Окончание. Начало в № 1, 2026

Сергей Шаргунов

Попович

роман

26

Наутро вступительного сочинения Лука встал, как положено, рано, запил яичницу напитком из цикория, и когда уже был готов, выяснилось, что Надя еще не вставала, ей нездоровится.

Бабушка подняла суету, курсируя с первого этажа на второй: «Он опаздывает!»

Над лестницей, как над ступенями кафедры, разнесся размеренно-веский голос:

— Это его забота. Он же теперь сам по себе. Не опоздать бы в другом.

Лука начал угадывать какую-то подлость, и в это же время бабушка, приблизившись к нему, зашептала:

— Пообещай…

— Что? — он поневоле заговорил тем же тревожным шепотом.

— Пойти в церковь.

— Дай мне на такси!

— Он не хочет, чтобы ты ехал, — бабушкины глаза провели затейливую линию. — Ты его очень обидел.

Лука потупился и прошептал:

— Я согласен.

Он стоял под лестницей, ощущая, как сквозь него проходит время, и не в силах вслушиваться в слова, слышал неразборчивую музыку голосов в двух верх­них комнатах: мама у папы, бабушка у Нади, просительные голоса и недовольные, уговоры и отрицание… Двери захлопали, и голоса совсем перемешались.

Он ждал Надю очень долго. Наконец, она все-таки соблаговолила его повезти, но и теперь все тоже затянулось.

Даже завести мотор и выкатиться из гаража оказалось целой церемонией.

Лука ненавидел все до единой машины, которым было с ними по пути, особенно длинные фуры на шоссе. Он физически чувствовал время как медленно, но верно действующий яд, отравлявший выхлопными газами, белым и серым зловонным маревом. Надя вставала в самые безнадежные ряды, уступала каждому, но когда он резко спросил, нельзя ли побыстрее, она съехала на обочину и встала:

— Выходи!

— Извини, — пробормотал Лука. — Прости…

В общем-то, у нее всегда была такая аккуратная, как она говорила, манера вождения, и они опаздывали не только по ее вине, в городе пробки стали еще гуще. Но и она как будто подгадывала, притормаживая и собирая один за другим красные светофоры.

Возле МГУ машину не пустили за шлагбаум, Лука побежал…

Он был здесь всего один раз при подаче документов и сейчас запутался и заметался. Он сумбурно спрашивал у встречных, не дослушивал, бежал дальше, оглядываясь на их жесты, взлетел по высоким ступеням, потянул тяжелую дверь, выдохнул — внутри толпилась молодежь — и только через несколько минут с ужасом узнал: химики…

Он побежал снова и все-таки достиг огромного стеклянного корпуса, ворвался в вестибюль, подскочил к турникету, шумно дыша и с мольбой взирая на безликую женщину с бумагами. Ринулся через барьер. «Не ломай!» — окрик охранника. Женщина сказала, что уже поздно, поезд ушел, так и сказала гулким голосом, захотелось спросить, зачем тогда она здесь, но вместо этого он стал объяснять и упрашивать, все еще задыхаясь, она плавно повернулась, показывая, что уходит…

— А когда можно?..

— Пересдача не предусмотрена.

Он вышел с солоноватым привкусом во рту, в горле першило. Ярость немедленно сменило отчаяние. Слез не было, но едко жгло глаза. Он стоял нетвердо, не понимая, куда идти. Хотелось что-то немедленно предпринять: звонить кому-то, все-все рассказать — кому? — и чуть не бросил телефон об асфальт.

Это все они. Им не надо ничего говорить. Он ничего им не скажет. Он им больше никогда ничего не скажет.

Лука пошел, никуда не спеша, иногда безнадежно останавливаясь, улицей, по которой только что бежал. Впереди маячила высотка с блестящим шпилем, чем-то похожая на елочную игрушку.

На все падала суровая каменная сень, именно так — сень, а в долетавших речах прохожих был какой-то особый выговор, напоминавший блеяние. «Эмгэушный акцент», — Лука подумал, что у него такого уже не будет, а мог бы быть.

Через час, бесцельно погуляв по университетскому городку, он написал Наде, чтобы приехала. Она ответила: «У нас спевка», следующим сообщением назначила у храма Живоначальной Троицы. Вбив в телефон название, он узнал, что это неподалеку.

Он прождал ее еще час, болтаясь по смотровой площадке, пришибленный бедой, слыша пустой звон в голове,одуревая от жары, жажды и голода (забыл бабушкин пакет с перекусом), но ни разу не подумал зайти в этот красивый храм с большим железным зеленым куполом, точь-в-точь как у папы.

Когда знакомая машина остановилась возле храма, первое, что увидел Лука, была черная борода на переднем сиденье.

— Привет, студент! — отец Авель улыбался в окошко.

Лука испытал секундную освежающую радость, которая сразу пропала. Он запрыгнул в машину, но совсем увял, услышав, что монах едет к ним на дачу прощаться и возвращается к своим.

— Там же стреляют, — Лука немножко следил за новостями.

— Не надо обо всех судить по себе, — вонзила иголку Надя, видимо, намекнув на его трусость.

— Там я нужнее, — мягко протянул отец Авель.

Надя врубила погромче сборник акафистов, исполняемый юношеским фальцетом, и крестилась охотнее обычного, отрывая руку от руля, возможно, пытаясь произвести впечатление на монаха.

Молитвенный монолог вылетал в окошко, и Лука видел, как поглядывают на них из других машин.

В голову лезли одни штампы. «Опоздал на экзамен жизни», — думал он, вертел эту фразу, менял в ней слова, но штамп никуда не девался, и от этого становилось еще противнее.

27

Лука рассматривал кухню, словно не был здесь давно.

Над столом висела желтоватая липкая лента, усеянная темными пятнами мух разной величины.

Эта лента как-то неотделимо сочеталась с фотографиями мертвых людей, выставленными вдоль стола.

Гость стоял в окружении обитателей дачи и щелкал в своем телефоне.

— Разом полыхнул. С одного снаряда, — он устремил блестящий взгляд на Луку: — Видишь, как горит!

Лука наклонился и увидел на треснутом дисплее коричневое здание без купола с длинной шевелюрой пожара, гибельное сияниев высоких проемах и совсем рядом, как бы вклеенную в кадр, цветную детскую горку.

— Кроме фундамента, ничего не осталось, — отец Авель перелистнул несколько картинок пожара. — А во какой был! — под золотым куполом высился храм, весь из бревен. — Я построил, мне и поднимать.

— Как вы? — тихо уточнила мама. — Вы из Горловки? Разве не из Славянска?

Монах чуть помедлил и принялся бережно листать фотки в обратной последовательности:

— Да мы, считай, все — одно село. Владыка благословил, ну я и тянул, как мог. Даже сосну возил волынскую. Без единого гвоздочка сложили.

— Слава Богу, без жертв, — мама испустила вздох.

— Жертвы каждый день, — отец Авель погасил экран. — И в этом приходе тоже. Той же ночью на огороде старуху убило.

— Боже мой! — воскликнула бабушка. — Я вам помогу, у меня отложено.

Отец Андрей снял очки с виноватым видом:

— Отец Авель, ты знаешь, наш приход маленький. Могу пособить с утварью. Иконы, подсвечник, книги…

— Долго, наверное, восстанавливать, — предположила матушка, — тем более когда вокруг такое.

— Ничего, — отец Авель опустил телефон в карман подрясника, — хоть в сарае, а служить надо.

— Правильно! — отец Андрей столкнул кончики дужек. — Вот человек. Никого не боится, кроме Бога. Потому что знает, что в жизни самое дорогое. А мы так обленились: иногда сто шагов не можем сделать до храма.

— Намек понят, — засмеялся Тимоша.

Лука увидел, что взгляды направлены на него.

— Какой намек?

— Ты что, уже забыл свое обещание? — мама разглядывала его так внимательно, словно собиралась нарисовать. — Сегодня и день такой. Твоя судьба решается.

— Ты сам-то как думаешь: поступил? — бабушка спросила это в третий раз.

— Почем я знаю, — огрызнулся Лука.

— Ты как разговариваешь? — отец взволнованно смочил губы языком: бабушка переживает, и они тоже, он мог бы рассказать, как прошло, какая была тема, они же ему не чужие люди.

Лука на несколько мгновений отключился от папиных слов, внюхиваясь в плотный запах кухни, вытягивая отдельные нити: пахло вареной капустой, самодельным хлебом, чайной заваркой из раковины, с пола в кошачьей миске пованивал рыбий хвост.

Молитвы научили его выпадать из того, что произносилось, не слышать и не понимать, даже если говорили громко.

Голос отца дрожал, набирая ритм.

— Если ты не ценишь, не понимаешь, не слышишь других, — он помешкал, будто придумывая, что спросить, — как же ты хочешь быть писателем?

Луке показалось, что от золотистого лоскута с мухами донесся тонкий аромат нетления, и ему стало совсем противно.

— Давай прямо, — папа вернул очки на лицо. — Обещал пойти в храм: да или нет?

Лука молчал, обвив себя напряженными, скрещенными на груди руками.

— Ну можно ведь и не сегодня, — принялась рассуждать бабушка. — Можно и в воскресенье… Разве сегодня какой праздник?

— Каждый день какой-то праздник, — буркнул Лука.

Не глядя ни на кого, он прошел к лестнице и стал подниматься к себе.

— Сегодня святая Ольга, — бодро доложил Тимоша. — Завтра архангел Гавриил.

Отец Андрей бессильно опустился на стул, поманил отца Авеля и стал говорить приглушенно, как о серьезно больном. Отец Авель наклонился к нему, опираясь о край стола. Они забормотали совсем тихо и неразборчиво.

— Думаешь, ему это надо? — спросил вдруг отец Авель весело, с подначкой.

— Просто, — голос отца Андрея поднялся на несколько тонов выше. — Хочу, чтобы убедился в реальности силы Божьей. И другой силы…

Монах задумался, пропустил бороду через волосатые пальцы:

— Давай уговорю?

Все напоминало Луке об экзамене.

Он снял пиджак, брюки, рубашку и, нарочно комкая, побросал на измятое одеяло.

В комнате было душно, кажется, бабушка с ее заботливым маразмом не отключила ночное отопление.

На полу в вольных положениях убитых лежали книги, которые лихорадочно перечитывал накануне. Он пнул Толстого, наступил на Гоголя, подошел к приоткрытому окну и широко распахнул.

— Ну что, студент?

Лука вздрогнул и повернулся, чуть нагнув голову. Теплая рука легла ему на шею, поглаживая.

— Это ты хорошо придумал в храм не ходить. Невольник не богомольник. Скоро новая жизнь начнется, найдешь новых друзей.

Лука повернулся обратно к открытому окну. Заброшенный сад благоухал даже на расстоянии пышным кустом жасмина и островками роз, которые Надя опекала среди зарослей.

— Не будет ничего, — Лука смотрел сквозь дыру в сетке, и, не желая выговаривать то, что мучило и жгло, и вместе с тем торопясь поделиться, принялся рассказывать про сегодняшний день: про то, как опаздывал, как его не хотели везти, заставили обещать, что пойдет в церковь, но обманули, ведь он все равно опоздал, а пересдача не предусмотрена.

Выслушав все и не перебивая, отец Авель немного помолчал и спросил:

— И что теперь?

— Он думает, если на филфак не примут, пойду в семинарию. А я не пойду!

— И не надо.

— Тогда, он говорит, в армию.

— А-а, домашний мальчик… Ты же ко мне хотел, — рука монаха соскользнула Луке на плечо и наградила сильным пожатием.

Отец Авель глядел сквозь Луку, спокойно и ожидающе, как если бы изучал узор на обоях у него за спиной. Он источал прогорклый притягательный дух вечного путника. Этот человек уйдет, уедет, больше не появится, не повторится.

— А можно? — спросил Лука с растерянной надеждой.

— Если хочешь узнать всю правду…

— Про него? — Лука показал глазами на дверь.

— И про него.

— Хочу.

— Правду не всякий выдержит.

— Я выдержу!

Монахзасмеялся своим странно булькающим смехом:

— Смельчак, твою мать…

Это внезапное междометье отозвалось в Луке какой-то утешительной радостью, вольным намеком, сердце его почему-то забилось чаще, и он не стал спорить, когда услышал повелительное:

— Идем!

28

Разогретое солнцем поле, накануне перепоенное дождем, пахло псиной. Запах усиливал обрывочный лай, доносившийся издалека.

Женщины в храм не пошли. Матушка сослалась на суп, который сам себя не сварит, бабушка у соседки смотрела сериал, а Надя поехала в автосервис менять колодки.

Тимоша то и дело обгонял молчаливого и мрачного брата и путался у него под ногами.

— Зачем ты бабушку обижаешь? — он торопливо заглянул ему в глаза и, не дождавшись ответа, выпалил: — Вы же с ней заодно! Я сам видел: она тебе в пост под вермишель котлету прятала!

— А тебе не прятала, что ли?

— А я не ел!

Тимоша в прыжке хлопнул ладонями, то ли кого-то укокошив, то ли просто от избытка летнего восторга.

Оглядывая знакомый простор сквозь запотевшие очки, отец Андрей напевал что-то успокоительное. Поскольку он шел не служить, то был в мирском — светлых льняных штанах и рубахе, в отличие от монаха, экипированного как надо.

— Отче, мне бы с тобой поговорить перед отъездом.

Отец Андрей непонимающе взглянул на отца Авеля.

— У меня вот какое дело, — тот на ходу достал блокнот в потертой обложке.

— Что это?

— Дневник.

— Чей?

— Женщины.

— Ой, ты все о женщинах, — отец Андрей сгримасничал. — Вот мы и пришли! — он первым взбежал по ступеням.

Отец Авель, что-то пробормотав, спрятал блокнот в подрясник.

Белокаменный храм, построенный всего-то в двухтысячном, казался древним. Гремя и звякая цепью, как пародийный звонарь, возле будки брехала собака. Ее занимали два мальчика, которые с увлеченным сопением гоняли мяч в тени большого дерева. Лука с Тимошей и эти полуголые игроки пересеклись взглядами, будто прикидывая, не разбиться ли им на команды.

Отец Андрейпотянул на себя темную железную дверь, и, обернувшись, таинственно сообщил:

— Идет уже!

Лука осторожно ступал между коленопреклоненными людьми, посматривая на них с недоумением.

— Пап, а что это за молебен? — спросил Тимоша.

На них зашикала неизвестно откуда подскочившая маленькая женщина.

Лука выжидательно глянул на отца Авеля.

Тот развел руками, затем по-ребячьи резво упал на колени и растянулся на каменном полу ближе ко входу.

Все опустились тоже, поврозь, куда попало…

Лука продолжал осматриваться: человек пятнадцать собралось внутри небольшого, почти часовенного, пространства.

Обычно Лука встречал в этом храме знакомых местных, но сейчас не видел ни одного. Он косился на людей слева и справа, дивясь их потерянным лицам. Эти люди на коленях словно бы чего-то ждали. Что-то их объединяло, но что? Как будто они приехали сюда из одной далекой местности, всю ночь тряслись на одном автобусе, а потом, недоспавших и помятых, их выгрузили на этот холодный пол.

Лука вслушивался в напористые восклицания священника и не узнавал молитву. Возможно, было несколько молитв, истекавших одна из другой.

— Боже богов и Господь господей, огненных чинов Содетелю и невещественных сил Хитродетелю…

Местный священник отец Стефан, всегда спокойный, но нынче непохожий на себя, с воинственным отважным лицом и удлинившимся носом, сжимал деревянное распятие и чертил причудливые фигуры.

— Заклинаю тя, злоначальника хульнаго, — он принялся накрывать епи­трахилью платочки склонившихся ближе к алтарю, с головы на голову.

Луке быстро осточертела боль в коленях, усиленная духотой, и не в первый раз в своей церковной жизни он сел на попу, чуть сгорбившись и поставив ботинки ребром.

Отец Стефан прервал долгую молитву и стал переливать воду из канистры в пестрый чайник на столике.

Где-то рядом надсадно и как-то неестественно залаяла собака.

Лука опять оглядывался по сторонам: заерзал и закрутил головой Тимоша, закрестился, шевеля губами, отец Андрей… Но остальные были, как и раньше, неподвижны и хмуры. Лука подумал, что, наверное, это дворовый лай проник в открытое окно. И еще заметил, что куда-то подевался со своего места отец Авель.

Снова полетели над головами незнакомые и громкие слова, и одновременно — колючие брызги.

— Или звездоволхвуяй, или домоволшебник, или с месяцем переменяяйся, — выкрикивал отец Стефан каждое заклятье по отдельности и, обмакнув кропило в чайник, лупил наотмашь, — или утренний, или полуденный, или полунощный…

Люди отзывались с благодарным шелестом и каким-то неутоленным ропотом.

Кто-то жестами засыхающих растений тянулся руками, умоляя окропить еще, подставляя щеки.

— А на нас? — восторженно раздалось женское.

Лука вспомнил, что тех, кто так просит, называют «ананасами».

И немедленно холодная волна хлестнула ему в лицо.

Он привычным движением ладони поднял влагу вверх, как бы налачивая себе чуб, и увидел, что Тимоша блаженно улыбается — вода свободно текла ему за воротник.

— Или от луга, или от леса, или от птиц, или от грома… — священник сделал паузу, — или от телевизора! — Лука залез пальцем в ухо, извлекая сырость, но уже летели новые капли и новые удивительные слова, — или от интернета, или от покрова банного, или от гроба идольскаго…

Сосед справа, пухлый мужичок, сморщился и схватился за глаз, как будто это не святая, а морская вода, и внезапно непонятно зачем вывалил розовый дрожащий язык.

Лука раньше слышал о таком, но никогда не наблюдал.

Впереди тонкая девушка пыталась встать, цепляясь за подсвечник, а двое, вероятно, родители тянули ее обратно на пол. Он увидел, как у нее потекли обильные пузырчатые слюни, и их вытирают бумажными салфетками.

Кто-то заскрипел нутряно, как старое дерево, кто-то негромко завыл. Лука с ужасом почувствовал, что и в его горле набухает и просится вон крик. И закусил губу.

Все продолжалось бесконечно, отец Стефан обходил ряды, каждому уделяя должное внимание, и Лука, трепеща на коленях, ожидал свой черед.

— Пошла в геенну огненную! — священник бил водой в лицо женщины с платком, съехавшим на затылок.

— Можно в стену? — она бессильно замахнулась на него.

— В геенну!

— А в поле?

— В геенну!

— А можно…

— В геенну!

— Там горит! — звонкий новый голос, казалось, донесся из адова пекла, и священник стал еще размашистее лупить мокрой плетью.

— Пожар! — снова тот же голос.

Лука обернулся и обнаружил, что это мальчик, который держит распахнутую дверь ногой, руками прижимая к голому пузу мяч.

29

Те, кто был ближе к дверям, высыпали на воздух.

Несколько мгновений все молча вглядывались в дома за полем. Лука даже подумал, что просто топят баню, однако дым темнел и рос, тучей мутно заволакивая сияющее небо.

— Пап, а это не мы? — тревожно спросил Тимоша.

— Что? — мертвея взглядом, отец выдохнул: — Не дай Бог.

— Смотрите, огонь! — с восторгом закричал мальчик, поднимая мяч над головой.

— Где, где? — завертелся его товарищ.

— Был! А! Вон! Вон! Видел? — мяч застучал по каменным ступеням.

Среди густеющего дыма между небом и крышами ловко скользнуло рыжеватое пламя.

Отец Андрей шевелил губами, пересчитывая крыши от края поля, и вдруг побледнел:

— Похоже, это все-таки мы!

Люди обступили его, и он нелепо, как слепой, замахал руками над папертью: «Туда…», «Прямо…», «За полем сразу…», «Звоните пожарным!»,потом сгреб сыновей:

— А ну бегом! — и побежал первым.

Лука и Тимоша понеслись за ним, следом — пара гастарбайтеров, которые неизвестно что делали среди молившихся, ите самые мальчишки…

Собака рвалась с цепи, провожая их перезвоном и лаем.

Они бежали по выцветшей тропе, и мимо нее, по ромашкам, одуванчикам и клеверу. Отец Андрей притормозил, достал из кармана штанов телефон: «Не ловит!», — и побежал еще быстрее. У Луки на поле тоже не ловило.

Тимоша, не сбавляя скорость, повернулся к гастарбайтерам, которые плечо к плечу поспешали в своих спортивных костюмах:

— А вы что, тоже одержимые?

— Да, да… — засмеялся тот, что моложе, и закивал: — Держимы!..

— Не, мы просто церкви помогаем… — у второго было получше с русским, — Кто кричит, кто вырывается, таких мы…

— Держимы! — перебил его напарник.

Посреди поля беззаботно визжали уже отставшие футболисты.

Сомнения исчезли, когда, с невысокого пригорка, стал ясно виден родной дом с гудящей шапкой дымного огня.

Отец Андрей споткнулся, роняя очки.

Тимоша поднял их из травы и протянул, но батюшка, не замечая, побежал дальше.

На улице возле железного забора застыло несколько соседских фигур.

— Чего смотрите? — крикнул отец Андрей.

