годов, представители покинутой им «церкви», тем более довольные всем конформи­сты, вероятно, вызывали сильнейшее раздражение и даже неприязнь.

Однако первоначально губернатор, конечно, знавший о характере и особенностях своего нового коллеги, обижаться не стал (!) и даже помог супругам Салтыковым получить хорошую большую квартиру, точнее, целый дом в центре Рязани — впрочем, естественно, весьма дорогой в содержании. Жене Михаила Евграфовича, Елизавете Аполлоновне, он очень понравился. «Отличный каменный дом», — написала она в письме, но красивая женщина, да еще дочь вят­ского вице-губернатора и жена экс-вице-губернатора рязанского и тверского, в ХIХ веке редко нюхала порох и цену деньгам не очень знала; а Михаил Евграфович был опять недоволен — дорогая коммуналка, и был вероятно прав, отопить такой дом целая история.

Вообще, знаете: лучше не женитесь в ссылках, господа и дамы, даже если очень хочется и одиноко — ссылка ведь пройдет, обстоятельства изменятся, а жена-то останется. Можно, конечно, развестись, но потом совесть замучает, да и привыкнете… Впрочем, не будем отвлекаться, представьте, в те далекие времена государство российское не оплачивало расходы на коммунальные услуги даже чиновникам высокого ранга (!), надо было специально просить (!!) субсидию, что было, конечно же, учитывая недавнюю встречу в Петербурге, некоторым унижением. Впрочем, Салтыков попросил — дали. Работал он, как всегда, ответственно и очень хорошо, но, по воспоминаниям сослуживцев, — снова «хулиганил». Так, Николай Кузнецов, молодой чиновник, опять бывший ссыльный (кстати, пострадавший от наследников Панчулидзева уже в новые времена), вытащенный Салтыковым из глуши Пензенской губернии в Рязань, писал в своих воспоминаниях, что Михаил Евграфович любил покурить в рабочем кабинете, в котором стоял упомянутый выше символ государственной власти («зерцало»), в присутствии которого курить официально воспрещалось — символ же! Тогда наш герой решил снимать золоченого орла с вершины «зерцала» и, кладя на свой стол, закуривал со словами «ну, теперь можно и вольно».

Разумеется, кроме сослуживцев и биографа, об этом от добрых людей узнали жандармы, и в донесении очередного царева слуги в столицу такие вольности (или точнее, шалости) нашли свое отражение с прибавлением, что «объект» не просто курит около «зерцала», но курит в присутствии портрета государя, который висел (должен был висеть обязательно) в его кабинете.

Впрочем, биографы последнего времени пишут, что поначалу в Рязани все опять шло хорошо, но тут Некрасов наконец договорился с Краевским и в начале 1868 года вышли новые номера «Отечественных записок» с рассказами Салтыкова-Щедрина и его «Письмами из провинции». Когда колесо с журналом докатилось до Рязани, рязанская просвещенная публика, увидев в оглавлении его имя, стала искать в этих публикациях себя и, конечно же, нашла — дескать, это и послужило началом и причиной очередного расхождения Михаила Евграфовича с губернской властью. Однако Сергей Макашин напишет в 1984 году, что наш герой снова влез в расправу над «взбунтовавшимися» крестьянами губернии — и за это пострадал, речь о так называемом Данковском деле, по имени уездного городка Данков. Особенно интересно здесь название пригородного села, где произошел бунт, — Хрущовка. Беглые разыскания прямой связи между этим селом и Первым секретарем ЦК КПСС и Председателем Совета Министров СССР Никитой Хрущевым не обнаружили, но разыскания были беглые, а совпадение само по себе любопытно. Не издевайтесь над подданными, господа и дамы, особенно над малыми сими, не вас, но внуков ваших или правнуков настигнет муза Истории, а она суровая дама…

Крестьяне отказались выполнять какую-то спорную повинность, хозяин, барон Медем (к сожалению, имя в биографиях не указано, с помощью «Википедии» мы установили, что или Михаил, или Николай), из прибалтийских немцев и известной семьи фон Медемов (сенаторы, послы, петербургские и варшав­ские губернаторы) бросился жаловаться — человек уважаемый, в село ввели солдат, «отказников» высекли и оштрафовали. Но этого показалось мало, и их пытались отдать под суд и в дальнейшем отправить на каторгу на двадцаточку, но ошиблись годом — шли реформы.