— Пожарных ждем, — охотно отозвалась немолодая женщина. — У вас есть там кто?

— Да вроде не слышно никого, — прохрипел седой мужик.

— Вот-вот на нас перекинется… — скандально вмешалась другая соседка. — Доигрались!

Навалившись на калитку, батюшка стукнул в нее кулаком, пытаясь открыть.

Прохлопав себя по карманам, нашел ключ, но не попал в скважину — «Папа, очки!» — сцапал их у Тимоши и наконец трясущейся рукой сделал нужные скрежещущие обороты.

По косым плитам, через косматый сад он бросился к гибнущему дому.

Пожар с треском рвался из пустого чердачного оконца и, широко взвиваясь, вылизывал конек крыши.

Зловеще-розовые призрачные блики метались поверх зарослей крапивы и сныти, туда же отлетали искры и целые куски огня.

— Таня! — сквозь пальбу шифера страшно закричал отец Андрей. — Наталья Федоровна!

— Мама! — подхватил Тимоша, плача. — Бабушка!

Лука узнал мать по цветастому платью.

Она лежала под жасминовым кустом: вместо подушки темнел скомканный подрясник.

Отец Авель, сидевший на корточках, оскалился из опаленной бороды.

— Господи! — отец Андрей въехал коленями в траву и наклонился к жене. — Что с ней?

— Жива, — отец Авель таращился розовыми глазами в красных ободках, — Успел…

— А где Наталья Федоровна?

— Других не видел!

Он был в некогда белой майке, перекопченной в грязно-черную, а вместо черных бровей имел несколько белесых нитей.

— Там мои святыни! — отец Андрей рванулся к дому.

— Туда нельзя! — отец Авель, шатаясь, встал и поднял руку. — Там пожар сильнее всего!..

— Ну конечно… — отец Андрей хлопнул себя по лбу, как бы что-то вспомнив. — Свечка…

Потоки дыма понеслись гуще и быстрее, закручиваясь, будто эта темная воронка вот-вот засосет весь дом. Внутри клубящейся тучи засверкал обвисший электропровод.

— Надо отнести ее от дома! Поднимайте! Осторожно!

Гастарбайтеры, повинуясь отцу Андрею, потащили тело, ухватив за подмышки и ноги. Он, семеня рядом и придерживая голову, скомандовал Луке:

— Звони в скорую!

Пока Лука набирал 103, Тимоша, как мог, крутил колодезную ручку, вытягивая и расплескивая воду.

Минуя садовые качели, отец Авель прихватил маленькую узкую подушку, и подоткнул матушке под затылок.

Ее положили у забора, под яблоней.

Лука вызывал скорую впервые.

— Женщине… моей маме, — исправился он, — стало плохо. Как? На пожаре. Нет, не сгорела. Я не знаю, она… — выговорил смутно, — без сознания, — диспетчер не расслышала, пришлось повторить четко: — Без сознания. Адрес?

— Лесная, дом восемь! — подсказал Тимоша.

Диспетчер сказала ждать.

— Я как почуял… Молюсь, а сам чую: что-то не то! — отец Авель пришамкивал, так, точно бы пожар опалил ему не только бороду, но и язык. — Вышел из церкви, вижу: дым поднимается, дай, думаю, схожу, может, помочь кому.

— Почему ты мне ничего не сказал? — укорил отец Андрей.

Отец Авель зачерпнул из ведра горстями и умылся:

— Да я ж не сразу понял, что это твой дом. Пришлось забор перелезать. Зашел… В дыму все… Вижу: она лежит. Ну и вынес.

— Спаси Христос, — отец Андрей поклонился резким, трагичным поклоном.

И тут же в поднебесье разошлось ярое драконье шипение.

Багровые языки взметнулись над всей крышей, что-то ухнуло, обрываясь, внутри дома.

Обломился и пролетел кусок балки и зачадил из малинника.

На участок походкой лунатика, не отрывая прозрачных глаз от высокого костра, вошел мальчик, с мячом под боком.

За ним показалась взлохмаченная Наталья Федоровна.

Тимоша, по новой заплакав, подбежал иприжался к ней:

— Бабушка! Ты жива!

— Ой, ой, Танечка моя, — она сразу увидела дочь, как бы и не замечая пожар, слезы покатились сквозь ее частое смаргивание. — Я у соседки была, и вдруг такой дым…

Тимоша взял с качелей стакан, в котором мама разводила акварель, по счастью, чистый, все-таки промыл его, наполнил и дал напиться бабушке. Следующим попил папа.

С улицы донеслось завывание сирены, и минуту спустя во дворе уже суетились пожарные в мешковатых костюмах и касках.

По-хозяйски протянули брезентовый рукав.

— Ствол, Вань, дай! — заорал один из них, как по-китайски.

Серебристая струя ударила в самое пекло, под крышу, откуда в ответ полыхнуло ярко и обильно. Пожарный пританцовывал вокруг дома. Струя танцевала вместе с ним, то заглушая огненные языки, то скользя по стенам, так что порой казалось: это мойщик дома.

Клубами повалил серо-седой дым.

Лука ошалело перебрасывал глаза — от дымного дома к бабушке, которая, встав на колени, влажным платочком утирала мамино лицо.

Во дворе, ставшем проходным, стояли незваные соседи.

— Не топчите нам цветы, — раздался злой Надин голосок.

Она приблизилась к отцу Андрею, чуть румянясь, но оставаясь невозмутимой, возможно, из-за вечной внутренней мерзлоты.

— Я давно говорю: проводку пора менять, — начала она решительно.

Луке было неприятно увидеть ее острые пальчики, деловито щупающие мамину шею ниже подбородка.

— Это я виноват, — еле слышно сказал отец Андрей.

— Нужен нашатырь, — определила Надя.

Луке было хорошо знакомо это слово.

Лет пять назад после долгой литургии натощак под конец душного молебна, чувствуя себя все хуже, но пытаясь крепиться, он, в сгустившейся тьме, успел приложиться к иконе на аналое, вернее, ткнулся в нее лбом, сделал шаг в сторону, различая контуры одной старой прихожанки, и потерял сознание. Его вынесли в свежесть притвора, уложили на лавку и сунули под нос пузырек с резким воскрешающим запахом. Этот пузырек всегда хранился у сторожихи. Вся храмовая детвора прошла через обмороки… Тимоше тоже несколько раз случалось дурно. «Растущий организм», — миролюбиво поясняла мама.

— Где скорая? — отец Андрей смерил Луку требовательным взглядом.

— Я не знаю. Сказали, едут.

Матушка зашевелилась, тихо повела ногой, чуть сгибая в колене.

Нога была без туфли, с порванным на большом пальце чулком.

Отец Авель беспокойно сощурился на это движение.

Словно под гипнозом его прищура матушка вновь замерла.

— Нашатырь! — одобрил он. — Глицин еще хорош. Аптека у вас тут рядом? Или магазин. Сладкого ей дать! Можно сочку. Смотаюсь?

— Надо на машине, — сказала Надя.

— Надо, значит, поскакали!

— Конечно, — растерянно кивнул отец Андрей.

Этого было достаточно, чтобы Надя, безмолвно повинуясь, направилась за калитку.

Отец Авель поднял из зарослей скрученный подрясник, поманил Луку пальцем и, когда тот подошел, произнес почти беззвучно, как бы в элегической тоске:

— Суббота, полночь, Матвеев курган…

Их взгляды встретились, и монах, не меняя выражения лица, подмигнул.

Лука ощутил страх, и восторг, и что-то непоправимое, повторяя про себя загадочный пароль.

Монах обнял папу.

Лука заметил, что папа весь дернулся и стал неловко переставлять ногами, а у монаха вздувается мышца, точно он ведет его силой. Отец Авель был ниже батюшки, но у него получалось.

Они отошли к калитке, и до Луки донеслось папино:

— Что-что?

Отец Авель уже не обнимал, он тряс пальцем, втолковывая нечто шепелявое. При этом другой рукой не забывал прижимать к себе подрясник.

— Ты в своем уме?! — сказал папа громко.

Лука увидел, что лицо отца Авеля исказилось каким-то животным страданием, он продолжал что-то выговаривать и после очередной фразы ткнул в папу пальцем, почти коснувшись груди.

Тот отшатнулся.

Монах засунул руку в черный шар подрясника и вытащил синий блокнот, который поднял над собой.

— Ты что, дыма наглотался? — в голосе отца Андрея гулкнул гнев.

Если что, он умел за себя постоять.

Отец Авель развернулся, и, выходя, с размаху ударил калиткой.

Папа вернулся, бородка его мелко тряслась:

— Искушение…

— Что такое? — спросил Тимоша.

— А? — он как будто не услышал, и тут опять заворочалась мама.

Она плыла на спине среди травы, слегка двигая руками и ногами, затрепетала веками и приоткрыла глаза. И сразу закрыла. Открыла опять и сосредоточенно стала подниматься на локте.

Лука и Тимоша, не сговариваясь, подскочили с двух сторон и помогли ей.

Прислонившись к яблоне, она полулежа, со светлой полуулыбкой, утешала всех слабым голосом:

— Ничего страшного, мне уже лучше…

Тимоша поднес маме стакан, полный холодной воды. Она опорожнила его жадно, в три глотка.

Огня больше не было, пожарные с лязгом складывали лестницу и скатывали шланг.

— Слава Богу, ваш монах спас тебя, — Наталья Федоровна комкала чумазый платочек.

Мама напрягла влажный лоб, сквозь который пыталась вылупиться какая-то мысль.

— Погоди… В ушах шумит, — она замолчала, прислушиваясь к чему-то, и схватилась рукой за голову: — Ой, у меня шишка… Андрюш, вот здесь вот, потрогай!

Отец Андрей пугливо, кончиком пальца коснулся ее затылка.

Она качнула головой и мгновенно скривилась:

— Кружится все… — закрыла глаза, и, откинувшись, замерла, так что Луке показалось, что она вновь потеряла сознание.

Чича, возникшая неизвестно откуда, ласково боднула ее в бок.

— О, лекарь мой, — обрадовалась она и уронила руку в пеструю шерсть.

— Деточка, — нависла Наталья Федоровна, — ты отдыхай пока, много не разговаривай.

— Кто тут пострадавший? — спросил от калитки басом человек в синем, с оранжевым чемоданчиком.

За ним маячила девушка в такой же синей форме.

Пока они осматривали маму, Лука подошел к дому.

Здесь расплылись лужи, в которые текло и капало со стены, стекла на первом этаже лопнули и скалились опасными осколками, а из черного квадрата под черной крышей вился прозрачный дымок и доносился тонкий свист.

От всего дома горько тянуло смрадом.

Он обалдело смотрел на этот дом, как бы впервые видимый и чужой, и выше — в ясное небо, растворившее всю гарь без следа.

Потянулся в карман за телефоном, чтобы сфоткать или позвонить, и оборвал себя, как сегодня утром в универе: «А кому?..»

— Нет, никуда я не поеду! — отмахивалась мама, болезненно повеселевшая. — Не дай Бог, в больницу. Да мне уже и лучше.

— Пишите расписку, — врач деловито укладывал в чемоданчик блестящие приборы.

— Тань, может, все-таки съездишь, ну хоть ненадолго, — зашептала Наталья Федоровна.

— Мам, я сама решу, как лучше!

— КТ нужно точно, — строго заметила девушка-фельдшер.

— Вот моя котэ! — матушка прижала к себе Чичу.

Когда врачи уходили, с ними на тропинке столкнулась Надя с сумкой, оттягивавшей узкую руку.

— Почему так долго? — вскинул брови отец Андрей.

— Батюшка, я его ждала… Понимаете, мы зашли в магазин: он в аптеку, я за продуктами… — Надя обидчиво раскладывала возле матушки какие-то таблетки, склянки, упаковку ананасового сока. — Потом в машине сидела, а он не идет, пошла в аптеку, его там нет. Пришлось самой все купить. Не знаю, куда он пропал, я ему звонила, у него телефон выключен.

Папа махнул рукой:

— Это к лучшему, а то он такое… Так, Наталья Федоровна! — окликнул он тещу, которая, вся возбужденно подрагивая, направилась к крыльцу. — Туда никто не заходит! Пожарные ясно же сказали: может рухнуть.

— А документы? — заволновалась она. — И деньги там… — остановилась. — Я ж на храм дать хотела.

— Завтра МЧС приедет, и разберемся. Главное, все живы, Господа искушать не будем.

— А вдруг кто… — она, не договорив, покосилась на стоявших поодаль гастарбайтеров.

— Бог милостив, — отец Андрей уверенным росчерком осенил дом.

Он запер веранду и калитку, и они побрели в кирпичный коттедж неподалеку следом за его хозяйкой Лидией Кузьминичной, подругой Натальи Федоровны.

— Скоро Малахов начнется, — доверительно прозудела подруга, наклоняясь к бабушке.

— Какой Малахов! — возмутился Тимоша. — Мы благодарственный молебен служить будем!

Он торжественно тащил Чичу, как трофей. Кошка мяукала и вырывалась.

Матушку пошатывало, она осторожно передвигала ноги и натужно улыбалась батюшке, который придерживал ее под руку.

У Лидии Кузьминичны думали провести ночь, а завтра понять, что делать.

В коттедже было просторно и прибранно.

Хозяйка накормила всех ужином, от которого отказалась только матушка, тем не менее выпившая крепкого чая и даже закусившая яблочным пирогом. Поверх шишки ей приладили примочку из настойки календулы, обмотав вокруг головы бинт.

Надя поехала в Москву, чтобы с утра пораньше доставить семейного гомеопата.

Бабушка и хозяйка расположились наверху, откуда загремела канонада телешоу.

Луку и Тимошу определили в баню, но пока они проводили время за столом в гостиной, с диким аппетитом поедая бутерброды с паштетом. Здесь же на за­стеленном диване грустно возлегли родители.

— Как же я мог… — сам с собой заговорил отец Андрей. — Как я мог ее забыть, — и он начал прерывисто перебирать события, словно бы тоже оглушенный. — Я молился… один… О тебе, между прочим, Лука. Читал кафизму о твоем здравии и спасении, чтобы Господь все управил. Потом Тимоша крикнул, что ты и отец Авель приехали, и я поспешил вниз. Думал, еще вернусь и дочитаю. Книга-то точно осталась открытой, а вот свеча… Не знаю, что я сделал со свечой. Задул ее или нет.

— Андрюш, скажи Богу спасибо, что все мы живы, — матушка погладила его по руке. — Это все случилось из-за твоих переживаний.

Она бросила на Луку взгляд, показавшийся ему несправедливо укоризненным, и попросила Тимошу почитать вслух книжку, которую заметила на полке среди множества цветастых томиков детективов. Это была любимая ею с детства «Легенда о Рождественской розе» Сельмы Лагерлеф.

— Прекрасная христианская писательница, — похвалил папа.

— Первая женщина лауреат Нобелевской премии по литературе, — Лука не удержался выказать знания. —  А еще она была… — все же он не решился назвать ту деталь ее жизни, о которой вычитал в Википедии.

—  Ладно, — прервал его Тимоша, явно желая порадовать маму, и старательно принялся за шведскую сказку:

— Высоко в горах в Геингенском лесу в пещере жил разбойник…

Почему-то во время чтения его голосок всегда становился более писклявым.

— Он давно уже скрывался от властей и не решался покидать чащу, где устраивал засады на путников, осмелившихся проезжать по горной дороге…

Лука посматривал в окно с длинными стволами сосен, которые коварно обволакивал синий сумрак.

— Когда жена разбойника переступала порог крестьянской избы, никто не смел отказать ей в подаянии: того и жди, заявится ночью да подожжет дом.

Эти слова прозвучали, как нарочно, так что Лука даже заглянул в книгу: не присочинил ли брат.

— Ой, — вдруг сказала мама.

— Что? — батюшка повернулся к ней с тревогой. — Болит?

— Мне кажется… Мне кажется, это он меня ударил.

— Разбойник? — спросил Тимоша.

— Авель…

— Что-о?.. — протянулось общее.

— Что ты говоришь? — Лука с испугом подумал, что мама помрачилась умом. — Он же тебя вынес из пожара.

— Нет, я не в доме была. В саду была… у куста… — она медленно подбирала слова.

— Ты бы слышала, что он мне нес, — сказал отец Андрей порывисто.

Тимоша прикрыл книгу:

— Ты что-то видела? Тень, кулак, молоток? — важно перечислил он.

— Я помню удар.

— Может, что-то упало на тебя, — предположил Лука.

— У меня просто чувство такое, что это он, — она замолчала.

— Танечка, Боже… — отец засопел и робко приложился к ее шее. — Я… я не хочу в это верить. Но я понимаю, о чем ты. Теперь и я думаю, что все-таки задул свечу.

— То есть, по-вашему, он еще и поджег? — возмущенно спросил Лука.

Он не удивился: папа всегда был внушаем.

— Надо позвонить в полицию, — мамин голос выбрался на твердую дорогу. — Пусть найдут и разберутся, кто он такой.

— Он тебя спас, а ты хочешь его сдать в полицию, — Лука усмехнулся: — Молодец!

— Если он ни при чем, то куда он делся? — продолжил допрос Тимоша-сыщик.

Лука выразительно пожал плечами.

— Почему тогда ты за него заступаешься? — брат ткнул его в ребро.

Лука попытался ухватить Тимошу за палец, но не поймал.

— Господи, помилуй, — папа быстро перекрестился. — Возможно, он не тот, за кого себя выдает…

В папином лице было что-то очень жалкое, но при этом Лука ясно видел, как возвращается к нему знакомая черта. Гордыня сана, она отделяла отца ото всех, делала лучше других, и даже хорошего человека, благородного монаха он согласен был оговорить, оклеветать, лишь бы…

В окно порывом ветра принесло запах гари.

Лука набрал воздуха:

— Не надо судить по себе.

— Ты это о чем?

— Я просто не люблю вранье.

— Какое?

Брови отца поднялись выше и заколебались вместе с морщинами лба. Лука смотрелся в эти волны, теряя над собой контроль.

— Ты… Ты просто — клеветник!

Он выпалил это, прекрасно зная от отца, сколь страшно для него дьяволь­ское слово.

Мама со стоном схватилась за повязку.

Лука не успел опомниться, как отец прыгнул с кровати, налетел на него и обжег ударом.

Лука с грохотом свалился со стула и сжался, как будто сейчас будут бить ногами.

Мама заплакала в голос, отец склонился над ней, что-то заботливо шипя, а на стуле потрясенно держал осанку Тимоша.

Лука выбежал из гостиной, чувствуя всей щекой священный отцовский отпечаток.

30

В бане он лег на жесткую угловую лавку. Сквозь мглу угадывались пятна и узоры дощатого потолка и ожерелья луковиц на стенах.

Он лежал, сцепив пальцы на животе, обдумывая, что делать дальше. Щека хоть и не болела, но пылала, и пожар с нее перекинулся на все лицо.

Он ждал, что со скандалом придут сюда, и прислушивался.

Чтобы не думать об отце, он стал вспоминать сегодняшний день: бег по МГУ, сволочь-филфачка, а дальше — отчитка, вой и слюна бесноватых, пожар… Может быть, из-за того, что впечатлений было слишком много, увиденное в храме не произвело того эффекта, которого, наверное, хотел отец. Да, больных в церкви полно… Монах прав.

Но главным среди всех впечатлений Луки было все-таки то, которое могло изменить его будущее.

Суббота, полночь, Матвеев курган. Загадочно и завлекательно, как что-то из Гоголя.

Он достал телефон, интернет, как ни странно, ловился отлично, и сразу ответом на запрос выпала новость: Ночью из-за стрельбы прекратил работу таможенный пост «Матвеев Курган». Он читал про боевые столкновения, взрывы и таможенников, покинувших пункт пропуска, но не очень понимал, что читает, мысли его были не там. На свет прилетел мотылек, ткнулся в экран, Лука положил телефон на пол и снова вытянулся в темноте.

Вечность спустя зашаркали шаги, загремела дверь, это был брат. Он ничего не сказал, покряхтел, раздеваясь, и стал ворочаться на примыкавшей скамье. Потом засопел с тревожным присвистом, который неожиданно отозвался в Луке состраданием. Бедный, он еще не понял, кем окружен, и самое ужасное: может быть, никогда не поймет.

Наверняка завтра папа захочет мириться, постарается подчинить своей правоте, а Лука, конечно, дрогнет, не завтра, так еще через день.

Папа поднимал на него руку считаные разы, несколько раз отвешивал ему и брату легкие, но обидные подзатыльники, мог замахнуться, прикрикнуть, припугнуть.

Левая щека по-прежнему ныла, он вслушивался в эту боль, не давал ей угаснуть, растравлял, и, кажется, начал ощущать, как воскресла боль правой щеки, та стародавняя, детская… Сейчас он был почти уверен, что тогда, в прошлый раз, папа ударил по правой. Все как в том месте в Евангелии, которое Лука никогда не мог понять.

Он чувствовал себя героем библейских сюжетов, евангельских притч, житий и апокрифов. И все отмерял потрясениями, которые были сродни чудесам и просились в книгу.

По лицу он получал всего два раза, и оба, получается, из-за пожара. Разве здесь не было какого-то подлого чуда?

Это случилось, когда у отца Андрея вышла публикация в модном православном журнале «Фома». Луке тогда было девять.

Написать очерк о предке-мученике папе предложил прихожанин, работавший в этом издании. Текст получился на два разворота с иллюстрациями, цитатами из писем и личного дела Антония Артоболевского.

Портреты священников, деда и внука, вынесли на обложку, статью читали и обсуждали прихожане, ее расшаривали в соцсетях.

Ближний круг, и мама, и главные помощницы, возвращались к напечатанному даже спустя несколько недель, конечно, комплиментарно и как бы невзначай, то припоминая какую-нибудь деталь, то чей-нибудь отзыв, от чего отец мило морщился, как от теплого бриза, а Лука ощущал тончайшую щекотку ревности.

— Представляете, батюшка, Вика, оказывается, не знала, что ваш дедушка был келейником владыки Фаддея.

Это сказала тогдашняя помощница Зина, невзлюбившая симпатичную девушку из хора и все время на нее стучавшая. Зина еще выживет ее из прихода, впрочем, незадолго до того, как сама расстанется с отцом Андреем.

— Вика?.. Что с нее возьмешь… — отец отреагировал иронично, тоном воспитателя, — голова садовая…

— А я тоже не знаю! — встрял Лука.

— Как? Ты еще не читал статью своего отца? Стыдно!

Зина бросила на него ничтожащий взгляд.

Папа то ли поддержал ее, то ли промолчал — стерлось в памяти, — и они ушли пить чай на кухню, где мама кормила маленького Тимошу ужином, а Лука сиротливо проследовал в комнату, желая как-то выпустить обиду из себя.

Он стоял у вечернего окна, заваленного бумагами, газетами, журналами, здесь была целая стопка того самого «Фомы», и потерянно тряс коробком, до­стал спичку, почиркал, прикидывая, что бы поджечь, и поднес огонек к пушистому рулончику ваты, клочками которой мама затыкала щели.

Вата вспыхнула вся разом, ослепительно, Лука испугался, а резвый и не­обычно яркий, живой огонь вмиг охватил подоконник: ловко взялся за журналы, пугающе продолжая сиять вокруг черного ядра испепеленной ваты, как если бы это была библейская неопалимая купина.

Лука, обжигая руки, сбросил все на пол вместе с этой купиной и, обжигая ногу, отпихнул подальше от штор. Он пробовал затоптать огонь, вгрызавшийся в паркет, и, безуспешно попрыгав, открыл сундук с игрушками, схватил пластмассовую лейку, чтобы в ванной наполнить ее водой. Когда Лука выскочил в коридор, он столкнулся с отцом и Зиной, которые шли с кухни.

Лука заслонил собой дверь.

— Чем пахнет? — отец тревожно потянул носом.

— Не знаю, — пролепетал Лука.

— Горит, — сообразила Зина.

Лука, не помня себя, стал бороться с отцом, пытаясь не пустить.

Они ворвались в детскую и закричали, с кухни прибежала мама, Зина распахнула шкаф, где висела одежда, и прямо с вешалками стала швырять платья и кофточки в костер, и тот почти сразу погас.

Отец ринулся на Луку, забившегося в угол, и дрожащей рукой смазал его по щеке.

Лука не заплакал и не почувствовал боли, потрясенный всем происходящим, а папа вдруг обмяк:

— Ой, смотрите…

Лука и этого не замечал: у него обгорели домашние кальсоны, и сквозь лоскуты багровели ожоги.

И вот он уже лежал в темноте в проветренной комнате, где все еще пахло паленым, с марлевыми компрессами на ноющих ногах, и слышал, как в прихожей родители провожали Зину.

— Спасибо! Вы наша спасительница! — и мама как бы шутливо добавила: Кашемировый свитер пропал, но это ерунда.

— Матушка, еще минута, другая, и мы бы все погибли! — повысила голос Зина, отсекая любые сомнения.

Лука лежал, жалея, что все-таки не добрался до ванной с розовой лейкой, он не сомневался, что сам бы победил пожар.

Родители уложили Тимошу в соседней комнате и пришли к Луке.

Мама склонилась над ним, всматриваясь сквозь темноту, и потрогала лоб.

— Тише, не буди его… — папин шепот.

Лука слабо застонал.

— Что с тобой? — встревожилась мама. — Хочешь водички?

— Больно, — истолковал папа сыновий стон. — Держись, дружок, Бог милостив, скоро все пройдет…

Благословляющая длань мягко легла Луке на голову.

Он слышал, как папа с кухни звонил знакомому профессору («Извините за поздний звонок») и, неловко объясняя, что случилось («Наш Лука… учудил…»), советовался по поводу ожога, отдавал трубку маме, и они договаривались, что врач приедет завтра.

Лука смотрел на полоску света под дверью и обещал: «Завтра же прочитаю папину статью».

В последующие дни мама смазывала ожоги пахнущей дегтем мазью. У Луки на икре вздулся волдырь с янтарной жидкостью, который он из любопытства трогал и взбалтывал пальцем: лопнув, тот оставил на коже сначала малиновое, затем белесое географическое пятно, рифмовавшееся с черным пятном на паркете.

Лука потрогал карман, нащупывая паспорт, который взял с утра на экзамен. Спустил ноги с лавки и влез в кроссовки.

Когда он пересекал двор, коттедж темнел большими окнами, только на втором этаже мигали голубые блики телевизора, очевидно, у бабушки.

Калитка открылась простым движением рычажка. Лука полуприкрыл ее, на случай, если захочет вернуться, шагнул во тьму и услышал щелчок. Закрылась. И сразу же под набегом ветра противно заскрипели сосны на кромке леса. Среди ночного звездного неба эти косые огромные деревья, торчавшие там и тут, казались зловещими и экзотичными. «Намибия», — почему-то подумал он.

Дорогу скудно подсвечивали редкие фонари, то и дело единогласно гаснувшие.

Лука мог бы найти свой дом с закрытыми глазами — по запаху.

Обгорелая крыша странно чернела среди темени, чем-то напоминая нахохлившуюся птицу, которая сейчас зажжет пронзительные глаза и взлетит с криком.

Сам себя удивляя, как все получается ловко и быстро, он вскарабкался по липе, росшей над канавой, подтянулся на гибкой ветке, закинул ногу на жестяной забор, ухватился за его край и перекинулся в сад.

Ему почудилось, что в доме кто-то есть: смутные звуки донеслись из черной дыры чердака.

Лука приближался, ловя на себе чей-то взгляд.

«Мигранты! — догадался он. — Забрались и меня задушат», — и на миг замер, весь превращаясь в напряженный слух.

Поднялся на крыльцо, повернул ручку двери — заперта.

Обогнув дом, заглянул в окно бабушкиной комнаты за расколотым стеклом и увидел очертания мебели и даже бледный лист акварели на стене. На подоконнике стояли маленький кактус и пузырьки с лекарствами. Лука всматривался, словно подглядывая за подводным царством, и погружался в мучительную нежность.

С крыши, разбившись о его темя, упала холодная капля.

Не надо жалеть бабушку, она не лучше их…

Что делать — он уже решил. Правда, делал это впервые и доверяя собственной фантазии.

К стене была прислонена лопата. Он схватил ее и принялся сшибать стеклянные сосульки.

Поднял шпингалет, толкнул раму, оперся в отлив коленом и занырнул в дом.

Спрыгнув на пол, Лука включил фонарик мобильника и обнаружил, что рука в крови: неизвестно, как успел порезаться. Луч уперся во флакончик одеколона. Лука ливанул его на рану, и, морщась, вытерся об одеяло.

Луч сверкнул по мятой постели и этажерке, остановился на комоде. Лука вытянул нижний ящик — бабушка часто показывала, куда откладывает от пенсии.

Он вытащил из-под трусов, носков и платков пакетик, завязанный белой веревочкой на множество узелков. Рванул целлофан, высвобождая стянутые резинкой купюры, и втиснул их в карман.

Над головой тягуче скрипнуло. Лука оцепенел.

Ему показалось: дом содрогнулся и охнул, чтобы вот-вот обрушиться и раздавить, похоронить под своей массой.

Надо было вылезать, но он зачем-то медлил, прислушиваясь и принюхиваясь. Открыл дверь, вышел в коридор, чувствуя усилившуюся вонь, слепо пошел навстречу этой вони в другую комнату. Гарь и тьма превращали знакомые очертания в негатив, делали существование привычных вещей призрачным. На стуле покоился папин свитер, темный во тьме, старый, малиновый, толстой вязки, который Лука помнил столько, сколько себя. Он взял свитер — на улице было зябко. Набросил на плечи и завязал рукава на груди.

Острый огонек телефона отразился в стекле иконостаса, вдвинутого в угол — так ярко, что казалось, кто-то светит навстречу.

Из кадок, заслоняя самый большой образ — Спасителя, тянулись пальмообразные растения, чьи длинные острые тени закачались, заскользили по стеклу, обнимая иконостас, как клешни чудища.

Какая-то больная мысль подтолкнула Луку поближе к киоту. Он никогда толком не разглядывал его — дачный, более скромный, чем тот, что в квартире. Лука обвел огоньком линию нимба у основной иконы — Христос Пантократор скрещивал пальцы в благословении и странно мерцал пристальным карим оком. За стеклом вокруг этой иконы на полках теснились другие небольшие иконы и иконки: Богородица, Серафим Саровский, чьи-то неузнаваемые лики — бородатые мужские и женские в белых платках — и краснело деревянное пасхальное яйцо. Лука повел фонариком вверх-вниз: тень от подвешенной на цепочках незажженной лампады, как большой паук на паутине, задвигалась, поднимаясь и опускаясь. Он несколько раз переместил свет, забавляясь этими движениями паука.

Лука посветил ниже на выступ иконостаса, золотыми буквами загорелись корешки Евангелия и Требника, поверх которых лежало распятие, здесь же были выставлены пузырьки с маслом и ладаном, и стояла еще одна красивая лампада в виде чаши.

Он почувствовал нестерпимое желание и подождал, собираясь с духом. Спрятал телефон в задний карман джинсов, благоговея и страшась застекленной тьмы, похожей на черный омут. Эта чернота затягивала… Отступать было поздно, уже слишком многое сделал.

Он размахнулся и наугад смел все с полки. Грохот падающих предметов слился с болью в руке. Он выматерился, достал телефон левой рукой и осветил правую: сияла неестественно яркая, электрическая кровь. Он быстро всосал ее капли и провел по порезам языком.

«Ты не привит от столбняка!» — родовым проклятьем зазвучали в голове женские голоса.

Он слышал это с самого детства. Это сопровождало каждое падение и каждую ссадину. Поначалу он не понимал смысла слов, понимая лишь, что с ним что-то не то. Он рано узнал о горе царской семьи, переживаемом в их семье как собственное — наследник Алексий болел гемофилией, кровь не останавливалась, и ему нельзя было ушибаться. В первые годы детства Луке казалось, что он и есть тот царевич, а мамин крик — крик царицы. Позже стало ясно: мама, как и многие другие, — просто противница прививок.

«Не привит», — звучало в Луке, пока он освещал и разглядывал руку, из которой продолжало сочиться.

Он дотронулся до стекла и с силой прижался ребром ладони, оставляя красную отметину и словно запечатывая рану.

«Что делаешь — делай скорее», — мелькнули в памяти другие слова. Христов совет Иуде.

В дверце киота торчал маленький ключик. Лука подсветил его и, побеждая боль, легко повернул.

Открыл дверцу со скрипом. Распахнул пошире. Папины иконы…

Телефон мешал, он снова его спрятал и, нагнувшись, взял двумя руками самую большую икону, обернулся и кинул на пол. Дальше пошло легче…

— Вот тебе! И вот!.. — говорил Лука громко, вытаскивая икону за иконой и кидая из тьмы во тьму, куда-то вправо.

Он сложил несколько бумажных иконок и швырнул, как карты, веером. С гулким стуком упало и покатилось яйцо.

В какой-то момент он испытал ужас, точно все это нереально, происходит в кошмаре. Посветил по полу, по святому хламу, по иконам — почти все лежали перевернутые. Он совершил немыслимое, невозможное, самое страшное. Луч запрыгал, затряслись руки, захотелось сейчас же начать все исправлять — поднимать их, ставить обратно.

Лука сделал глубокий вдох: как же воняет… Как бы не надышаться…

Можно было, миновав кухню и веранду, открыть дверь на крыльцо, но он остерегся ходить далее этим смердящим пространством, а потому спешно, чертя огоньком по стенам, вернулся в комнату бабушки, потянулся к одеколону, передумал, облизал рану, залез на подоконник, выпростался наружу и спрыгнул на землю.

Под кроссовками хрястнули осколки.

Он перебежал двор и, несколько раз соскользнув, все же взобрался на яблоню, нащупал подошвами край забора и сполз по нему.

Улица была пустынна. Огромное небо пересекали косые сосны.

— Эй! — от сосен отделилась высокая фигура.

Лука узнал Сан Саныча, мужика, жившего на той же улице.

— Ты, что ль? — сосед разочарованно разглядывал его. — А я слышу, кто-то.

— Да меня мои послали. Надо было взять… — Лука оборвал фразу. — Ну ладно, я пойду.

Сосед протянул широкую руку, Лука только помахал своей:

— Порезался.

Он пошел по улице, чувствуя спиной подозрительный взгляд.

Он приближался к коттеджу, где спали враги. А если проснутся? Если уже проснулись?

Он медленно прошел коттедж, умоляя фонари не загораться. А может, перелезть забор, юркнуть в баню, свернуться на лавке, прикинуться, что ничего не знает… Нет, так уже не получится. И все же ему самому не верилось в то, что он только что сделал. А может, подумал Лука, я не был готов к отчитке, и от кого-нибудь подхватил беса? Может, бесовство заразно?

Его окутывала густая, напитанная хвоей тьма.

…Он был тогда совсем маленький и услышал разговор взрослых: к папе должны прийти люди, муж и жена, которые еще не верят, но хотят послушать священника. И вот они пришли, и, когда Лука заглянул любопытно в папину комнату, скромно сидели рядышком на диване и ждали. Ему показалось в их смущении что-то, что требовало ободрения. А может, он понадеялся на них, как на тех, кто мог вызволить его из того, что он уже смутно ощущал как плен. Зачем-то ему захотелось поддержать их в неверии. Он сходил к себе за небольшим, но настоящим молотком, показал его — черная острая головка, деревянная гладкая рукоятка — дождался их улыбок, запрыгнул на диван между ними, прицелился и метко вдарил по красному деревянному яйцу, висевшему на стене на красной ленточке. Спрыгнул, наслаждаясь тем, как изумленно они смотрят, и, ни слова не сказав, исчез в своей комнате.

Конечно, его заложили.

Папа распахнул дверь и спросил у него, игравшего на полу машинкой, правда ли, что он ударил святыню. Когда мама укладывала Луку спать, папа снова вошел и стал стыдить и винить, и мама присоединилась. Днем с Лукой во дворе гуляла Зина, он был припугнуто-послушный, а потом появился папа, и все рассказал, и она обидно и настойчиво, выковыривая его душу из хрупкого панциря, стала говорить: «А я-то думаю, чего он сегодня тихий такой», и требовать ответа, почему он все это время молчал, не сознался во вчерашнем, — и главное, почему, почему он это сделал. Луке нечего было ответить, он даже придумал, что не знал, что яйцо — это икона. Все списали на козни беса…

Господи, а не то ли самое яйцо он теперь бросил?..

Лука вышел на станцию и, найдя самое темное место, затаился на скамье — первая электричка отходила в половине пятого.

31

В вагоне было почти безлюдно. Порезы оказались пустяковыми. Продрогший от ночной сырости, он свернулся у окна, скрестив ноги и руки, и закрыл глаза.

Просидел так с полчаса, но не заснул. Людей чуть прибавилось, за окном скользили некрасивые панельки с редкими огоньками, Лука полез в телефон, вбил «Москва Матвеев Курган», и вывалилось несколько ссылок. Он понял, что ему нужен автобус, отбывавший от автовокзала, расположенного в некоем Новоясеневском тупике. Сунул в карман телефон, и тут же тот как будто завибрировал. Лука достал его, думая, что уже хватились, но никто не звонил, все, конечно, спали…

Электричка причалила. Лука поднялся и медленно пошел. На выходе из вагона он увидел оставшегося на лавке бомжа, который накренился вперед в забытьи и покачивался, словно они еще едут.

Лука уже занес ногу над перроном, но замер от внезапной мысли, вернулся и мягко, беззвучно положил мобильник на бомжовую лавку.

Так ведь делают в кино? Надо избавиться от телефона, чтобы не отследили.

Расставание с телефоном почему-то взволновало его едва ли не сильнее, чем все остальное. Он ощутил беспомощность и страх потерявшегося ребенка, но все-таки, удерживаясь от того, чтобы обернуться, шагнул на платформу и рысью пронесся к турникетам.

Попав в метро, он долго постигал разноцветную схему и наконец выяснил, как достичь далекой Новоясеневской.

Хотя до отправления автобуса хватало времени, теперь он чувствовал нетерпение, из-за которого не мог сидеть и, встав у дверей вагона, всматривался в свистящую мглу, где нити туннеля мгновенно вплетались в зыбкое отражение его отчаянных глаз и взъерошенных волос.

Выйдя из метро под раннее солнышко, Лука не сразу понял, куда идти, и ему пришлось несколько раз спросить у прохожих, где автостанция.

В кассе на вопрос о билете до Матвеева Кургана женский неласковый голос ответил, что такого нет, автобус до Ростова-на-Дону. И тут же на раздраженные слова наложились растроганные: «Оттуда, что ли?» — Лука глянул на большую тетку, сидевшую над клетчатым баулом, и нерешительно кивнул.

Он взял билет, тетка подозвала его и начала расспрашивать, как он не боится один, его хоть встретят, надо, чтоб на границе встретили. Пока Лука гадал, что ей наврать, она уже придумала что-то про взрослых, которые его не пожалели… И это было столь правдиво, что он, сам себе соболезнуя, снова закивал.

Возле киоска Лука подкрепился кофейком из пластикового стаканчика и слойкой с ветчиной и сыром. Он покинул здание и стал бродить по окрестно­стям автостанции, попивая воду из бутылки.

Он рассчитывал попасть в автобус одним из первых, но все равно оказался в середине очереди. Его место было у окна. Не зная, куда деть ноги, он поднял коленки и уперся ими в спинку кресла перед собой. Люди болтали и жевали, с шуршанием разворачивали съестные свертки. На висевшем под потолком экранчике мельтешили видеокадры, терявшиеся в бликах солнца. Лука зажмурился, и стал погружаться в сон, казавшийся спасением от теплого и наглого запаха беляшей.

Он окончательно проснулся, когда смеркалось, скрюченный, склонивший голову на плечо соседу. «Извините», — смутился и прилип к окну, за которым тянулись веселые поля. Подсолнухи, отвернувшись от дороги, все, как один, зачарованно смотрели вверх, в одну сторону — как паства на пастыря, проповедующего с амвона, — хорошо бы не забыть и записать образ. Мимо одна за другой погромыхивали фуры. Вдали виднелся большой грузовик с двугорбой горой зерна.

Ночью Лука не спал ни минуты, прилипнув лбом к стеклянной тьме, под недружный храп пассажиров.

Приехали поутру. Ноги затекли и болели, он не сразу смог их распрямить и выбраться наружу.

Он стоял поджарящим солнцем с полным мочевым пузырем. Звуки вокруг казались обостренно-резкими, угрожающими. Прошмыгнула, о чем-то переругиваясь, стайка цыганок. Куда-то прошагал полицейский в голубой рубашке с короткими рукавами, задержав на приезжем юнце взгляд.

В туалете Лука встал над самым дальним писсуаром, пописал в чью-то мочу, и, покинув вокзал, стал обходить площадь, озираясь и обдумывая дальнейший путь, и тут же, словно почуяв, его обступили несколько стремных мужиков с напористым: «Куда едешь?», «Такси! Такси недорого!»

Он напряг память, на миг ужаснувшись, что забыл, куда.

— Мне нужен Матвеев Курган.

— До границы две тыщи.

Он сел в запыленную машину.

— Домой?

Он подтвердил и подумал, что все наоборот.

Выехали из города и помчали сквозь голые пространства под прерывистое бренчание магнитолы. Лука вел бесконечным неморгающим взглядом по степным извивам, не ведая, что впереди.

Когда остановились, водитель махнул в окно:

— Туда топай! — и дал по газам.

Лука увидел крупные буквы на щите, белые на синем. Стал их считать, успокаиваясь.

МАТВЕЕВ КУРГАН.

Тринадцать. Число ему не понравилось.

Он приехал слишком рано и брел по обочине навстречу потоку людей и машин, думая, чем себя занять и что ждать надо еще целый день.

Почти все двигались с той стороны на эту. Проехала газель с мешком на крыше, дальше автомобиль с холодильником, примотанным веревками, цветные ленточки на стальной ручке, но больше всего было путников: они брели, напряженные, горбясь под рюкзаками, волоча и толкая тележки с большой и рыхлой поклажей, поругивая детей и собак.