Губернатор почему-то поддержал в этом деле консервативную партию, возможно, был знаком с хозяином крестьян, скандал усилился, но прибывший Салтыков при помощи Ивана Аксакова (известный почвенник, кстати) и его газеты «Москвич» (вскоре закрыта цензурой) остановил расправу, и крестьян оправдали. Просто статьей!.. Гласность, что вы хотите! Но гласность, она в Петербурге и Москве одна, а в Рязани другая. В Рязани грибы с глазами, — писал где-то Василий Аксенов, — их едят — они глядят… Но что именно вмешательство вызвало раздражение губернатора, так как он придерживался «другой точки зрения», а разбирательство с крестьянами вообще-то не входило в круг прямых обязанностей председателя Казенной палаты — это точно. Более того, в очередной «записке» в МВД губернатор высказал предположение, что статья в «Москвиче» была написана не Аксаковым или его сотрудниками, а самим Салтыковым — писатель же…

По-видимому, истина где-то посередине: раскол вызвала и статья, и история с крестьянами, хотя название статьи не могло не задеть губернатора, причем оно совершенно «островское» (с будущим великим драматургом у Михаила Евграфовича установились позднее дружеские отношения) — «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива». И уже в мае 1868 года в Петербург полетело новое секретное письмо… Кстати, публикациям в «Москвиче» сопутствовала совершенно анекдотическая история, которая очень хорошо описана в книгах Макашина и Дмитренко с разницей почти в 40 лет.

Конечно, после приезда Салтыкова местные демократически настроенные дворяне естественным образом стали группироваться вокруг него — сказывались ореол писателя и слухи о борьбе с предыдущими губернаторами — партия рязанских реформ с появлением Михаила Евграфовича весьма усилилась. И не то чтобы Болдарев был крепостником, скорее опять-таки обычным карьери­стом, но в губернии у него оказались недруги, и недруги эти естественным образом состояли в партии реформаторов, а значит, рядом с нашим героем. Именно таким был богатый помещик и председатель Рязанской земской управы Федор Сергеевич Офросимов. Соратниками Офросимова были люди видные — например, князь Сергей Волконский, высшая российская аристократия, из семьи прототипов героев «Войны и мира».

Но очередной предводитель дворянства, на этот раз рязанского, как мы видим, важная должность в то время, Александр Николаевич Реткин, числился среди друзей губернатора — общие бизнес-интересы (конный завод) и прошлое (тоже бывший военный). Смотрим дальше: Салтыков, князь Волконский, Офросимов и некоторые другие видные жители Рязанской губернии общались между собой. А когда люди общаются, им надо это делать где-то — «Зума» или «Яндекс. Телемост» тогда не было, да и бог его знает, одни ли мы, когда там общаемся… Встречались они по домам друг друга, или в Дворянском собрании, где Михаил Евграфович стал популярным человеком, между прочим, в том числе и у дам… Неизвестно, но можно предположить почему, у губернатора возникла мысль, что во время этих дружеских собраний против него составляется заговор… Логика простая: если история декабристов или убийства дедушки Павла I могла травмировать императоров, то почему бы этой же истории не травмировать губернаторов?

Мысль, как известно, материальна, и Болдарев стал писать в Петербург докладные записки, причем секретные и не куда-нибудь, а опять на имя министра внутренних дел, где указывал на «весьма невыгодную перемену» в образе действий председателя земской управы, произошедшую аккурат после приезда Салтыкова. Более того, кроме перемены, губернатор увидел «тщательно маскируемое противоправительственное направление». Откуда он это взял? А вот и не угадали — наученный горьким опытом Тулы Салтыков (да и князь Волконский) на эти посиделки никого из посторонних не приглашали — что и показалось особенно подозрительным, так как «не представляется возможность узнавать, с какою именно целью собираются эти господа, но уже самая замкнутость...» и т.д. и т.п. Начинаем противоречить сами себе: мы только что говорили, что вся Россия до Октябрьского переворота 1917 года была сад. Сад, но не райский… Впрочем, масштабы и методы, конечно, несопоставимы.