Они все как будто вырвались из бури. Вихрь промчался по ним и примял, и теперь у них были растрепаны волосы, косили глаза, кривились рты. Они шли, если присмотреться, немножко наискось, с наклоном. Даже тюки на машинах кренились, норовя сползти.

Вдоль дороги стояли машины таксистов и им подобных, с которыми немедленно начиналась негромкая, но бойкая торговля. Здесь же он увидел две полицейские «Лады» с включенными мигалками. Около гаишников величественно топтались автоматчики в темной форме и брониках.

Перед Лукой возник железный навес с рваной дырой посредине. Под навесом стояли будки в трещинах по темным стеклам и вмятинах, о природе которых он догадался. Такие же наискось, будто курсивом нанесенные, отметины попадались взгляду, куда ни посмотри.

Дальше была различима натянутая колючая проволока и сгоревшая машина, черно-седой остов.

Некоторые путники расположились на траве по краям дороги. Они держались кучно, как бы прижимаясь друг к другу.

Лука ступил на сухую траву. Он пошел прогулочным шагом мимо, загребая в сторону и стараясь не рассматривать этих людей, словно каких-нибудь калек, но именно поэтому бросая на них любопытные взгляды.

Внезапно он услышал, как кто-то догоняет его звонкими голосами, и круто обернулся.

Это были священник в подряснике, женщина в платке и мальчик с девочкой.

Спортивный рефлекс поповича: оказавшись на их пути, Лука мигом сложил руки под благословение.

У священника вилась соломенная борода, лучились синие глаза, колыхался круглый животик и подрагивали щеки, как животики поменьше.

— Спаси Христос! — крестя, он расцеловал Луку, намочив ему щеки потной мочалкой бороды. — Молодец, благочестивый!

— Откуда ты? — попадья была худая.

— С Москвы, — Лука интуитивно выразился по-местному.

— Да ну? — обрадовался священник. — Я там жил когда-то. Метро какое?

Лука завис, и почему-то сказал:

— «Библиотека Ленина», — адрес храма, а не дома, все еще ощущая влажные следы бороды на щеках.

— Кто проголодался? — спросила матушка певуче, и ее сердобольный серо-голубойвзгляд задержался на Луке. — Покушаешь с нами?

Лука благодарно кивнул. Дети разложили на траве мятую скатерку.

Батюшка, назвавшийся отцом Олегом, размашисто осенив, принялся так же лихо все солить: вареные яйца, разрезанные помидоры, сало на черном хлебе…

Когда он надкусывал помидор, Лука заметил у него железный зуб.

Сели на теплую траву, и девочка, захихикав, начав с обрывка прошлой фразы, вспомнила какую-то историю с подвалом, и они немедленно подхватили смех. Отец Олег весь затрясся, смеясь пронзительно и визгливо, утирая заслезившиеся глаза:

— Как Винни… как Винни Пух, прости, Господи…

Постепенно Лука понял, что он застрял в погребе, куда пролез наполовину, и вроде бы дело было в банках с вареньем.

— А мы тебя, как репку… — выкрикнул мальчик, и все снова залились смехом, при этом у матушки вылетела сырая крошка изо рта и попала батюшке на рукав, и это их еще больше развеселило.

— А помните козу святогорскую? — давясь юморной икотой, пискляво спросила девочка.

Странное сочетание слов вызвало новый взрыв.

Они наперебой заговорили о чем-то совсем непонятном с неизвестными именами и названиями, но Луку ничего не смущало, он даже стал слегка подсмеиваться, точно бы понимал, о чем речь, и знал эту семью давно.

— Где же он? — вдруг тихо и едко спросила матушка.

— Позвонит, как приедет, — батюшка похлопал себя по карману подрясника.

— Он сделал, что обещал?

— Говорит, в среду пойдет к благочинному.

— А вы откуда? — вмешался Лука.

—  А мы… — батюшка боролся с салом, набившим рот.

— А мы из Горловки! — с вызовом сообщил мальчик.

От неожиданности Лука тоже набил рот вязким бутербродом, и теперь разжевывал, затягивая с вопросами, понимая, что их слишком много и все они сведутся к одному.

— А у вас не храм Благовещенья? — начал он.

— А ты откуда знаешь? — матушка взглянула на него внимательно, почти сурово.

— Ты часом не шпиён? — отец Олег со смешком стряхивал с бороды крошки.

И без промедления стал рассказывать: ну конечно, Благовещенский сгорел, как свечка, нет, мой-то Николаевский собор, старинный, очень красивый, мы сами живем на окраине, все время стреляют, вот поэтому и решились перебраться к знакомому священнику, у которого есть где пожить. Дети будут ходить в гимназию, матушка там же учить, а я, как Фигаро, на два фронта, а что поделать, везде мои чада: эти по плоти, другие — духовные…

Чем-то он напоминал отца Авеля своим южным говором, но при этом вы­глядел бесхитростно и даже жалобно, особенно когда мигал из-под пшеничных бровей.

Лука не выдержал:

— Вы знаете отца Авеля?

— Отец Авель, — вдумчиво повторил отец Олег. — А кто это?

— Вы, правда, не знаете? — Луке почудилось, что его разыгрывают. — В храм Благовещенья, — сказал он терпеливо, — бомба попала, да?

— Нет, — возразил мальчик, — снаряд.

— Но он сгорел, правильно? Его восстанавливают, ведь так?

— Тю-у, пока разговоры одни, — по-взрослому отмахнулась девочка.

— Он этим занимается, — Лука смятенно оглядел всех, желая их вразумить и ища поддержки, — отец Авель.

— Я такого не знаю, — сказал отец Олег с убежденной улыбкой: — А мне наш клир широко известен.

По скатерти проползла легкая облачная тень.

— Может, он в Славянске? — предположила матушка. — Или в Лавре?

— Славянск! — загорелся Лука. — Точно, говорил про Славянск…

— Нет, первый раз слышу про такого… — батюшка недоуменно повел рукой, сжимая огрызок огурца.

Лука разочарованно отвернулся и отразил пустыми глазами то же, что и прежде: люди теснились на траве у дороги, по которой, посверкивая, тянулась цепь машин.

Отец Авель не был миражом. Это происходило совсем недавно: «Я строил, мне поднимать», и в ковше ладони — треснутый телефон со снимками пылающего храма. Он скоро будет, в полночь. Может, священник просто не знал его? Странно.

— А ты здесь какими судьбами? — голос матушки показался Луке фальшивым, настолько, что не нуждался в ответе.

Лука продолжил молча смотреть на дорогу.

— Сало! — призывно закричал мальчик.

Лука повернул голову и увидел, как он вскочил, а следом рванула, очевидно, осаленная сестра.

Хохоча, они понеслись кругами возле скатерти, будто подчиняясь ее гравитации и не в силах отбежать подальше.

— А что ты здесь делаешь? — в голосе попадьи послышалась знакомая властная неприязнь.

Откуда-то изнутри отца Олега, похоже, прямиком из пуза, весело затрезвонили колокола. Он долго копался под этот благочестивый рингтон, наконец, дорывшись до мобильника, коротко выслушал и объявил:

— Нас ждут! — метнул взгляд на скачущего сына и вдруг по-медвежьи рыкнул: — Иоанн!

Мальчик резко остановился, девочка — тоже, и даже как бы поникла.

Лука поднялся, безучастно, в полубреду наблюдая за сборами.

Скатерть с остатками еды завязали крупным узлом, подхватили чемоданы на колесиках…

Семья исчезла, Лука остался стоять среди степи.

Надо же, не успел скрыться от своих, сразу же как нарочно встретились эти. Наверное, какой-то знак. Какой? От себя не убежишь? И почему этот священник не знает отца Авеля? Какое-то наваждение, чтобы не дать состояться их встрече…

Под низкими облачками серебрились пушистые метелки среди всяких других трав, цветов и кустарников. Лука сел на корточки, отдирая от кроссовок и носков лиловые репьи. Мутноватое солнце припекало.

Он медленно пошел, тихо шурша по траве, в некоторых местах раздвигая ее, высокую и призрачную.

Мимо глаз с нервным треском проблистала цветастая, почти бирюзовая стрекоза.

Он прошел через стан отдыхающих и ждущих, когда их заберут.

Тощий паренек с выпуклыми ребрами под сетчатой майкой пускал в небо длинные хвосты дыма.

— А еще есть?

Тот измерил Луку недоуменным взглядом.

— Есть еще покурить? — Лука повторил свой вопрос неумело и потому угрожающе.

Парень небрежно протянул желтоватую пачку с надписью «БIЛЕ СОНЦЕ». Лука, пытаясь вытянуть сигарету, смял всех ее соседок.

— Ты шо плющишь? Они деньги стоят.

— Хочешь, куплю?

— Купи.

Лука сунул руку в карман и достал измятую тысячерублевку. Ему было все равно.

Парень округлил глаза, помедлил и мгновенно совершил продажу.

— Ой, а зажигалку можно?

— На, — парень воровато усмехнулся: — Дарю.

Он не спросил о причинах щедрости, наверное, посчитав Луку психом и остерегаясь лишних слов, способных разрушить негаданную удачу.

Пройдя сквозь горемычный табор, Лука тоже посмотрел в вечеревшее небо, как прежний обладатель этой пачки с украинским названием, и попробовал закурить.

В школе он всегда отказывался и даже презирал дымильщиков, а их хватало. «Кадить бесу», — говорила мама. А сейчас, с третьей попытки, разжег сигарету. Так, толком не понимая, что делать с этим слишком густым и обильным дымом, он тянул огонек, как сочок через трубочку. Полоскал дымом рот и вы­плевывал, не пуская в горло.

Давя сигареты, вытащил еще одну, но сломал между пальцами, вытянул другую и, запалив, попытался справиться с дымом.

Зачесались глаза, зашумело в ушах, и все вокруг поплыло, превращаясь в сплошной дым.

В горле зудело, но он все равно продолжил усердно и отчаянно пыхать, словно спешил раздуть кадило: только дуя не вовне, а в себя. Он почувствовал, как меняется с каждой затяжкой, и это было плохое, но приятное ощущение.

Этих людей и машины, столбы навеса, и будки, и железные указатели — все заволакивала неверная дымка, хотя он уже и не дымил. Может, она ему мерещилась, а может, он просто стал замечать вяло клубившуюся пыль. Эта дымка, как соус бессмыслицы, отравляла все, и теперь ему не хватало дыхания от самого вида и шума приграничной суеты.

Он снова забрел в заросли, сел у какого-то узкого дерева с жесткой мелкой листвой, снял с пояса отцовский свитер, свернул его наподобие подушки, за­крыл глаза и не захотел их открывать под тяжестью усталости.

32

Лука проснулся в темноте и вскочил, испугавшись разбудившего шума и ничего не понимая.

Небо раскачивали всполохи, доносились глухие удары, наносимые вразнобой.

По земле прокатывала дрожь, как будто под степью проходило метро. Он стал тереть глаза и вдруг испытал другой страх: проспал!

Суббота, полночь, Матвеев Курган…

Который час?..

Он обмер, решая, куда бежать — к грохоту или от него. Было по-ночному прохладно, он надел свитер и осторожно пошел по травам. Уханье то обрывалось, то учащалось, не смолкала только ожесточенная пальба кузнечиков.

Лука, побеждая себя, медленно ступал по обочине. Пункт пропуска, как ни странно, хорошо освещенный, виднелся совсем близко. Везде было тревожаще пустынно, ни людей, ни машин, будто все подменили.

Видимо, всех разогнало то, что сейчас происходило.

Из тьмы закричали что-то призывное, Лука вслушался, ему почудилось: его зовут по имени, и направился туда.

Сбоку от дороги проступали очертания грузовиков и брезентовых палаток и силуэты вокруг широкого, слабо розовевшего огня.

— Куда? — по глазам полоснул яркий луч.

Лука отпрянул, инстинктивно прикрывшись.

— Вали отсюда! — на него шел военный с автоматом, к которому был прикреплен фонарик. Острый луч резанул по глазам.

Лука успел заметить, как подтягивается еще парочка камуфляжных фигур, и заспешил обратно.

— Бегом! — яростное в спину.

Лука побежал по обочине, из всех звуков слыша только панический хруст травы, и едва не налетел на высокого человека, как нарочно, катившего велосипед навстречу.

Лука успел отскочить на дорогу.

Звякая своим великом, человек тоже вступил на асфальт:

— Куда бежим?

— Извините… Сколько времени?

— Много.

Лука заглянул ему в лицо под опущенным козырьком бейсболки и ухватил неприятные черты: острый подбородок и отпяченную губу. Человек ответно всматривался в него:

— Кого ищешь?

— У меня встреча!

Незнакомец чему-то засмеялся, довольно гнусаво.

Совсем близко увесисто громыхнуло. Он выругался и встряхнул велосипед за руль.

Лука, понимая, что ловить у границы нечего, продолжил идти обратно по дороге. Человек двигался рядом, катя велосипед одной рукой.

— Не стоит здесь мальчикам гулять…

Лука вспомнил про маньяков, которыми, как он слышал, богата Ростовская область, и ускорил шаг, почти возвращаясь к бегу. Низко затарахтел красно мигающий вертолет. Дорога вильнула, в стороне показались белесые дома с темными окнами, среди которых лишь одно мутновато желтело.

— Мой дядя сейчас приедет, — Лука вложил в свой голос столько бодрости, сколько мог.

— Знаю я твоего дядю.

Интонация заставила его остановиться.

— Вы о ком?

— О нем, — и сразу прозвучало заветное и нескладное, — Авель отец…

Лука переспросил.

— Авель, Авель! От Авеля… — раздраженно говорил велосипедист. — Тут недалеко.

Лука выдохнул с облегчением.

Человек, словно все ему надоело, медленно перекинул длинную ногу через раму, встал, упершись в седло, коснулся длинной рукой багажника:

— Садись.

Они покатили… Лука цеплялся двумя руками за стальную трубу под седлом, сдвинув и подогнув ноги, чтобы не задевать асфальта или не попасть в колесо. Было диковато и неудобно. Мимо проехала узколобая, обшитая железными листами машина, похожая на инкассаторскую, потянулась еще одна деревенька по другую сторону дороги, обильно освещенная, и даже долетел смех молодой компании.

И сразу донесся тяжелый гул. Тяжелее и раскатистее прежних.

Лука оглянулся через плечо, эта чернота была смертельна. Там… Там ведь и правда война, убивают. Убьют, ну, значит, так и… Он вспомнил семью, и зубы заныли от тоски, примиряющей со всей этой беспутной ночью, с этим неловким скольжением рук и болезненными подскоками вместе с велосипедом.

Хотя бы их здесь нет, его так называемых родных. Если с ним что-то случится, так им и надо.

Велосипедист медленно, но упрямо, без остановки, и впрямь, как маньяк, наворачивал педали, издававшие гнусный скрип под тонкий треньк разболтанного звоночка.

Дорога вильнула еще раз, он склонился ближе к рулю, одолевая подъем, и Лука заприметил сияющую цель.

Они спешились возле бензоколонки с кафешкой, где на алом фоне белело пухлое слово «Помпончик».

Лука увидел сквозь стекло залитое ярким светом помещение с зелеными столами и девицу в оранжевом фартуке, скучавшую на кассе.

Человек открыл багажник пыльного джипа, поднял велосипед двумя руками, запихнул и захлопнул.

Молчаливым жестом пригласил в машину. Лука залез на переднее сиденье и бессильно откинулся, придавленный ночью, тревогой, ожиданием. Мягко тронулись…

— О, Казанская! — Лука заметил иконку, приклеенную на панели водителя.

Тот промолчал.

Сначала в машине играла музыка, потом она стала пропадать, вмешались степные помехи. Вскоре радио вернулось, однако уже не музыкой, а унылой, как бы замогильной декламацией.

— Тебе у нас понравится, — сказал человек спокойно, так будто не прерывал разговор. — Я тебе рыбок покажу.

Сказочная фраза из родительских запугиваний: с такими никогда ни за что никуда…

— Каких рыбок?

— Австралийских, — и выкрутил руль.

Они пронеслись, подпрыгивая, черным проулком, с хрустом раздавили большую ветку, вылетели на ухабистый проселок и въехали в городок, в этот час совсем пустой. Мимо замелькали беленые дома.

Человек остановил машину и засмеялся тем же смехом, что при знакомстве:

— Ни пуха!

— Спасибо.

— Не так.

Лука следом за ним вышел из машины и сообразил:

— К черту!

— Тише, чё орешь…

Здание, когда они подошли, оказалось кирпичным и двухэтажным.

Человек подтолкнул Луку к открытой боковой двери, где ждала тьма.

Сквозь длинный, ничем не освещенный предбанник они вышли в помещение с кафельными стенами, очевидно, служившее кухней. Некто задастый неизвестного пола в фартуке, не глядя на вошедших, мешал что-то в большой кастрюле. На стене над столом висело своеобразное распятие: отточенный тесак крепился к черной полосе магнитной доски.

Миновав мглистый коридор, они свернули в слабоосвещенную комнату с низкими сводами и большим аквариумом. От аквариума шел болотно-летаргический свет. Лука встал вполоборота, наблюдая движение разноцветных, неестественно ярких, будто пластмассовых, рыбок.

Провожатый вышел и повернул ключ в двери.

Лука огляделся: стены и пол были выложены темным кафелем, посредине стоял стол с двумя лавками, а вместо окна светился этот аквариум, отражаясь всюду зелеными бликами.

Лука приблизился к аквариуму, и рыбы сразу же замельтешили. Одна из них, покрупнее, серебристая, с голубым хвостом, прилипла к стенке и уставилась на него сострадательными глазами.

Заскрежетал ключ.

Это был другой человек, невысокий и плотный.

Он завалился в комнату, зажег люстру и пошел, чуть покачиваясь.

Лука ничего не успел: ни обрадоваться, ни даже удивиться, и неподвижно смотрел, словно сам за стеклом.

Черная борода, голый череп, озорной, со степным присвистом голос:

— Привет, Лучок! Спать не даешь!

Он шел, на ходу складывая пальцы в поповскую комбинацию, и остановился вплотную с занесенной рукой:

— Ты чё как неродной?

Лука заторможенно молчал.

— Нагибайсь!

Лука пригнулся, и человек опустил свою пятерню на его макушку, размазывая благословение, как разбитое яйцо.

И только когда кожу под волосами царапнул выпирающий ноготь, Лука очнулся и вместо приветствия воскликнул:

— Отец Авель! — и щекой впечатался в волосатую щеку.

От монаха густо и как-то страстно пахло алкоголем, и это было непривычно.

Он взял Луку за плечи, немного отстранил, разглядывая.

На нем была просторная, по виду холщовая одежда: темные штаны, темная майка с короткими рукавами, на босых ногах шлепанцы.

— Где мы? — голос Луки прозвенел.

Отец Авель, кажется, хотел ответить, но отошел к столу, уселся на лавку и хлопнул рядом с собой:

— Отдохни!

Лука, обойдя стол, опустился напротив.

— Я здесь живу, — отец Авель первый раз улыбнулся: знакомым клыкастым оскалом.

— Здесь? — Лука почему-то перевел взгляд на аквариум.

Затянулась неприятная пауза.

— Устал небось? — монах вылез из-за стола, открыл дверь, высунулся в коридор и крикнул: — Нануля! Неси!

Не успел он вернуться к столу, словно того и ждавшая, в комнату вплыла толстая чернявая женщина с подносом, похоже, та самая, которую Лука видел на кухне.

Поднос опустился на стол: блюдо с горкой блестящих раков, четыре открытые бутылки пива, две пустые кружки, графин водки и две рюмки.

— Люблю сам наливать, — признался отец Авель и наполнил кружки, доверху, пока они не покрылись пенными шапками. — Поздний ужин. Или ранний завтрак… — он поднял за клешню парного рака, и в пиво скатилось несколько капель.

Он смочил губы в пене и, крутя раком, вдруг с прерывистым смехом сказал:

— А у раков целая иерархия — знаешь? Архиерей, поп, дьякон, алтарник-малявка… Это я сам придумал.Эти вот — дьякона, манычские, самые сладкие. Их сетями ловят. Водятся они в грязи, в муляке. Я с детства раков ловил. Заходишь в черную муть до пупа, шаришь по дну медленно, а нашел нору — суй туда руку. Рак сидит клешнями вперед, бывает, хвать за палец, а ты терпи, тащи…

Отец Авель потянул за клешню другой рукой, оборвал, с хрустом впился зубами:

— Запомнил? Раки живут в муляке, — и отплюнулся рыжими осколками.

«Рака», — вспомнилось Луке.

Ему было немного обидно, что отец Авель даже не хвалит за то, что он осмелился покинуть дом, добрался до этих мест, нашел…

Пока монах разглагольствовал, Лука разглядывал его с тайным подозрением: а не обознался, не обманулся ли, не двойник ли это. Вроде тот же, но с укороченной бородой — видимо, срезал опаленные кончики — и лысой башкой, на которой не по-монашески аккуратно сбриты остатки волос. Это он, конечно. И глаза воспаленные, как на пожаре.

Голубоватый червячок жилки там же, возле виска.

Монах взялся за арочный хвост. Надкусил, отшелушил покров, вытащил темную полоску острым когтем и стал жевать мякоть.

— Ты чего не ешь? — перехватил взгляд Луки и догадался: — Не умеешь?

— Не хочу. Давайте поговорим нормально!

— О чем?

— Обо всем!

Луке показалось, что он почти кричит, но отец Авель, не услышав, приложился к пиву жадным засосом и продолжил говорить о той же чепухе: обычно от раков рот горит, ведь у них пупырышки, а вот манычские не такие, все у них ровно, гладко, хоть и мелковаты.

Он сунул в рот лакомое туловище, выдавливая, грызя и обсасывая, роняя капли и кусочки.

Лука загремел лавкой, начиная вставать:

— Вы… Вы обещали…

— Чё? — монах скосил взгляд на свою майку, заляпанную свежей ржавчиной.

— Всю правду…

— Я?..

Он схватил Луку за плечи, усаживая.

Разлил по стопкам, опрокинул в себя, запил пивом, резко крякнул. Лука пригубил водки и поморщился.

— Сачкуешь, — приметил отец Авель. — Так ты никогда взрослым не станешь.

И принялся опять рассказывать о своем — родился в Таганроге, там по блату ходил на взрослое кино, мать билетершей была, она всегда говорила: «Валерка, будь путевым».

— Валерка, — растерянно повторил Лука.

А папаня — артист, так все звали, катала, лучший картежник, командировочных нахлобучивал.

Отец Авель звякнул щелбаном о кружку, по которой вверх и вниз ползали его сырые пальцы.

Папаня бросил их, а вскоре нашли мертвым, голову пробили…

Отец Авель увлекся рассказом, переходя с одного на другое. В драматичных местах он растягивал важное для него восклицание, как бы завывая навстречу ветру.

— Приятель отца затянул в дело. Коммерсы тогда косяком шли… Мы разгоном занимались. Ра-а-азгон!

Все чаще подпуская матюги, от которых Лука ерзал, он излагал непонятные сюжеты: к кому-то приходили, кого-то ломали, кто-то хотел его сломать, а кто-то говорил: «Валер, ну даешь!»

— Козлов всегда наказывал! — торжествующе обвел комнату вытаращенными глазами. — Короче, я его сде-елал!

Выпил рюмку, скривился, подождал и заговорил четче, медленнее, точно бы трезвея:

— Все мои или сели, или легли. А у меня сестра была набожная, меня отмаливала, сговорилась с монастырем. На Алтае… Братии негусто, но все есть: огороды, скотина, пекарня… Я и скотник, и столяр. На службах настоялся, наблатыкался. Баб, конечно, не хватало, ну мы плоть умерщвляли. За год ни разу мяса не ел. А что в монастырях процветает, ты сам небось знаешь…

Луке стало совсем неуютно, но отец Авель продолжил о другом:

— Стучат да смиряют! Каждый лезет игумену услужить. Игумен-токарусель мне устроил: не так посмотрел, не так поздоровался, походка ему не та… Отправил на исправление чистым воздухом подышать, в скит лесной. Я там чуть с голодухи сам себя не сожрал. Ясное дело, линять надо. Только перед уходом в зенки его конкретно так заглянул. Сразу забегали… Недавно его в интернете смотрел. Подох он уже!

От этих новых вскриков у Луки стала дрожать нога.

— А когда вы монахом стали?

— А никогда, — отец Авель ухмыльнулся, мокро и криво. — Ряженый я.

— В смысле?

— В смысле игра все это, — шумно отхлебнул. — О монастыре не жалею. Хоть с курением завязал. Вот с бухлом не выходит.

Лука потянулся к своей кружке, золотившейся над расколотыми рыжими доспехами. У пива был рачий привкус.

— Дома быстро приняли. Стали ломать, но я молчал, наисповедался. Восьмеру отмотал. С начальством не дружил, зато мученики в авторитете. Только за это время сестренка моя любимая… ушла… и мама тоже…

Эти слова прозвучали негромко, руки Авеля размякли. В тишине он изучал остатки в кружке. И вдруг бешеным движением выплеснул их полукругом на пол и бахнул донцем по столу.

— Что случилось? — спросил Лука тихо.

Авель поднял глаза:

— Сердце.

— У обеих?

— У мамы. Сестра в Москву поехала. Мощи привезли… Она мне письма писала. Отстояла очередь, приложилась, а потом пошла гулять, ну и набрела на храм. Ваш…

— Наш?

— Там как раз служба кончилась, отец твой проповедь толкал, подошла она к кресту, и как эта самая… примагнитилась… Я по письмам видел: плохо ей. Такое иногда писала! Она ж девчонка совсем была. Спасать надо было, а как я мог? Когда узнал, каждый день думал: выйду — разберусь…

— Как ее звали?

— Да сам знаешь, как…

Лука, конечно, догадывался, но не мог произнести просившееся на язык. Его хватило только на первую букву.

— А… — он осекся. — Свечница?

— Это вы ее к свечкам приткнули.

В аквариуме мягко булькало.

Авель взялся за очередного рака, перевернул, ловко поддел панцирь и, отломив, с хлюпаньем втянул сок:

— Вот и сгорела.

На черной бороде сверкали жесткие багровые икринки.

— А все этот блудень. Кобель в рясе! Видал, сколько баб вокруг него? Не храм — гарем. Анечка моя… Я ее с детства выхаживал, болела… Я школу пропускал, с ней сидел. Я ей первые деньги дал, а она Библию купила. Тайком стала в церковь бегать. Она светлая была… не выдержала она жизни такой! Она у старухи комнату снимала, та вещи мне после смерти отдала, там — дневник…

Он наполнил пивом кружку, долил водки, взболтнул, запрокинулся в новом тоскливом глотке, длинно выдохнул.

Лука подумал, что, наверное, ему сильно не хватало выпивки, пока он жил у них в доме причта.

Авель шлепнул на стол блокнот в синей повыцветшей обложке.

— Во-о-онмем! — возглас прозвучал громко и смутно, распознанный опытным ухом поповича.

Авель читал по складам, сбиваясь, как младшеклассник.

«Вчера о. А. говорил о том, что на Голгофе от креста даже ученики убежали, остались только женщины, повернулся ко мне и так посмотрел, что я покраснела, потому что другие увидели, и стали на меня смотреть, и у него задрожал крест в руке. Потом он не подал мне крест и стал заигрывать со мной прямо при людях, видите ли, засмотрелся на мои губы. Предлог: я их накрасила, а он это не разрешает».

Не поднимая глаз, с грубым шорохом перелистнул страницы:

«Я поняла, что уже не могу все говорить и больше терпеть, но о. А. хотел, чтобы я продолжала, он дотронулся до моей руки, таким специальным гладящим движением, при этом дразня, приглашая к большему, и сказал: «Тебе не надо меня стыдиться» и еще что-то, что он тоже грешный. Он накрыл и нагнул, нагибал ниже, и держал, было немножко неприятно, но я чувствовала, как он гладит меня сквозь епитрахиль».

Авель и торопился, и тормозил, и чем дальше, тем труднее ворочал языком, проглатывая звуки, еще больше пьянея от чтения. При этом текст не был для него нов. Лука заметил, что блокнот сам открывается на тех местах, которые, видимо, открывались слишком часто, и некоторые строки расплылись.

«Не хочу больше к нему ходить! Жалею его, ругаю себя, иду. Он просто насилует меня каждый раз! Разве может женатый мужчина с детьми, вдобавок священник, так поступать? Он говорит, что главное любовь, любовь побеждает грех. Но разве это любовь — мучать и себя, и меня? Андрюша…»

Авель лизнул палец, открыл тетрадь ближе к концу и стал читать с напором, выкрикивая каждое третье слово:

«Вчера по дороге из трапезной он нарочно от меня отвернулся и громко заговорил со смехом с Н. Она у него теперь. Все понятно, свеженькая, а меня выкинул. И ее выкинет, как выкидывал других. Неужели он никак не насытится? Мне Патриарху писать? Как все это терпит матушка? Она терпит, а я не буду! Когда я ей рассказала правду, она ответила: «Не понимаю вас». Он говорит, что я все себе придумала, и просит, чтобы я ушла из храма. Я для него игрушка: сломал и играет со следующей».

Лука слушал и вспоминал Анечку, ее костистое, немного лошадиное лицо; темные завитки волос; кровь, розовевшую на снегу…

Беззвучно летели ввысь пузырики в пиве.

Авель захлопнул дневник и улыбнулся стиснутыми зубами:

— О. А! Твой о!

Он вскочил, оттолкнул от себя стол и лавку.

Лука вылез из-за стола.

Они смотрели друг на друга, перетаптываясь на мокром полу.

— Значит, все-таки вы, — медленно сказал Лука, — подожгли дом.

— Я сразу знал, все получится, — Авель согнул руку в локте, хвастливо напрягая бугор мышцы. — По-другому и не могло…

— Вы ударили маму?

— Ну и? — мигнул двумя глазами.

— Но как же вы все спланировали?

— Плана особо не было. Решил: приеду в Москву и в храм войду, дальше как пойдет. И пошло по маслу…

— Как же Донбасс?

— Да я там лет десять не бывал.

— А фотки?

— С интернета скачал! — отец Авель даже повеселел.

— Ну и для чего я тогда вам нужен?

— Как это? — кажется, ответ был отрепетирован. — Он забрал у меня сестру, а я заберу у него сына! — Авель, нелепо махнув кулаком, шатнулся.

— Я же мог не приехать!

— Ну и не приезжал бы.

Его бредовое дружелюбие было так зловеще, что, чуя нарастающую опасность, Лука предложил:

— Если он виноват, вы с ним разберитесь. Не со мной. Я ведь ничего не…

— Как разобраться? — Авель смотрел на него с каким-то невменяемым наслаждением.

— Как хотите.

— Запе-ел… — он подошел к аквариуму.

Лука украдкой оглянулся на дверь.

— А я и думал: порешу папку твоего. Удавлю… — Лука увидел, что рыбки заметались. — Взял Библию и говорю: «Помоги!» В трех местах открывал. Одно толком не понял, дальше думать буду. В других все верняк! — и он провозгласил скороговоркой, ладонью похлопывая по стеклу. — Всяко убо древо, еже не творит плода добра, посекают е и во огнь вметают.Во огнь, все понятно? И еще… Бог твой, Бог ревнитель, наказующий детей за вину отцов. Вот и действую по инструкции… — крутанулся назад.

— Думаешь, вы — Бог?

— Бог? — он посмотрел поверх Луки. Вернулся к столу и принялся пить из его кружки, весь обливаясь. — Я — бич Божий. Сейчас, сейчас…

Он надвинулся стремительно и отвесно.

— Ничё… Сча ты у мя… — обнял одной рукой, а другой простым движением зажал горло изгибом локтя. — Пёр он ее?

Лука схватился за этого удава, пытаясь ослабить хватку, и замотал головой.

— А других? — сжатие. — Пёр?

Лука замычал сквозь густевшую посекундно обморочную темень. Мышца размякла… Авель отпустил его, потеряв интерес, и уставился себе под ноги.

Лука попятился, продлевая мокрый след.

Авель опомнился и пошел на него, пригнув голову, протягивая свои крепкие мохнатые руки.

— Псих! — закричал Лука. — И сестра твоя психичка! — схватил со стола последнюю бутылку пива, замахнулся, перевернув и проливая.

Авель бросился лбом вперед, и Лука, не помня себя, шандарахнул его с отчаянной силой, вложив весь свой ужас в этот удар.

Бутылка льдисто взорвалась о голый череп — пеной и осколками. Авель яростно заревел.

Казалось, удар ничего не дал, но вдруг, заскользив шлепкой, он стал нелепо хвататься руками за неверный воздух.

Лука подскочил к двери и уже дернул ее, когда раздался грохот.

Авель лежал на спине, тихо стоная.

Лука смотрел на него недоверчиво и не мог отвернуться. На глянцевитом полу блестели мокрые пятна.

В коридоре никто не встретился, на кухне что-то шинковала толстуха в фартуке. Она напевала под бульканье котла.

— Валера послал?

— Ага, — нашелся Лука. — Просил принести… еще водки! — он рванул дальше и выбрался на улицу.

Было по-прежнему темно, длинные доски смутно лежали посреди черной земли. Он бежал по ним, и ему казалось, что стук двоится.

33

Лука взобрался на пригорок и побежал дальше. Он выскочил на перекресток: вдоль улиц стояли двухэтажные дома из красного и белого кирпича. Метрах в двадцати остановилась маршрутка, в которую стали забираться люди.

Лука сел у окна, передал за проезд, водитель долго и недовольно искал сдачу. Лука боролся с учащенным дыханием, которое, как ему казалось, было слишком шумным и привлекало внимание.

Вскоре заехали в село с невысокими домами и зарослями садов.

— Ряженое! — крикнул водитель.

Лука напрягся, вглядываясь в темноту, никто не вышел, залезли две бабуси.

Маршрутка вернулась на шоссе. Светало, розовело, таяли ночные облачные сгустки, проступали поля и хуторки.

Луку, не переставая, трясло, и он надеялся, что это не очень заметно из-за общей механичной тряски. Солнце открылось, как рана, быстро становясь таким ярким, что больно смотреть. Но и закрыть глаза и не смотреть Лука не мог.

Часа через два въехали в Ростов: бетонные заборы, мост над речушкой, вы­гнутой в кустах, ослепительный купол белоснежной новой церкви с мачтой колокольни…

Лука вышел где-то. Солнце поднималось все выше, но вокруг еще лежали долгие тени, сохранявшие зябкость ночи.

Надо на поезд, лучше на поезде. Он зашел в магазин, купил бутылку газированной воды и лаваш, спросил у продавщицы: а где вокзал, оказалось, можно пешком. Лука шел по широким улицам, откусывая хлеб и запивая минералкой. Он принялся идти быстрее, потом замедлился, боясь выделиться среди редких прохожих. Неизвестно сколько он шел, под конец сил совсем не было, но он знал, что надо идти, и тут начался спуск.

Вокзал он заметил сразу — внушительное зеркально-стеклянное здание, сверкавшее от солнца.

Пристроился к небольшой очереди в кассу. Свободное место нашлось на поезде Адлер — Москва: прибывал всего через час.

Выискал, где притулиться, сел на дырчатое железное кресло между других людей, вслушиваясь в череду непрерывных объявлений, сгорбившись и обхватив колени руками.

Лука двигал пальцами под коленными чашечками, где помягче, как бы разминая воск, пытаясь унять мелкую частую дрожь. Он слушал объявление за объявлением, выводимые участливым голосом, и ни о чем не думал, погрузился в мелодию гулкой женской речи и чуть не пропустил посадку, внезапно сообразив, что его поезд называют в который раз.

Он выскочил на нужный перрон, пробежал мимо вагонов и обрел свой плацкарт.

Было душновато, попахивало пивом. Пока Лука шел по проходу, там и тут на уровне лица торчали пятки, в носках и без, кто-то всхрапывал утренним сном. Он вскарабкался на верхнюю полку, снял свитер, лег на живот и уставился в окно.

В замедленном кружении проплывали рощицы и кустарники, скорость нарастала, все решительнее отсчитывая белые полосы на стволах пирамидальных тополей.

«Бог-спас — Бог-спас — Бог-спас», — стучали колеса и раскачивало вагон.

Все трещало, на столиках позвякивало стекло.

Неизвестно сколько прошло времени. Лука лежал на том же месте в той же позе, теряя и обретая себя в летучих заоконных видениях.

Хлопнула дверь в тамбур, зашумел мужской голос в коридоре, почудилось: Авель. Лука в страхе вслушивался, накатил встречный скоростной грохот…

Перед глазами вместо мелькавших кустов возник мужик, который пьет пиво, скалится в волнистую бороду и чокается с аквариумом.

Мысли мелькали и путались.

Ничего, встанет, все с ним будет нормально.А вдруг он там истек кровью?Если с ним плохо, Луку станут искать. Могут посадить...

А вдруг он очнется и поедет следом?

Лука задумался о том, что не знает, чего избежал. Возможно, был на волосок от смерти. Этот ненормальныймог придушить, ночью вывез бы, зарыл в степи, в желтоватом поле, проносящемся за окном… И выросший Тимоша стал бы говорить: когда-то у меня был брат, а потом неизвестно куда подевался, пропал бесследно.

Спасение из лап душителя — конечно, чудо. Еще какое! Но почему-то оно не было особо удивительным, будто кто-то все так и задумал. Он привык к ощущению защищенности, к тому, что папа все время молится за него, молится вся Церковь — имя Луки в синодиках храмов и в помянниках у стольких богоугодных людей, за него в монастырях читают Неусыпаемую Псалтирь… Лука представлял эту защиту как отдаленный немолчный согласный гул.

Он стал вспоминать исповедные откровения Авеля.

Авель, Валерка, или как его там, поджег дом сверху, папины святыни, домашний храм, а Лука, выходит, осквернил все снизу, иконостас. Какая-то дьявольская месть-месса… Еще и через сына. Не зря говорят: бес мстит священникам через детей. Луку давно не покидало ощущение чего-то демонического, которое им крутит и может вредить семье, и оно было не менее постоянным, чем ощущение небесной защиты.

Лука ехал в Москву. Но обратно в семью совсем не хотелось. Дома убьют после всего, что он сотворил. Такого папа не простит. Обратят в рабство. Отправят в семинарию или армию.

Но если не домой, то куда? Сознание высветило мордашку Леси, и он погасил ее усилием. С Лесей все кончено. Егор больше не друг. Да и где они его поселят? Живут с родителями. В Москве прятаться не у кого. Лука подумал про папиного прихожанина Ивана Антоновича. Когда-то он позвал к себе в гости, куда-то возле Полянки — смутно помнилась арка и старый дом. Едва впустив, старик в прихожей ложным басом запел «Двенадцать разбойников», и хвастался телеграммой от писателя Белова, а еще на дверь были наклеены рифмованные проклятья в адрес ушедшей от него жены. Наверняка сдаст в тот же день.

Не назад же к Авелю?

Господи, и как только Авель всех развел?

Родители были доверчивы, но и подозрительны тоже. Липовые монахи и монахини возникали на приходе не раз, пытаясь насобирать денег, но их быстро раскрывали. А ему все поверили.

Может, потому что им вела не корысть, а боль? Вспомнилась какая-тоотрешенная грусть в глубине диких карих глаз с длинными, как у девушки, ресницами.

В том, как он разоблачился, и в том, как разоблачал отца, было много такого, что еще предстояло обдумать.

Авель верит, что прав.

Поезд зафырчал и встал. За окном раскинулся малиновый закат, Лука коснулся кончиком носа стекла, оно было нагретым, зашумели на полустанке и в коридоре. «Кукуруза! Пиво, холодное пиво!Раки! Пирожки с картошкой!» Он замер, прислушиваясь к голосам, различая мужской, знакомый. Опять мерещилось…

Лежал, вжавшись в одеяло и не оборачиваясь на проходивших по вагону. Час, другой… Росчерки огней по серой мгле…

Пролетела и растаяла деревенька с тремя горящими окошками, на переезде мелькнули фары фур.

Ночью Лука подвис, опираясь локтями, и нащупал ногой край нижней полки. Натянул кеды, зашел в туалет и в зеркале, по которому ползали капли чужих умываний, увидел свою шею в розоватых следах — и опять стало потряхивать. Он вернулся на место,смотрел в черноту и воображал в поле шевеление живой души. Но чернота была безразлична и безраздельна.

В этой черноте мерещилось круговое движение проносившейся мимо вселенной. Он крутил и крутил то, что его волновало.

…И темень, и дребезг, и чернобородый, читающий, как дьячок, интимный дневник смертницы… И ее синий халат, заляпанный воском.Она пальцами давит оплывшие свечки, прихлопывает огоньки, вьется дымок… Темные кудряшки, острый взгляд. У нее с братом были одинаковые блестящие глаза, как маслины из одной банки.

Лука слышал историю, что однажды она дала пощечину регентше и была на месяц отлучена от храма. В другой раз папа поехал на метро, она следовала за ним до вагона, а когда он заходил, упала на колени и растянулась в земном поклоне.

Лука вспомнил, как мама спросила немного раздраженно: «Зачем ты ее терпишь?», — папа ответил, что ему ее жалко. «Внимание, терпение, прощение, — шелестящий папин голос. — Это не триада, а трирая», — и тихий смех.

Или врал? И между ними что-то было?

Она же писала, что что-то было.

Авель правду говорит: вокруг папы полно баб.

Отец объяснял, почему в храме так много женщин: жены-мироносицы первыми пришли к воскресшему. Лука всегда думал, что отец спасает их всех от одиночества, юных дев и немолодых вдов. Некоторые прихожанки сбивались в стайки. Они читали «молитвы по соглашению» за здоровье настоятеля: один и тот же акафист в одно и то же время на любом расстоянии друг от друга… Папа их благословлял, он знал про своего деда, что за него, когда он сидел в тюрьме, также молились разлученные с ним духовные чада, и это давало ему силу претерпевать испытания.