Так вот, этот Реткин на Масленицу 1868 года устроил воскресный обед, куда пригласил всех сколько-нибудь значимых людей губернии с женами, пригласил вышеозначенных потенциальных «заговорщиков» и не пригласил… губернатора («я этому был весьма рад», обидчиво напишет губернатор в секретном (!) донесении), и мало того, на обеде вслух читали злополучную статью в «Москвиче» и аплодировали… А ведь считался соратником!.. И Болдарев занервничал — заговор, точно заговор, и мало того, удается — свои побежали!.. Полетели новые «записки», и свое действие они возымели. Тем более в донесениях губернатор опять упоминал таинственное обещание Салтыкова шефу жандармов о примерном поведении, и указывал, что вот мол, ваше высокопревосходительство, «объект» не держит слово.

Министерская чехарда продолжалась, вместо министра Валуева в Петербурге уже сидел министр Тимашев и — новая метла чисто метет: с жалобами губернатора ознакомились внимательно и обратились к шефу Третьего отделения Его Величества Тайной канцелярии с просьбой сообщить «сведения о настоящих причинах возникших недоразумений и натянутых отношений между губернатором и названными в письме его лицами». Граф Шувалов по мелочи лгать не стал и отвечал честно, что «настоящие причины» ему неизвестны, но не воспользоваться случаем было грех: «по сведениям, которые получаемы были во вверенном мне управлении в прежнее время, действительный статский советник Салтыков нигде (?!) не пользовался сочувствием и расположением общества, и действия его, хотя во многих случаях похвальные в служебном отношении, подвергались часто осуждению, точно так как поведение и личные качества его всегда более или менее вредили его частным отношениям. Это было в Рязани и в Твери, когда он был там вице-губернатором, затем, состоя в должности председателя пензенской казенной палаты, он успел поссорить губернатора с дворянами…» и т.д.

Возникает вопрос: может ли начальник секретной службы говорить неправду своему коллеге в МВД в совершенно секретной докладной, касающейся одного из преданных делу царских реформ человека: кого с кем поссорил Салтыков? Оказывается, может, может, господа и дамы, может, почему нет!..

И глава Третьего отделения далее писал, что считает «необходимым удаление его из Рязани с тем, чтобы ему вовсе не была предоставлена должность в губерниях, так как он по своим качествам и направлению не отвечает должностям самостоятельным».

Вот так обед получился!.. Вот так статья в «Москвиче»!..

В конце мая 1868 года все жандармские и полицейские обоснования отставки Салтыкова как «чиновника, проникнутого идеями, несогласными с видами государственной пользы и законного порядка» (!) и считавшего себя «в оппозиции к представителям власти в губернии» (!) были сделаны. Не помогло даже обращение к Александру II через Рейтерна — в июне 1868-го Салтыков был отставлен. Но отставлен с ежегодной пенсией 1000 рублей (это были очень неплохие деньги, фактически государство оплачивало как минимум половину годовой аренды жилья) и без волчьего билета — написали «под судом и следствием не был», о причинах отставки и ссылке в Вятку было решено «забыть», и Михаил Евграфович вернулся в Петербург к редакторско-литературной деятельности — благо, место в «Отечественных записках» было уже готово.

Хорошо ли это было для него? Судя по письмам и дальнейшей биографии — да, конечно. За два с половиной месяца до отставки, 21 марта 1868 года, наш герой напишет Некрасову: «Мной овладела страшная тоска… Мои “Письма из провинции” весьма меня тревожат. Здешние историографы (так Салтыков называл сторонников прежних, крепостных порядков. — Прим. авт.), кажется, собираются жаловаться…». Далее Михаил Евграфович просит узнать, не согласится ли кто-то из авторов Некрасова взять на себя авторство «Писем» (!!) и добавляет: «…оставляю это на ваше усмотрение, потому что я теперь потерял всякую меру. Скоро, кажется, горькую буду пить. Так оно скверно...».

Отчаяние и страх — питательная среда для литературы, особенно в не очень больших, не смертельных дозах… До начала публикации «Истории одного города» оставалось меньше года.