Женщины все время жаловались друг на друга, и казалось, умиляли этим отца.

Они боролись за своего пастыря.

В исповедяхцвели доносы: искусила, ввела во искушение. Естественно, больше всего доносов было на матушку: «ходила по храму во время вашей проповеди», «разговаривала при пении Трисвятого», «раздает деньги бомжам на паперти, которые их пропьют» и т.д, и т.п…

Кто смирялся — так это мама. Даже с тем, что он, став священником, как положено, снял обручальное кольцо, словно уже не принадлежал ей одной.

Так что же папа? Лука вспоминал, как он вел себя с Надей, а она с ним…

Она не только его возила, она следила за его здоровьем, ходила с ним гулять, освоила все премудрости рыбалки, подарила скандинавские палки и даже гимнастику заставляла делать на даче, так что из его комнаты доносилось пыхтение под ее мелодичный счет, и постоянно шпыняла бабушку и маму. Лука представил ее тонкие злые пальчики, штурмующие электропианино. Могли ли они тайно ласкать отца? Брр…

А папина прежняя помощница? Почему они расстались? Однажды летом Зина повезла отца к себе на дачу, и Луку с Тимошей тоже. Как узнал позже Лука, маму она даже не пригласила. Купание в мутных глинистых прудах, малина с куста,игра в бадминтон… Вечером, когда Тимоша уже спал, Зина и папа собрались на прогулку. Лука хотел с ними, но Зина довольно грубо сказала, что ему пора спать. И все же он выскользнул из дома и, прикрываясь большими вязами вдоль дороги, следовал за ними на незначительном расстоянии. Ему было двенадцать, не то чтобы он что-то мог подозревать, он просто обиделся, что его не взяли, и изображал ищейку. Потом они встали, где потемнее, и было похоже, что голова Зины склонилась и прильнула к отцу. Лука бесшумно подобрался ближе и увидел папину руку на ее голове. Стало так неприятно, что он хотел их окликнуть, но в этот момент ветерок принес слова молитвы…

Луку разбудила звонкая встряска, поезд приближался к Москве.

Он проснулся с уверенностью, что атеист, с ясным знанием, что со смертью умрет мозг и все кончится.

Над зелеными кронами, ниже проводов тянулась золотистая солнечная струна.

Поезд наполнялся утренними суматошными звуками и сбавлял ход. Многоэтажки, машины, улицы, железные ограждения в граффити…

— Налегке, — засмеялась беленькая проводница.

Он развел руками, ступил на перрон, и людской поток увлек его под громозд­кий навес Казанского вокзала.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Решение пришло так, как будто давно было готово.

Лука помнил название города, откуда прилетал друг их семьи, всегда звавший в гости (как-то даже встречали его с папой в аэропорту). Почему-то Лука знал и чувствовал, что на него последняя надежда. Терять нечего, оставалось к нему — в самую дальнюю даль… Куда точно, Лука понимал плохо. Забайкалье — это где такое? Там Байкал? Или это еще дальше — за Байкалом? Он вообще мало где бывал в России.

Он стоял в вагоне метро, изучая схему, ощущая, как поднимается горячий свет волнения.

До Домодедово он, к собственному удивлению, добрался быстро. В огромном и многолюдном аэропорту, едва он встал за билетом, ему пришла в голову мысль, почему-то не приходившая на ростовском вокзале: сейчас все погубит автоматика, на экране высветится, что он в розыске, женщина нажмет тайную кнопку, и он окажется в ловушке. Лука устало и небрежно сказал: «В Читу…», и, протягивая измявшийся паспорт, старался выглядеть как можно беспечнее. Кассирша, ничуть не меняясь в лице, предложила вечерний рейс. Билет оказался уж очень дорогим, так что пачка зримо истощилась, и стягивавшая ее резинка начала болтаться, пришлось затянуть ее в два оборота.

Он первый раз летел один, а тут — такое расстояние…

Под крылом, стрелявшим в темноту белыми вспышками, золотилась рыжина вечерней столицы.

Постепенно огни редели. В черноте, напоминавшей водную, возникали отдельные, слабо светившиеся островки и кораблики, а чернота становилась шире и непрогляднее.

Заложило уши, он вставил в них указательные пальцы и стал крутить, а когда одновременно полуоткрыл, ворвался такой шипящий шум, как будто нахлынуло море.

Тьма потихоньку переходила в свою противоположность. Самолет потряхивало, в оконце иллюминатора взбалтывалась голубоватая муть рассвета. Вскоре светящаяся голубизна отделилась от розоватых облаков, которые прозрачно плыли ниже, а совсем внизу коричневатыми панцирями тянулось загадочное пространство.

Когда приземлились, он долго не выходил, пропуская всех и припав к иллюминатору. Только что был на юге, и вот — другой конец страны.

В аэропорту стояли люди, встречая прилетевших. Лука инстинктивно всматривался в их лица, будто и его ждали. Вероятно, заметив эту растерянность, его несколько раз спросили, куда ехать, он не знал, даже захотел посоветоваться, но решил пока повременить.

Сделав несколько шагов и оглядываясь, он почти сразу наткнулся на лакированную табличку над дверью, черным по золоту: «Зал-часовня». Потянул дверь: внутри все золотилось, золото отражалось в гладких полах. За ящиком сидела женщина в темном платке и с черным шнурком на шее. Лука подошел к лавке, и, собираясь с мыслями, пробежал взглядом по брошюрам, молитвословам, иконкам, крестикам, свечкам…

— Доброе утро, матушка, — сама собой вспомнилась подобающая учтивость. — Я ищу священника…

— У нас не служат, — заспанный голос.

— Отец Авель! — вылетело из него. — Ой! — и немедленно стукнул себя по лбу.

Вот что значит — переклинило.

Женщина спокойно смотрела полуприкрытыми глазами сквозь дымчатые очки.

— Простите, отец Демьян.

— Терехов-то? — она проснулась. — Его все знают. Только он далеко… Отец Демьян часто в пути, не всегда поймаешь, у него столько храмов, но все же обычно служит в Шилке, это километров двести отсюда.

Через минуту вызванный по телефону немолодой мужичок прихватил Луку, и они вышли.

У мужичка была старая праворульная «хонда».

Город был подернут тусклой дымкой, сквозь которую припекало солнце.

— Дымно, — сказал Лука.

— Ну так, — скупо подтвердил водитель, — пожары…

Города Лука толком не увидел, проехали мимо деревянных домиков, многие были допотопными, из старых бревен, мелькнуло кладбище, с другой стороны — серебрилась вода и сизо темнела сопка, возникли дома-коробки, высокая труба с густым белым дымом, затем в ржавой прелести открылась железнодорожная станция, вагоны товарняков в несколько рядов…

Очень скоро вырвались на природу. Дорога загремела всеми своими выступами и провалами, со смешанными лесами по краям — удивительно тонкие и малые сосенки, березки, лиственницы.

Березки — Лука легко подключил воображение — напоминали седые волоски. Борода, к которой он ехал. Он продолжил игру, заметив, что многие березы согнуты в поясных поклонах.

Чувствовалось, водитель не настроен на разговоры, да и Луке не хотелось говорить. Они тряслись с полчаса по почти пустой дороге, изредка выезжая на встречку и обгоняя фуры. На перевале водитель крутанул к обочине и усмехнулся:

— Надо в аквариуме воду сменить.

Лука насторожился.

Мужичок вылез, и тут же все стало понятно. Лука решил присоединиться, и встал чуть поодаль, лицом к кремнистому подъему, покрытому кустами и переходившему в лесок, и, услышав, будто сигнал, чье-то острое зудение над ухом, стал орошать розовато-бежевые, похожие на гранит, камни, наблюдая мелкие петли убегавшего черного муравья.

Поехали дальше, лес расступался, сменяясь бескрайней степью и волни­стыми холмами, зелеными от трав и деревьев. Иногда попадались одинаковые светлые снопы и фигурки коров и лошадей. Вдоль дороги нависали морщини­стые глыбищи скал. Лука подумал, что эта природа должна быть враждебна человеку. Окажись он в таких местах один, допустим, ночью — пропадет. Для него, привыкшего к тягостному уюту московских пробок, был необычен и страшноват этот стремительный путь среди просторов.

Городок, в который они въехали, показался Луке простым и кротким: каменные двухэтажки, домики с наличниками, зеленоватый деревянный храм.

Лука заплатил оговоренные три тысячи, вышел у железных ворот, поднял голову, стал рассматривать доски и многочисленные купола разного размера и цвета, серые и голубые. Один куполок блестел особенно — синий, с золотыми полосками, похожий на леденец под фантиком.

По краям каменных щербатых ступеней на возвышениях стояли белые вазоны с анютиными глазками.

Цветов везде было много — дикорастущие, лиловые, розовые, желтые, вперемешку с зарослями, окружали церковь со всех сторон. Ноги сами повели Луку вглубь двора. Забор был из серых досок, отделявших двор от соседских домиков и огородов. Но и тут тоже зеленели грядки: картофельная ботва, капустные листы… За алтарем обнаружилось маленькое кладбище: косые вишнево-красные деревянные кресты, накрытые широко разросшейся акацией, а совсем рядом, словно продолжением жизни обитателей могил, круглились тыквенные головы.

Он обогнул храм, завершая свой одинокий крестный ход.

— Тебе кого?

Лука вздрогнул. От зарослей отделилась женщина, немолодая, в темном рабочем халате и белой косынке.

— Здравствуйте! Отец Демьян здесь?

Пристально глядя на него, она ловко вонзила тяпку в землю и подошла ближе.

— А ты чей будешь? — губы кривились вниз.

— Я к нему из Москвы.

— Да ладно… — ее узковатые глаза обежали его, изучая, — Точно, не местный!

Она провела Луку тропкой в зарослях до иссохшей калитки, подняла щеколду, и они попали на участок с кирпичным вытянутым домом.

В большом предбаннике Лука снял кеды, поставив их близ другой обуви, и по коридору с чередой дверей прошел за женщиной в столовую, откуда под звяканье приборов доносился чей-то тонкий голосок.

Головы сидевших за длинным столом повернулись, и в то время, как светленький мальчик еще читал что-то душеспасительное, отец Демьян подскочил со своего главного стула.

— Вот это номер!

Он обнял Луку и расцеловал троекратно, топя его смущенное лицо в лохматой седой бороде.

— Смотрите, кто пожаловал! — обратился он к ничего не понимающим трапезникам. — То-то мне вчера батек твой снился, — усадил Луку справа от себя, на мгновенно образовавшееся свободное место. — Прям с самолета? Ну ты даешь! — придвинул тарелки и избавил от необходимости представляться. — Это сын московского пастыря, друга моего…

— Я потом объясню, — успел пробормотать Лука, и священник, зорко приметив что-то в его глазах, отмахнулся:

— Хорошо, потом, потом…

Он был такой же, как прежде, высокий, ладный, плечистый, в знакомом сером подряснике. Еда была пятничная: вареники с картошкой, овощной салат (пара общих мисок), пахучие маринованные китайские древесные грибы. Пили листовой зеленый чай, заваренный в чайниках. Лука благодарно принимал все предлагаемое, стараясь показать, что ему вкусно и он ничем не брезгует.

Отец Демьян сокрушался, что не был предупрежден, а то бы встретил в аэропорту.

Про отца и домашние дела он не спрашивал, зато быстро, указуя вилкой, представил сидевших за длинным столом. Лука кивал, пытаясь запоминать имена. Полная щекастая дочь Ольга; другая, миниатюрная, бледная Люда; внучка лет десяти яркой азиатской наружности Лукерья; Васёк лет шести, который вертелся и любопытно уставился на гостя; какие-то тихие, как бы глухонемые мужики…

— Зятек мой, наш кузнец, — и свистящим шепотом: — При мне даже не курит.

Русый мальчик, чье чтение Лука нарушил своим появлением, был назван «нашим казачонком». Он же и прозвенел привычной скороговоркой молитву после трапезы.

На улице, отодвинув перед Лукой дверь «газели», отец Демьян вопросительно взглянул на его свитер, завязанный узлом на груди:

— Все имение твое? — и сел за руль.

В салоне было неопрятно, на сиденьях валялись вещи, по ощущению, не первый день — куртки, сумки, грязновато-белая папаха, оранжевые спасжилеты, а на полу под подошвами захрустела какая-то крупа и сухая трава. Лука подвинул пустую корзину с одного из кресел. Пыльная дорога вывела их из поселения, потянулись однообразные поля и силуэты сопок, будто стоявших в казачьем дозоре. Лука понял, что его неодолимо клонит в сон. Этот покойный вид за окном уже был началом сна. И в то же время он знал и мучился тем, что нужно объясниться.

Справа распахнулось зеленое пространство, посеребренное узкой речкой.

— Мои красавцы! — отец Демьян жестко затормозил.

На краю дороги толпились лошади и смотрели, замерев и легко поводя ушами. Среди них выделялся большой черный конь с пучком клевера, торчавшим изо рта.

Отец Демьян не умолкал, стараясь выложить как можно больше, и от этого Лука слушал еще рассеяннее, и все фразы казались бредовыми и не связанными между собой.

— Двадцать лошадей, храмов двадцать пять, такие дела. У нас девки обгуляли кобыл ишаком. Недавно кобылица от осла родила. Владыка наш в Чите, ему некуда было девать своих коней, ни пастбищ, ничего, они у него дохли, он говорит: «Забери, пожалуйста», я как мог отнекивался, потом забрал. Натерпелся! Зато Бог помощницу мне послал. Я как-то смотрю: хорошо девка в седле сидит, пригодная девка. Теперь у меня трудится…

Лука засыпал, вздрагивал от очередного толчка, часто моргал и потирал глаза, видел просторы и через полминуты обратно заныривал в темень.

— Приехали!

Дверь машины была открыта, отец Демьян заглядывал в нее со двора.

Лука потянулся и виновато пробормотал:

— Джет лаг.

— И тебе не хворать! Я сам такой. Как прилечу — два дня чумной.

Он определил Луку в небольшой дом, состоявший из комнаты с кроватью и кухоньки с холодильником и раковиной.

— Для себя строил!

Первое, что бросилось в глаза и уши и в первую минуту показалось ерундой, очень быстро превратилось в настоящее бедствие. Отец Демьян ушел, пожелав ему сладких снов, и, хотя Луку тянуло, не раздеваясь, упасть на кровать, он понял, что не сможет спать из-за тех, наедине с кем оставлен. Мухи…

Их было так много! Столько он еще никогда не видел! Узкие длинные ленты свисали почти до пола, густо усеянные мушиными мощами и некоторыми еще живыми, судя по шевелению, особями. Но основная масса тварей кружила бесстрашно и беспрепятственно. Мухи перебирали лапками на потолке и на стенах, ползали, громко перемещались в воздухе, сталкивались, бранились, садились, снова летели, обвинительно что-то доказывали ему и лезли в лицо. «Они от дерьма!» — в ужасе догадался Лука, засекая изумрудный блеск прожужжавшей совсем близко, и тошнота ударила в глотку. Он убедился, что их гораздо больше на кухне, где было светлее и попахивало съестным, плотно закрыл комнатную железную дверь со стеклом и повернул защелку. Мухи стали садиться и чернеть с той и этой стороны стекла, будто в знак демонстрации своей силы. В комнате был полумрак из-за коричневых штор, Лука отдернул их, открыл окна — может, кого изгонит? — повернул выключатель, окрасивший стены желтым слабым светом.Стены состояли из выпуклых деревянных долек с протянутыми между ними грубыми канатными веревками. Под потолком висел металличе­ский коричневый абажур. В углу над кроватью пестрели иконки. Лука развязал узел свитера, и, держась за рукава, размахнулся и вдарил по низкому потолку. Мухи взвились, бросились врассыпную и закружили. Лука стал садить по стенам. Обегая комнату, он боднул головой ленту и чуть не прилип волосами. Так просто с ними было не сладить, даже сраженные и оглушенные, они вскоре очухивались и снова поднимались.

Лука отчаялся. Он погасил свет, разделся, кинул одежду и свитер-мухобойку на стул.

Он залез под одеяло, натянув его по самую макушку. Было душно и жарко, но он терпел. Одеяло пахло затхло и своим весом давило на кончик носа, которым он часто дышал. А вдруг задохнется?

За пределами убежища слышалось жужжание, которое, казалось, нарастало, словно все мушиное царство ополчилось теперь на него. Этот звук странно убаюкивал.

Проснувшись, Лука обнаружил, что сбросил одеяло, и подлые твари, переговариваясь, щекочут ему губы и грудь, и почему-то особенно ноги.

Комнату заполняли легкие пепельные сумерки. Пошатываясь, он оделся и вышел на кухню, стараясь не замечать жужжание.

Толкнул дверь на улицу, и сразу повеяло прохладой, сладковато запахло степью, навозом, травами… С крыльца поверх металлического забора он увидел молочно-белый ослепительный всполох и затаил дыхание. Ожидание не обмануло: новое зарево вспыхнуло и погасло, яркое и беззвучное, что добавило видению жути. Еще вспышка…

— О! Отец святый! — отец Демьян стоял посреди двора, белея длинной рубахой. — Ну как, отдохнул?

— Да, да… — Лука постарался звучать бодро.

Даже в полутьме было заметно, что двор представляет собой огороженный круг. Темнели постройки, некоторые явно не достроенные, стоял зеленый фургон, рядом несколько машин, почему-то белая советская «Волга» и большая остроносая моторная лодка, мрачно высилась куча, на которую Лука настороженно косился, раздавалось лошадиное ржание…

Лука подумал, что сейчас можно объясниться, и уже приготовил фразу, но в это время загрохотало железо отодвигаемых ворот. Во двор медленно друг за дружкой въехали два грузовика с кузовами, доверху нагруженными снопами сена, круглыми и серыми, как мотки шерсти. Новая вспышка озарила небо. Грузовики сделали полукруг и растворились где-то там, где звучало ржание, к которому добавился деревянный треск, словно лошади хотели откуда-то выбраться.

Может, сейчас?..

— Отец Де… — начал Лука.

Из глубины двора к ним направлялись двое.

Они подошли и остановились в нескольких шагах от священника, смирно, исподлобья на него глядя, мужик и парень, похожие на отца и сына. Луку они будто не видели. Оба приземистые, коротко стриженные, и скуластые. Отец Демьян начал с ними балагурить, обсуждать что-то по работе, Лука стоял, слушая и не слыша сквозь созерцательный ступор, помогавший немного освоиться.

— Если он еще раз… ты ему дай поджопника хорошего… скажи: батюшка благословил…

Тот, что постарше, довольно захмыкал.

— Работник наш, — представил отец Демьян.

— Иван, — руку смяло короткое, но жесткое мозолистое пожатие.

— А это наш женишок, — театральный шепот.

— Саша, — с хрипотцой представился парень, его пожатие было никаким, слабым касанием.

Они обсудили, пойдет ли дождь, хорошо бы, и когда сгружать сено. Затем двое растворились в сгустившейся темноте, а отец Демьян, как бы продолжая разговор с ними, пожаловался на засуху, из-за которой трава повяла и негде нормально косить.

— Отец Демьян, понимаете, такое дело…

Священник, что-то почуяв, боком, внимательно и при этом с нетерпением надвинулся на него.

Лука стал говорить, что его достали, жить так больше нельзя, переходя с пятого на десятое, стесняясь того, что сбежал из дома, однако несколько раз это повторив.

— Я давно хотел сюда… пожить жизнью… нормальной… Помните, вы меня звали?

— Звал, — весело сказал отец Демьян, глядя себе под ноги. — Выдать тебя придется.

— Кому?

— Батьке твоему, — и посмотрел прямо. — Да ладно, не переживай, я с ним улажу. Я всегда говорю: дома гость, значит, дома Бог.

— Только пока… — Лука собрался с духом для нового признания, — можно я не буду в церковь?

Пауза совпала с очередным всполохом. Священник издал что-то вроде смешка:

— Как хочешь… Но ты учти, у нас все спасаются. Если не в храме, значит, по-другому. В нашем хозяйстве все что-нибудь делают. Коней кормят, траву косят, дрова рубят. Так что, чур потрудись.

— Я понимаю, — закивал Лука, и на всякий случай уточнил: — Правда, я не все умею.

— Постепенно, брат, — голос отца Демьяна стал задушевным, — полегоньку. Думаешь, я сам всегда все умел? Ничего не умел!

— Отец Де…

— Че?

— А где у вас туалет?

Подворье скудно освещали узкие лучи нескольких прожекторов, и надо было ступать осторожно, чтобы не споткнуться о кирпичи, куски бетона и прочий строительный мусор, однако провожатый шествовал стремительно. Они прошли мимо тяжелой навозной кучи, как оказалось, присыпанной сеном, среди горок песка, земли и опилок, обогнули круглое строение с железным коричневым куполом, похожее на космический корабль. За ними беззвучно следовала собака, худая овчарка, которая нехорошо поглядывала на Луку, и он старался держаться поближе к священнику. Раздался грубый лай, загремела цепь, проступила клетка с большим белым негодующим псом. Заржали и затрещали о доски лошади. Железный шкаф без двери располагался примерно между ними — грозным алабаем и беспокойными лошадьми.

Лука облегчился в смутно различимую дыру в полу, покинул сортир, отец Демьян куда-то делся, возвращаться пришлось самому, быстро, но все же не слишком, дабы не раззадорить овчарку, что провожала его до самого крыльца. В комнате был зажжен свет. У стола хлопотали две девушки, дочери отца Демьяна, которых он видел сегодня в трапезной храма, пухлая и хрупкая. На столе у стены, застеленном клеенкой, был собран ужин, испускал пар электрочайник, и звучало знакомое жужжание. По столу сновали мухи, густо лепясь на еду. Они особенно ярко чернели на желтовато-маслянистых варениках и больших кусках светлого, пористого, с крепкой корочкой хлеба.

Лука сел за стол, вымучивая улыбку, и немедленно начал отгонять мух.

— Спасибо большое. Да я не особо голоден. Чаю можно, наверное. Спасибо, спасибо…

С ужасом он увидел, как они шуруют в мелко, заботливо нарезанном салате из огурцов и помидоров, не спеша оттуда выбираться.

Лука подумал: а не ошибся ли в своей просьбе об убежище. И вместе с тем как-то удовлетворенно окинул взглядом комнату, будто играет в кино. Он часто слышал и запомнил: испытания хороши для прозы. Если не страдать, откуда же набирать материал?

Он стал прихлебывать чай, стараясь отвлечься от мух на девушек. Обе были по-своему симпатичны, но в их пустоватых глазах и спокойных лицах было что-то как бы бесполое, ставившее перед ним заслон. Лука бы не удивился, узнав, что они монахини. Он стал спрашивать их о жизни, они отвечали бесхитростно и ясно, оказалось, что у каждой по двое детей.

— И у вас двое? — недоверчиво спросил он, разглядывая хрупкую, похожую на девочку, чью взрослость выдавали разве что легкие морщины.

Зажатая, с льдинками в голубых глазах, она сказала, что муж учитель физкультуры в школе. У щекастой брюнетки, губы которой трогала усмешка, муж оказался кузнецом. Они называли друг друга нянями, потому что привыкли нянчиться с детьми, своими и чужими.

— Я как-то говорю: Люд, а она молчит. Люда-а! Смотрит и не понимает. Привыкла, что няня! — рассмеялась полнотелая. — Вы чего не едите? Не отравились?

— Мухи, — не выдержал Лука. — Они у вас все лето?

— До зимы.

— Не привык просто, — он виновато развел руками, на миг потревожив этим жестом обитательниц салата.

— Так от них же не умирают, — успокоила худышка.

Девушки ушли, Лука отнес миски на кухню и заглянул в холодильник. Он просунул голову поглубже и стал изучать содержимое. На его счастье, обнаружилась бурая палка колбасы. Он достал из ящика большой нож, рубанул кусок, очистил от шкурки. Вкус и запах фальшивого мяса. Лука заполнял дряблой дешевкой рот и быстро двигал челюстями, надо было забить голод. «Все равно калории. Силы…» — думал, грубо, наискось отхватывая следующий кусок.

Как жить дальше с мухами, он не понимал. Чертова брезгливость. Но вот на даче у бабушки же грязно, антисанитария, а его не смущало, привык. И лоскут с мухами у нее висел. Или мухи у нее были другие? Ну да, здешних гораздо больше, и они наглее, но, может, и тут привыкнет… Правильно сказала девушка, от этого никто не умирал. Что ж, может, скоро он дойдет до такого состояния, что будет есть совместно с мухами, за компанию, без заморочек. Но все-таки не хотелось бы настолько меняться.

В холодильнике краснело несколько тонких стручков перца. Лука ополоснул их над раковиной.

Опять нагнулся, головой в холодильник, отрезал еще кусок и стал его жевать вприкуску с огненным перцем, хоть так отбивая противный вкус. Вдобавок ему представилось, что перец может дезинфицировать кал, частички которого мухи оставляют повсюду.

Он ел без спроса, но отогнал эту мысль. Все, что в этом холодильнике, — предназначено ему. Лука погасил свет и лег в кровать, мухи в темноте затихли.

Ночью он пробудился и побрел в туалет с медленной осторожностью, за­стывая и прислушиваясь. Стало прохладно, воздух наполнял каменистый дух степи. Расплывчатость очертаний придавала всему тревожности. Прожекторы больше не горели, зарницы не сверкали, зато все небо было усеяно звездами, резкими и, как ему показалось, жестокими. Когда он почти добрался до железной коробки, в том месте, где стояли кони, поднялось шумное волнение, судорожно заскребли землю, и Лука разглядел, как одно животное громоздится на другое, словно бы в темноте возникло чудище, какой-то мифологический гибрид. Он отвел взгляд и совсем напрягся. В этом нельзя было ошибиться: возле белой «Волги» колыхалась одиноко пасущаяся лошадь, поодаль у грузовиков бродили еще две. Их выпускают на ночь? А что, если большого пса тоже выпустили? В туалете было черно, и наугад, доверяясь вони, он помочился куда-то, может быть, не туда. Кто-то задышал за порогом, кто-то там шевелился, ткнулся в стену… Лука обмер и в ожидании стал смотреть на выход, вовне, где было на несколько тонов светлее. Подождав, сжал зубы и кулаки, вышел из туалета и сразу наткнулся на него — он ждал, серый, блестя внимательным глазом, подняв свои длинные и широкие уши. «Осел!» — мгновенное опознание. Так они стояли, наблюдая друг друга и ни на что не решаясь.

Внезапно осел, не отрывая взгляда, начал издавать мучительный звук, в ритме которого подтягивался выпуклый живот, как если бы кто-то выдавливал пустую клизму.

Порыв холодного ветра, набегающий сиплый лай… Овчарка бросилась к ослу, подныривая под него, целя в живот, он шарахнулся, и они пронеслись мимо лошадиного загона.

В клетке забрехал алабай.

Когда Лука добрался до дома и улегся, за окном звучала утробная и протяжная труба Иерихона. Он уже понимал: осел.

2

На рассвете, который сочился в комнату с кухни сквозь стеклянную дверь, разбудили мухи.

Он ждал от здешних мест мошкары или комаров. Но эти…

Он тер глаза, делая локтями плавательные движения, чувствуя, что ненавидит сероватый свет.

Кто-то зашел с улицы, загремел на кухне, открыл воду, ушел, вернулся, в дверное стекло постучали.

Лука в одних трусах подскочил к двери, видя за ней смутную фигуру, и отпер. Это была девушка в тельняшке, сразу отступившая к окну, за которым уже золотисто разгоралось. У нее были рассыпанные по плечам темные волосы и простое миловидное лицо, показавшееся ему строгим.

— Батюшка сказал вас коням обучать! Вы это… одевайтесь, что ли… — она мазнула по нему деловитым взглядом. — Меня Христина зовут.

— Кристина?

— Хри, — привычно уточнила и ушла.

Лука подумал, что хорошо бы почистить зубы, умыл лицо под краном, отмахиваясь от летучих сук и сея брызги, в комнате натянул на себя одежду и вышел на крыльцо.

Прошел среди кучек недавнего коричнево-травянистого дерьма, которые курились мельчайшей мошкарой, и оказался возле круга, обнесенного ограждением из столбов и жердей. Внутри манежа одиноко стоял привязанный черный конь с густой длинной челкой, чьи поднятые выгнутые ушипоходили на рожки. Девушка щеткой чистила ему морду от налипших сухих травинок. Конь то и дело невротично одергивался своей атласной шкурой, как будто хотел ее сбросить, шлепал себя по бокам хвостом и ударял в сухую землю копытом.

— Не бойтесь, — поймала Христина взгляд новичка. — Это он от мух…

— Как его зовут?

— Кодар.

— Красиво, — сказал Лука, чтобы что-то сказать.

— Это батюшка так назвал. Горный хребет такой. Он там крест поставил. Залезайте!

— Ой, да я не умею.

Луке было неприятно давать слабину при девушке, но лучше предупредить, а то мало ли чего…

Если он и выглядел жалко, она это скрыла.

— Вот сюда ногу ставьте, — она терпеливо показала на сверкавшее стремя. — Подтягивайтесь! Ну! — Лука оперся о кожаное седло, раскорячился и перекинул вторую ногу. — Вот так! А говорили, не умеете, — добродушный смех.

Все было черным под стать коню: седло, и вся упряжь, и та веревка, приделанная к кольцу, за которую Христина вытянула его из загона. Ведя их по двору, она объясняла про поводья, влево, вправо, тормозим, и про шпоры, которыми надо колоть бока:

— Он ленивый, вы его не жалейте.

И все-таки Лука жалел и жалил несильно и непостоянно, выручало Христинино жесткое: «Н-но! Н-но!», звонкое чмоканье воздухом и резкое дерганье за веревку. Когда они огибали двор, он заметил, что остальных коней больше нет.

Лука спросил про них и про осла, Христина сказала, что они на выгоне. А всегда ли они гуляют ночью? — она сказала, что нет, просто ломают леваду и выходят. Он спросил про алабая.

— Спускаем на ночь, — подтвердила и добавила: — Если гостей нет.

«Надеюсь, я гость», — подумал Лука и спросил про овчарку: — Не тронет?

— Не должна, — смешок.

Выехали через боковые ворота, распахнутые в широкую степь. Солнце поднималось и уже ощутимо палило. Трава была короткая, придушенная жарой, с жесткой войлочной подкладкой. Рыжеватая, черноспинная овчарка бежала за ними, отставала, выжидала, свесив язык, подлетала и скалилась, дерзко заглядывая в глаза коню, и Лука чувствовал токи его трепета.

Степь окаймляли волнистые сопки, почему-то разные по цвету: те, что ближе, — серо-зеленые, дальше — темно-голубые.

Лука протолкнул ноги поглубже в стремена, чтобы держаться прочнее, Христина увидела это и сказала: так нельзя, сильно не вставляй (незаметный переход на «ты»), нога может застрять… У нее такое было. Хорошо, что кроссовок слетел.

Подробности он узнавать не стал, но теперь все время беспокойно посматривал вниз, как там ведут себя его кеды.

Христина шла по пыльной дороге, поблескивавшей на солнце камешками, в плотно зашнурованных берцах. Она набросила веревку коню на шею, и Луке пришлось управлять им самостоятельно.

По краям начались заросли, острые листья акации свисали и царапали лицо. Лука уклонялся, а конь, наоборот, тянулся к этим листьям и упрямо их жевал. Он вообще шел, как бы делая одолжение, нагибаясь, мотая башкой — то остановится, то куда-нибудь повернет.

Потела спина, седло болезненно натирало пах… Девушка, чьи волосы отливали медью, недовольно оборачивалась к коню и чмокала, посылая грозные поцелуйчики.

Вышли на голое пространство: там стало совсем жарко, и вразнобой, обмахиваясь хвостами, паслись темные, рыжие, черные кони, которые вмиг преобразили Кодара, он напружинился и направился к ним.

Веревка соскочила и заволочилась по земле, Лука пытался ее поднять, но никак не мог, опасаясь свалиться.

Христина подхватила веревку и остановила Кодара, выдувая губами сердитый запрет. Кони подняли головы, заржали, некоторые двинулись навстречу, но собака уже бежала им наперерез с таким недобрым охотничьим лаем, что они повернули вспять и отступили на прежнее место.

Лука потрепал лошадиную жаркую жесткую челку, вогнал взгляд в глубокое небо, провел себе по волосам: нагретые… Христина смотрела куда-то в сторону, приложив ладонь козырьком ко лбу. Вдали, среди желтых горок сена крутились облачка пыли, смешивались, нарастали, и быстрее, чем их можно было обдумать, пролились дробным топотом и фигурами лошадей, одна из которых несла всадника. Четыре лошади, точно участницы скачек, прижав уши, промчались совсем рядом, человек преследовал их, а затем загарцевал вокруг, свистом и криком сбивая в табун с другими лошадьми.

Довершив дело, он будто только сейчас заметил девушку и махнул ей. Он сидел спокойно, чуть откинувшись, и конь, мыльный от бега, приближался расслабленно, согласно хозяйской воле, но грудь его тяжело вздымалась.

— Задолбали, блин, — бросил парень буднично, — за железную дорогу ушли.

— Опять? — Христина сочувственно засмеялась.

— А ты чё? — в его голосе обнаружилась настороженность. — Гуляете?

— Да нет, — она мельком глянула на зависший кед Луки, — Батюшка велел…

— Ну, — парень усмехнулся, изучая Луку темными немигающими глазами.

На нем была застиранная, некогда оранжевая майка. Лошадь его была рыжая со светлыми гривой и хвостом.

— Лука, — представился Лука.

— Вчера знакомились, — буркнул парень.

Лука присмотрелся и узнал его, короткостриженого, из вечерней темноты подворья, что взирал на священника почтительно, почти робко. Теперь он глядел нагло и сплевывал.

Христина пошла слева, о чем-то негромко разговаривая с парнем, донеслось ее спокойное: «Саш». Он ехал посреди дороги и теснил Луку к очередным острым зарослям. Луке не нравилось, что нога трется и зажимается между боками животных, не нравился горячий и сырой бок рядом, не нравилась морда с дымчатым глазом, которая тянулась к нему, обнюхивая, обнажая желтые зубы. Этот рыжий конь, казалось, вот-вот укусит, и когда он ткнулся своей длинной ноздрей возле колена, Лука вскрикнул.

— Чё орешь? — Саша пренебрежительным движением отвел конскую голову. — Нервный, что ли?

— Почему? — нелепо отозвался Лука, и парень с девушкой засмеялись.

Под копытами зашуршала трава, которая становилась гуще. Они выбрели к реке, быстрой и неширокой. Первой в воду бросилась собака, занырнула и вы­скочила, тряся мокрой головой и осыпая себя каплями. Рыжий конь жадно пил возле берега. За ним последовал черный. Лука смотрел на коричневатый, мутный поток, зелень бережка напротив, тинистые камни на близком дне и думал: «Где я? Как я сюда попал?»

Саша заехал в воду, сразу вглубь, стремительными рывками. Скрылись его сапоги и грудь коня, на котором он принялся танцевать, превозмогая силу течения. Река казалась многослойной, бегущей наперегонки сама с собой.

— Идем, искупаем, — сказала Христина, расшнуровываясь, и осталась босой.

Лука вытащил ноги, спрыгнул с коня, снял кеды, сунул в них носки, сверху сложил одежду, и в длинных синих семейных трусах, обходя осколки битого стекла, вернулся к коню и вскарабкался на него.

Христина в своих коротких штанах шагнула в реку, затягивая Кодара за привязь. Она продвигалась уверенно. Ей уже было по грудь, тельняшка мгновенно пристала к телу, концы волос поплыли… Вода приятно холодила Луке ноги, свободно скользившие в стременах, и он почувствовал себя голым мальчиком с известной картины. Черный конь сравнялся с рыжим. Христина стала плескать на них со всех сторон. Темная вода серебрилась солнечными бликами, кони топтали дно, окунали носы, трясли ушами, и Лука не мог понять, идут ли они еще или встали и крутятся на месте.

Саша нагнулся, умылся двумя руками и стал смачно плевать.

Лука и не заметил, как оказался немного в стороне, похоже, что в яме, высокая вода мешала движению и начинала леденить и страшить, он дернул за поводья, направляя коня к берегу, но тот не слушался.

Вокруг обильно всплывало и распускалось что-то красивое, желтовато-зеленое, вероятно, растревоженное копытами.

— Это ил? — громко спросил Лука, наконец, выбираясь к берегу и с удовольствием наблюдая, как донная муть липнет к его голым ногам.

— Говно! — выкрикнул Саша сквозь смех. — Свежевыжатое…

Последнее слово развеселило Христину. Она смеялась легко и нежно, поправляя мокрые волосы, подставляя солнцу крепкое прожаренное лицо.

Саша смеялся иначе, обидно.

— Его лошадь обосрала! — повторял он и ржал.

3

Луку ждали теплые вареники. В комнате на стуле висели шорты и майка — безмолвные заботливые приношения.

Воздух в доме сильно нагрелся от солнца, и мухи искали тень, предпочитая прятаться на ножках стола и под ним. Он сослался на желудок, чё-то крутит, это было недалеко от истины, а «чё-то» звучало как бы по-местному, позже поест, и накрыл тарелку тарелкой.

— Может, травки какой попить? — предложила Люда, он помотал головой.

— Хотите, котлет наделаю? — подхватила Ольга.

На столе стояли две большие пластиковые бутыли воды, одну он выдул быстрыми глотками, другую уложил в холодильник, наискось, чтобы влезла.

Девушки ушли, озабоченные своими трудами. Коварные мухи стали ползать на стыке тарелок. Отлетят, отдохнут, и снова… Лука не выдержал, приподнял крышку саркофага, выхватил вареник, подбежал с ним к крану, долго мыл под холодной водой, и, зажмурившись, не дожевав, проглотил. Очень вкусно. Голод все вкуснит. Следующая парочка вареников разлиплась только под струей. Он затолкал оба в рот, поместив возле щек, и стал перемалывать. Жара добавляла пению мух какой-то однообразности. Сквозь это согласное гудение он вдруг подумал, что их крылышки чем-то похожи на платочки певчих с клироса. Больше есть он не смог. Удерживая тарелку на тарелке, Лука поместил конструкцию в холодильник. Ему было немного стыдно, но что поделаешь с собой…

Он вышел во двор. Тусклый и лысый, неожиданно интеллигентный мужчина в очках виновато стоял у колышков, от которых белая бечева была крестообразно растянута внутри большого прямоугольника. Несколько человек по пояс в земле копали замысловатую канаву, очевидно, следуя его плану. Из глубины двора приближался Саша с серым тугим мешком в телеге. Белобрысый мальчик бегал во­круг грузовика за светлой девочкой и норовил ударить длинной щепкой.

Лука прошел дальше — на приступке возле соседнего дома сидела Христина с эмалированным тазом, полным мелких ягод облепихи, и давила пресс электромясорубки сильной загорелой рукой. Мокрая, кислая даже на вид гуща сползала в другой таз. Вокруг летали мухи, но их было меньше, чем в комнате. Все были чем-то заняты, Лука ощутил себя лишним.

— Слушай, — он понизил голос, — а можно тебя попросить, только между нами… — Христина невозмутимо внимала. — Ты можешь мне достать ручку и тетрадь?

Почему-то ему хотелось, чтобы это осталось секретом.

Она слегка нахмурила темные густые брови:

— Попробую.

К ним, шумно дыша, подскочили дети, мальчик чиркнул ногтем по решетке, снимая кожуру и косточки, и слизнул. Девочка заглянула в таз с ягодами и просительно замычала. Христина, тоже не тратя слов, привстала и шикнула на них.

— Привет! — Лука улыбнулся.

Он умел ладить с маленькими. Он назвал себя и завел разговор. Они легко увязались за ним, обрадованные вниманием. Мальчик отвечал охотно, впиваясь ему в лицо яркими голубыми глазами. Когда они отходили от Христины, Луке показалось, что она посмотрела благодарно.

Брат и сестра, обачумазые на контрасте с соломенными волосами, он в майке с ярким англоязычным принтом и синих шортах с пальмами, она в розовом платьице, грязном, особенно на подоле.

Мальчик рассказал, что он Серафим, а сестра Василиса, живут тут рядом, в конце деревни, батюшка — это их дедушка, и принялся бойко допрашивать Луку: а вы кто, откуда, сколько вам лет, а кто ваши родители, а в метро страшно, а есть ли у вас собака…

— А вас папа в детстве бил?

— Нет, — Лука даже смутился.

— Меня папа крапивой побил, — сказал мальчик доверительно, — Я веревку в новый вентилятор засунул.

Девочка трогательно смаргивала и выдавливала что-то смутное, что брат мгновенно объяснял. Она сообщала: вентилятор сломался, и у них есть коза, мама ее доит.

С ними было забавно, Лука увлекся и стал играть в Булюку, страшного сгорб­ленного волшебника со скрипучим голосом, которого изображал Тимоше, пока тот был мал. Он скрипел и наступал на них, корча рожи, и они с восторженными визгами бежали от него, по песку, опилкам, битым кирпичам, ловко перескакивая конские кучки.

Напоследок мальчик спросил с сочувствием:

— Вы всегда так играете?

Закат был огромен и изжелта-оранжев, комната остывала медленно. Лука снова охотился, лупя по стенам свитером, и пропустил появление Христины.

— Держи, — она протянула тонкую школьную тетрадку, — Димка занимался.

— Димка?

— Казачонок наш.

Он принял шариковую ручку с приплюснутым кончиком.

— А тебе зачем? — спросила она чуть иронично.

Лука потупился и соврал:

— Хочу к исповеди подготовиться.

Она уважительно поджала губы.

— Ты на правило пойдешь?

Он машинально кивнул.

— Тогда пора, собирайся, — и вышла.

Правило? Правило? А вдруг это какая-нибудь порка провинившегося за день, — вообразил Лука.