9. Снова Петербург

К сожалению, нам здесь не удалось найти сведений о том, как работал Салтыков-Щедрин над своей бессмертной «Историей» оставшиеся полгода до начала ее журнальной публикации в первом номере обновленных «Отечественных записок» за 1869 год — ни в примечаниях к собранию сочинений, ни в письмах 1868 года, ни в упомянутых выше биографиях, имевшихся на нашем столе. А именно в это время писался основной текст. Внешне шла обычная жизнь и редакционная текучка — работа с авторами, просьба к управляющему посадить липы в имении и выправить документы слуге, жившему вместе с семьей Салтыкова в Питере, жалобы на безденежье, единственное, что мы обнаружили, это то, что первым редактором «Истории одного города» был Николай Некрасов, в то время работавший над своей поэмой «Кому на Руси жить хорошо», поэмой, имеющей определенное внутреннее сходство с салтыковской книгой. Схожесть не только псевдофольклорной и псевдолетописной манерой изображения, а главное, попыткой разобраться в механизме внутренних пружин русской жизни, часто толкающей ее, почти как Робинзона Крузо — от несчастья к несчастью.

Интересно, что петербургский материал в книгу не вошел, но мы не удивлены: «История одного города» — не петербургская, а провинциальная книга, построенная в основном на провинциальном материале. Тверь, Пенза, Тула, Рязань, но не только — Весьегонск, Калязин, Кашин, Бежецк, Корчева — вот «натура», источник материала, впечатлений и основа для нее. Глупов — это синтез провинциальной России, синтез этих городов и городков, часто будущих остановок так называемого Золотого кольца — если бы город Глупов существовал, он несомненно стал бы его неотъемлемой частью. И кстати, возможно, Петербург сыграл для Салтыкова во время его работы над «Историей одного города» роль «заграницы», гоголевского Рима, откуда видно лучше и отчетливее.

Также мы не будем рассказывать о прототипах градоначальников-героев, ну да, Шидловский — прототип Органчика, а Болдарев — губернатора с фаршированной головой, это было важно для самого Михаила Евграфовича и потом рассказано комментаторами многократно, читатель может найти эти исследования, например, в примечаниях к собранию сочинений 1965–1977 годов. Но дело тут не в разоблачениях почти два столетия спустя — а в тех, повторимся, вечных механизмах русской жизни, которые с необычайной меткостью и зоркостью увидел наш герой. Увидел, и это особенно важно — во время работы на ответственных государственных постах, почти с вершины той самой пирамиды, которую он велел вынести из своего кабинета.

10. Эпилог

Собственно, вот и все.

Нам осталось только заключение, и знаете, совершенно неожиданно оно получилось оптимистичным. Перед нами прошли годы, полные воодушевления, энергии, постоянной работы, искреннего старания что-то изменить в государстве российском — постепенно угасавшие и сменявшиеся разочарованием, раздражением, злостью и, наконец, отчаянием. Одним из художественных результатов этих лет стала «История одного города», которую некоторые литературоведы зовут романом, некоторые повестью, но мы бы назвали ее «плачем»; книга, полная горечи, злости и глубочайшего скептицизма по отношению к России и возможности в ней хоть каких-то позитивных перемен.

Однако, если размышлять над только что приведенными нами подробно­стями биографии и историческими обстоятельствами, в которых жил наш герой (тем более, размышлять на таком временном и пространственном расстоянии от нее), становится видна одна важная и совершенно неожиданная вещь: да, «История одного города» — мрачнейшая книга, однако никакого авторитарного предопределения («нужен царь и кнут»), якобы имманентно присущего стране под названием Россия, — нет.

НЕТ — вы не ослышались.

А что есть?

Будем произносить всем известное: есть, как правило, длинные, по нескольку десятилетий длящиеся периоды реакции, иногда заканчивающиеся вооруженными конфликтами и (слава Богу, реже) — революционными взрывами. Затем, как правило, начинаются очередные «перестройка», «гласность» и «ускорение», то есть верхушечные реформы, вначале полные искреннего энтузиазма и энергии, серьезно меняющие страну, но постепенно гаснущие в сформировавшейся за предыдущие десятилетия реакции общественной и государственной атмосфере, «корке», как писал Салтыков-Щедрин, привычке к подчинению и насилию, и, главное, управлению и жизни в этой системе координат, особенно в провинции… И все возвращается на круги своя.

Но заметьте, кое-какое большое дело при этом сделано: то человек перестанет быть живой вещью и товаром по типу коровы или борзой собаки, то брикет сливочного масла, обычный телефон и холодильник переходят из разряда почти роскоши в разряд повседневных покупок для миллионов простых россий­ских жителей… Молодой читатель нашего эссе не поверит, но мы ведь помним, как году в 1981-м симпатичная молодая женщина в троллейбусе номер 1, идущем по нынешней Тверской улице города Москвы, на наш вопрос «зачем она приехала в Москву — походить по музеям?» очень грустно ответила: «Курицу купить…».

Не испугайся царь Николай Павлович Романов французской революции 1848 года, не зайди он на вечеринку к наследнику со словами: «Господа, седлайте коней, в Европе опять революция!», — глядишь, не было бы «мрачного семилетия», а в конце его Крымской войны и блокады Севастополя… А надо было (или кажется, что надо было) всего-то — вовремя остановиться на предыдущем консервативном витке… Мы будем говорить о том, что близко нам, о литературе: например, не отправлять в ссылку нашего героя за повесть (всего лишь повесть!) «Запутанное дело» и Ивана Тургенева за некролог Гоголю («о таком писателе преступно выражаться столь восторженно», сказал председатель Петербургского цензурного комитета). Не имитировать расстрел Достоевского и других петрашевцев — зачем эта бессмысленная, садистская жестокость? — и далее со всеми остановками: не угрожать закрытием университетов, не устанавливать двойной цензурный контроль за печатью, не требовать цензурного утверждения университетских курсов… И т.д., и т.д., и т.д.

Какой вы умный, дорогой автор, — скажет наш читатель. — Главный вопрос у вас остается без ответа: надо было остановиться, не отправлять и не устанавливать кому?.. Кому?..

Да, вы правы, увы… Что же касается бессмертной книги, которой мы посвятили эти страницы и осенние дни и недели, то где-то в середине нашей работы мы вспомнили строчку Анненского, вы ее, наверное, тоже помните: «Из заветного фиала / В эти песни пролита, / Но увы! не красота… / Только мука идеала».

Август — ноябрь 2025

1 При работе над нашим эссе мы использовали собрание сочинений Салтыкова-Щедрина в 20 томах (М., 1965–1977: тома 3, 8, 18 (1) и 18 (2)) и комментарии к нему (благодарим электронную библиотеку ImWerden); издание «Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников» в 2 томах (1984, подготовлено С.А. Макашиным); биографии Салтыкова-Щедрина работы С.А. Макашина (1972, 1984), К.И. Тюнькина (1989), С.И. Дмитренко (2022) и сайт Wikipedia.org.

Кстати, во время работы обнаружилась поразительная вещь: собрание сочинений Салтыкова-Щедрина 1965–1977 годов — последнее на сегодняшний день серьезно комментированное собрание сочинений одного из главных русских писателей.

2 «Губернские очерки» — раннее произведение Салтыкова-Щедрина (1856–1857), написанное на материале и впечатлениях от его ссылки в Вятку.

3 Платформа — геологический термин, обозначающий древнюю область земной коры большой толщины и возраста, как правило, характеризующуюся отсутствием тектонической и сейсмической активности.

4 Сотрудничество с журналом в этот период не очень задалось — вы не поверите, но один из будущих главных русских сатириков был обвинен редакционными последователями только-только арестованного Чернышевского в соглашательстве и «фельетонизме» и назван «статским советником… напялившим на себя костюм Добролюбова». Более того, революционно-демократический критик, некий Варфоломей Зайцев, написал о Салтыкове-Щедрине косвенно относящуюся к нашей теме статью под названием «Глуповцы, попавшие в “Современник”»

5 Прибалтийские земли вошли в состав Российской империи в 1713 году после очередной русско-шведской войны.

6 «Борель», «Дюссо» — дорогие петербургские рестораны.

7 Андрей Краевский (1810–1889) — известный русский издатель, редактор и журналист, сделал в 1867 году довольно рискованный политически, но очень удачный в коммерче­ском отношении шаг, предложив редакции закрытого правительством «Современника» перейти в его журнал «Отечественные записки» с полной свободой редакционной политики. Главный торг с Некрасовым происходил о месте главного редактора, которое Краевский первоначально хотел оставить за собой.