Он вложил ручку под зеленоватую обложку и посмотрел на тетрадь ласково, действительно, словно готовясь к исповеди, и втиснул ее за кровать. Еще пустую, но как бы уже исписанную чем-то тайным.

Они прошли в дом, на пороге которого Христина недавно перетирала ягоды, а теперь накинула на голову прозрачно-голубой платок. Внутри открылось широкое и высокое пространство: «Наша зимняя конюшня». Свернули в боковую комнату, вытянутую и сумрачную.

— О, дядя Лука! — отец Демьян стоял у стены, завешанной иконами. — Поехали!..

Лука сразу понял, что происходит. В комнате теснились дочери священника, круглая и худая, уже в платках, хмурый Саша и мальчишка с русым вихром, которого он признал как казачонка. У всех в руках были книги разной степени толщины. Христина, небрежно шикуя, зажгла планшет, взятый с полки. Лука получил от нее затрепанную брошюру с потускнелой обложкой.

Отец Демьян начал энергично и с придыханием, Христина подхватила деловито, вяло продолжила Ольга…

Читали «Молитвы на сон грядущим», откуда-то зная каждый свой черед. Четвертым частил казачонок. Некоторые слова звучали с неверными ударениями, и Лука догадался, что так их произносят привычно. Они, как неправильно сросшиеся переломанные кости. После Люды, запинавшейся и читавшей по складам, отец Демьян обернулся и испытующе глянул на Луку.

— Господи, не лиши мене небесных Твоих благ, — Лука стал креститься и кланяться при каждой фразе, как делал папа. — Господи, избави мя вечных мук.

«Вечных мух», — мелькнула мысль.

Он-то хорошо знал науку чтения этих знакомых наизусть молитв — с выражением, но и должным смирением. Ему хотелось произвести впечатление, и, декламируя строку за строкой, отталкиваясь от воззвания «Господи», он украдкой, в паузах, посматривал на остальных. Может быть, Христина оценит? Она неотрывно следила за текстом, двумя пальцами нежно скроля светящиеся страницы. Понимает ли она, о чем эти молитвы? Вникает ли в смысл? Лицо ее было непроницаемым, губы иногда шевелились, и ей шло их шевеление.

Эстафета перешла к Саше. Он немного повременил, кашлянул. Стал читать негромко, осторожно пробираясь через церковнославянскую чащобу.

— …избави мя настоящаго обстояния бéсовскаго…

Его, вероятно, сбило слово «бес».

— Бесóвскаго, — тихо поправил Лука.

Саша замолчал, переваривая, его голова порозовела под темной шерсткой.

— Молиться не мешаем! — обернулся отец Демьян, и наградил Луку пронзительным взглядом. — Христин, дальше давай…

Саша незаметно пихнул Луку локтем.

— Избави мя настоящаго обстояния бесóвскаго… — включилась она безошибочно и все так же деловито.

Больше в тот вечер Саша не читал. К концу правила чувствовалось, как от него зверовато тянет потом.

— Владыко Человеколюбче, неужели мне одр сей гроб будет? — дойдя до этого вопрошания, Лука тревожно подумал: как бы не напророчить, лишь бы не прибил…

Все это время кто-то сзади попискивал и сопел, и когда отец Демьян провозгласил: «Аминь!», звуки не прекратились.

— И наш зоопарк тоже молится, — священник выглядел посвежевшим.

— Зоопарк? — спросил Лука с преувеличенным интересом, надеясь задержаться и разминуться с Сашей.

Какой же он ненаблюдательный! А еще хочет быть писателем. По краям комнаты стояли полки, в несколько этажей заставленные клетками, аквариумами, стеклянными и пластиковыми ящиками. За мгновения Лука обо всем забыл. Это было правда увлекательно. Отец Демьян начал с муравьев, у которых, как он сказал, не бывает спячки, все время работают, нарожали много деток… Темные, крупные, они непрестанно сновали по лабиринту террариума, таская белесые рисинки.

Рядом за стеклом находился зублефар, желтоватая ящерица в черных пятнах, похожая на маленького леопардика, изогнутая, как для прыжка, с высунутым розовым язычком, к которому пристала травинка.

Лука хотел рассмотреть это чудище, но священник, порывисто наклоняясь, выдвигал и вытаскивал новые коробки и знакомил его со всеми подряд. Он уже был без подрясника, в светлой футболке, откуда торчали его ручищи, поросшие седым волосом.

— Красноухие, — наклон к булькающей воде: две черепахи в красных очках пловчих наперегонки, при этом не сильно продвигаясь, молотили лапами под громоздкими панцирями. — Вон карликовые лягушки, а это, — открыл прозрачную дверцу и порылся в опилках, — жаба. Ладно, пускай сидит. А здесь живет моя любимая. Видишь, наплела себе… — поднял крышку, отодвинул какое-то серое укрытие, и изнутри стекла зашевелила мохнатыми лапами огромная траурная паучища. — Угольный птицеед. Она у меня красавица…

— А чем вы ее кормите? — Лука попытался замедлить темп показа.

— Таракашками, — отец Демьян повернулся к кому-то следующему.

— Мушками, — подсказал Лука, тонко намекая.

Удивительно, при таком обилии живности в келье не было заметно мух и никак особенно не пахло.

— А это наши улитки… — прошептал батюшка протяжно и поднял красную пластиковую крышку. — Несу-утся, как курицы! Я этих улиток раздаю направо-налево. «Христос воскресе!», и улитку — на!

— Ползают? — Лука всматривался в неподвижные раковины на кофейной землице среди бледных обрывков салата.

— Нормальные, адекватные улитки, — отец Демьян взял раковину, заглянул Луке в глаза и протянул.

Лука принял ее на ладонь. Серая пористая мякоть дышала и чуть шевелилась, высовываясь из бежевой, в земляных крошках скорлупы.

— Освятим жилище сие! — отец Демьян принялся брызгать пульверизатором внутрь коробки.

Далее была крыса с крысятами, серыми и белыми.

Лука увидел под шерстяным боком крошечное существо с розовым носиком и розовыми младенческими пальчиками.

— Эй, папа, вставай! — окликнул отец Демьян белого крыса, который сидел в другой клетке, выставив, длинный и загнутый, как корень, хвост, багровея глазом и шевеля седыми усами.

В клетке повыше черный ворон старался сохранить гордость, показывая в профиль обширный клюв:

— С руки у меня ест, — отец Демьян постучал по прутьям, но ворон не реагировал. — Сказали, говорящий. Пока ни гу-гу! А мог бы уже весь молитвослов выучить.

По соседству в комок свернулся ежик:

— Хулиган местный, — представил священник, — вечно свой дом переворачивает, — он подступил к створкам большого книжного шкафа и сообщил о невидимой шиншилле. — Здесь она какает, а внутри она кушает, — и Лука, пресыщенный впечатлениями, поверил на слово.

Отец Демьян вернулся к зублефару и закинул сверху длинного таракана. Ящерица хотела его ухватить, но по ошибке тяпнула пучок травинок.

— Вниз смотри, балбес! — раззадорился батюшка. — Да ты в траву промазал!

Таракан обежал вокруг мертвого мотылька, похожего на мраморное надгробие, и куда-то скрылся. У ящерицы пульсировал горловой мешочек, она вяло жевала пучок, не выпуская. Сверху прилетел еще один таракан, обогнул пятнистую хищницу и принялся бесстрашно атаковать ее хвост.

— Шухер! — в священнике проснулся азарт болельщика. — Ты за кем охотишься? Два таракана тебя сейчас съедят! — остужаясь, он обратился к черепахам. — Нате, нате, мои хорошие… — и стал крошить над ними листья.

Те оказались расторопны, хотя и деликатны друг к другу: рвали зеленые островки, подплывая снизу.

В воду посыпался желтый цветочный сор: отец Демьян разделывал одуванчик.

— А вы что, — Лука смотрел на неширокую кровать, аккуратно застеленную, — здесь и живете?

— Прямо здесь, — священник уверенно улыбнулся, подступил к иконам и стал рассказывать той же скороговоркой: — Эту лампаду наш мастер сделал. Из отлетевшего винта. На пороге на камни наскочили. Еле выбрались… Звонил я твоим, — опять резко сменил тему. — Для его, говорю, спасения лучше места не найдете. Да, здорово вы, видать, повздорили. Крепко они на тебя обижены. Может, наберешь им, а? — и выждал немного, сочувственным взглядом исследуя Луку. — Ну? Чего учудил? Не хочешь — не говори… — небрежно махнул рукой. — А ты хорошо читал сегодня! Вот тебе награда! — и протянул твердую шоколадную конфету в светло-зеленой обертке.

Лука услышал тонкий скрипучий писк, закрутил головой и подошел туда, откуда он доносился.

Крысята дружно припали к матери, ритмично подрагивая хвостиками и лапками.

4

Следующий день был похож на прежний, но от голода ломило виски, во рту появился злой медный привкус. Внутри живота то и дело гулко прокатывало. Он пересчитал деньги в кармане джинсов.

Во дворе отец Демьян в серой рясе с крестом и в сапогах внушал что-то полуголым строителям возле уже заведенной «газели».

— О, отец святый! — он бросил на Луку внимательный взгляд. — Все хорошо? Я это… в Нерчинск смотаюсь.

— Можно я с вами? — попросил Лука.

Священник наградил его удивленной улыбкой и открыл дверь:

— Залезай!

В дороге он рассказал, что едет в один из своих храмов пообщаться с болящей. Она слышит голоса, загуливает, чуть не зарезала мужа и отказалась от ребенка. Надо посмотреть ее и решить, что с ней делать. «Газель» подбросило несколько раз, и он заговорил про старинный город Нерчинск, про какого-то купца Бутина, которого разорили, про Чехова, казаков и китайцев — времена и имена мешались под дребезжание.

Машина затормозила возле каменного храма, высившегося за зеленым штакетником.

— Короче, та еще история! — увлеченно утвердил отец Демьян. — Вот тогда и записал: «На Нерче-реке все люди с голоду померли».

— Кто?

— Аввакум! — батюшка выскочил на улицу и открыл Луке дверь.

— С голоду? — переспросил Лука, но тот уже заходил за деревянную калитку между старинных белокаменных столбов к встречавшим его женщинам.

Обе были невысоки. Одна с натруженным оттенком глубоких морщин, как будто это мозоли. Другая — худая со спрятанным взглядом и равнодушным лицом. Лука попытался найти в ее лице признаки болезни, и ему показалось, что у нее порочно и диковато кривится рот.

— Отец Демьян! — окликнул он. — Я погуляю немного, ладно?

Священник на миг задумался и махнул своим серым крылом:

— Валяй! Но только не больше получаса.

Лука шел по неудобным холмистым улицам жаркого городка. С голоду померли, с голоду померли, померли с голоду… Он спешил, ощущая, что его покидают силы. Нельзя так мало и редко есть. Надо нормально… Надо наесться про запас. Тянулись старинные здания, частью еще белые, частью в распаде, с уродливо обнаженными кирпичами. Асфальт под ногами был расколот, зияя длинными углублениями. Там и тут лежали свежие и старые кучки конского дерьма, но коней он не видел, по улицам, поднимая пыль, изредка проносились машины. Каменные дома сменились деревянными, в наличниках, голубых и зеленых. Из-за некрашеного забора, оглашая всю улицу, ревел блатняк. Мужик возился там с разбитым «жигулем», Лука окликнул его и, пробиваясь сквозь песню, спросил, есть ли тут кафе. Он пошевелил усами и показал куда-то вверх по улице.

Лука пересекал пустырь мимо ветхого штабеля бревен, подернутого паутиной, на одном из которых было намалевано синими каракулями: «Я лох Миша». Исповедально… Он представил: человека окружили и заставили так написать.

В тени бледной пятиэтажки притулилось заведение с темными стеклами и вывеской «Русская душа». Дальше город кончался и нависали сопки. Лука вошел, переводя дыхание, наслаждаясь холодом кондиционеров, видом тяжелых пустых столов, бара с бутылками, телевизора у потолка, в котором блондинка в белом бикини завывала, что любовь спасет мир.

Он открыл папку меню и запрыгал пальцем по ламинированным названиям.

— Пожалуйста, побыстрее! — сложил руки в знак мольбы.

К чести заведения, официантка обслуживала споро, блюда на несвежей мрачной скатерти стали появляться одно за другим: овощной салат, щи с мясом, мясо по-русски (свинина, майонез, сырная шапка).

Все было необыкновенно вкусно. Лука жевал, блаженствуя от греха, смысл коего постигал только сейчас. Тайноядение… Наверное, бабушка заревновала бы к его аппетиту. Он выхлебал суп, едва не подавившись, и заставил себя жевать медленнее, поднимая глаза к телевизору. Он слышал от мамы: когда голодавшие набрасывались на еду, с ними случалось нечто ужасное — заворот кишок.

Он справился со всем, крикнул: «Посчитайте, пожалуйста!», подошел к бару, сунул руку в карман, проверяя деньги, и вляпался. Извлек бесформенную оберт­ку в расплывшемся шоколаде, и обнаружил, что коричневое пятно проступает сквозь джинсы. Награда от батюшки. Лука так отупел от голода, что позабыл про конфету. Он бросился в коридор, сжимая обертку липкими пальцами, ив поисках туалета свернул туда, где стоял звон и стук: здесь мыли посуду и что-то нарезали…

Это была кухня, и, как в дурном сне, он озирал помещение в темном кафеле, которое будто и не покидал, пока не увидел муху, потирающую лапками, верхом на сиреневатом салате, вспомнил отца Авеля — и чуть не стошнило.

Наконец, Лука нашел туалет и принялся отмывать джинсы и вывернутый карман, очищать испачканные купюры бумагой, размазывая по ним сладкую жижицу. В зеркале у него были узкие глаза, жесткий взгляд кочевника. Почти местный.

Лука выложил на барную стойку противные промокшие купюры, которые не смутили девушку. Денег хватило впритык.

Он пересек холмы города и добежал обратно до церкви, готовя легенду о том, как его увлекла старинная архитектура.

Отец Демьян сидел в машине и что-то читал.

— А, уже… — с неохотой оторвался от старой потрепанной книжки и туманно посмотрел поверх нацепленных очков. Лука увидел название — это был «Таинственный остров» Жюль Верна.

Священник резко рулил одной рукой, поворачивая с улочки на улочку, а другую запускал себе в бороду, словно выискивая там волшебный волосок.

— Нет, не взял я ее, — сказал он, когда выбрались на трассу. — У нас мужики молодые. Мало ли чё…

— Болящая? — уточнил Лука с апломбом поповича.

— К шаману ходила! — и он возмущенно продолжил: — Дошаманилась! Сначала к шаману ходят, а потом черти к ним.

— Такая может и с собой покончить, — рассудительно поддержал Лука и понял, что сказалось само.

5

Дома в холодильнике лежала новая палка колбасы: кроме тайноядения, есть еще тайнокормление.

Лука запер окна и дверь, оглушил некоторых мух свитером, и, стараясь презрительно не замечать оставшихся, разделся, залез в кровать и стал записывать в дневник сегодняшний день. Он начал с фразы, которую держал в голове, дабы не забыть: «На Нерче-реке все люди с голоду померли». Нарисовал большую бороду-облако.

В стекло поскреблись. Отдернув занавеску, он разглядел угловатое лицо Христины, показавшееся прелестным из-за темени и отраженного света. Он открыл окошко и увидел, что она смутилась его наготе, хотя показался не целиком.

— Вы на правило идете?

— Мы на ты, — напомнил Лука, слегка наглея и замечая, что она заплела волосы в крепкую косу. — Не, я не хочу.

Она ушла, а он стал переживать, хорошо ли, что отказался. Кому и что он доказывает? Но лучше так. И в церковь он ходить не будет. Наверняка папа звонит отцу Демьяну, спрашивает… Может, каждый вечер. Еще не хватало, чтоб тот расписывал, какой Лука набожный. Пусть знает… Лука не молится. Вот до чего его довели.

Эти мысли продолжились во сне. Он оказался на даче за обеденным столом, где-то с краю присутствовала мама, а отец сидел напротив и был благожелателен, потому что Лука ему подыгрывал. Они ели щи с мясом и сметаной. Почему-то этот суп и был их верой. Отец говорил, как все важно — догматы, таинства, воскресение, вознесение, второе пришествие — и почему-то то, что он перечислял, составляло суп, поедая который Лука вдруг содрогнулся от понимания, насколько это абсурдно, это поклонение вареной капусте, кусочку говядины, тающей сметане.

— Да ты пойми, — сказал он, наклоняясь к отцу и переходя на крик. — Я неверующий! Я не верю в него!

Отец ожидаемо обозлился, Лука испугался и стал виновато петлять: у любого человека слабая вера, я только это имел в виду, и проснулся с колотящимся сердцем в глухой темноте.

Он заснул снова, и ему снился патриарх в полном облачении, говоривший с ним ласково, но хитро, внимательно глядя в глаза. Он спрашивал: правда ли, что Лука перешел в магометанство, он так выразился, и Лука удивленно опроверг.

Бредовые сны — проснувшись, он записал их в золотистом полумраке, стараясь не упустить свежие впечатления, а записав, со всей силы прихлопнул тетрадью муху на стене. Она упала на одеяло, и он убедился, что удар был смертельным.

В тот день Лука подошел к работнику Ивану. В грязной рубахе навыпуск он колдовал над облезлой дворовой ванной. Чувствуя, что хоть что-то должен подворью, Лука вместо приветствия спросил:

— Помочь, может? — и увидел, что тот рассыпает из ведра цемент поверх лежащего ровно песка.

Иван с непониманием взглянул на него, не разгибаясь.

— Помочь, конечно! — послышался голос отца Демьяна, который выскочил на свое крыльцо, как если бы до этого сидел в засаде. — Иди сюда, держи грабарку! — показал на лопату, приставленную к стене. — Михалыч, слышь, пусть тоже мешает!

Лопата была с крепкой молодой рукоятью, которая пахла деревом.

Минуту спустя Лука на другом конце ванны смешивал цемент и песок: поддевал и переворачивал, а после размазывал сухой кашей, пытаясь в каждом движении подражать этому человеку, но получалась лишь глупая пародия. Они вывалили из ведер защелкавший щебень, и опять все перемешали, поднимая густую пыль и сталкиваясь лопатами. Лука не поспевал за премудростью Ивана: тот сначала сгреб все в кучу, затем разгреб, оголив посередине. Далее медленно и важно вылил туда воду и стал сноровисто осыпать края получившегося горного озера, превращая его в вязкое болото.

— Еще ливани…

Лука опрокинул остатки воды.

Потом они переворачивали и мешали бетон, и Луке было приятно, что он только что первый раз оказался участником такого таинственного превращения.

Из ванны, черпая лопатами, переложили бетон в тачку, и Лука чувствовал себя настоящим рабочим. Иван докатил тачку до канавы, где, сильно ее наклонив, опрокинули вместе и выскребли остатки.

Подоспел Саша, и, будто хулиганя, они принялись кидать в эту сырую массу прутья арматуры и битые кирпичи.

— А что мы делаем? — вдруг спросил Лука.

Саша прыснул, зато Иван смотрел серьезно, как на напарника:

— Как что, фундамент для часовни.

За их трудами молчаливо наблюдал лысый очкастый мужчина, которого Лука уже видел. Наискось, через двор к ним стремительно приблизился отец Демьян и весело представил мужчину.

Его звали Вадим, он жил неподалеку, в Шилке, раньше был заместителем мэра, а теперь помогал на подворье, планировал и контролировал стройку, и с храмами по всему краю тоже помогал: что-нибудь залатать, восстановить, водрузить крест или колокол. Отец Демьян говорил это, пока тот смотрел на свои ботинки, мелко потея и смущенно поигрывая желваками. Архитектор, так прозвал его Лука, чем-то походил набогомола, и подумалось, что хорошо бы не забыть и записать это сравнение в тетрадь. Он как будто находился в загадочной зависимости от пастыря, который излагал все легко, как анекдот:

— Подставили бедолагу, с работы вышибли, но ничего, мы подобрали…

Говоря так, батюшка сандалией толкал камешки к деревянному краю, и они падали в серое желе.

Лука с тревогой ждал своего представления, но отец Демьян отделался взмахом ладони:

— А про нашего мальчика я тебе говорил.

Архитектор, чей голос был негромок, сказал, что у него сын учится на филолога в Новосибирске, недавно гостил здесь:

— Ты ведь тоже по этой части?

— Ага, — сказал Лука.

Он уже признался отцу Демьяну, что не поступил на филфак и попробует в следующем году.

— Филолух царя небесного, — священник вскинул светящиеся смехом глаза: — Идем, есть одна темка.

Лука послушно последовал.

Отец Демьян провел его в небольшую светлую комнату с белыми обоями, клеенчатым столом у широкого окна, и иконным календарем на стене. На столе стоял стеклянный кувшин с водой. Лука не отказался, выпил из стакана. Батюшка открыл шкафчик, достал пиалу, полную прозрачного меда, вазочку грецких орехов, и голубой мешочек, который помял, извлекая скрежет, развязал, раскрыл и высыпал горку сухарей.

— Освященные. На могилке старицы Феофании.

Почему-то знакомая церковная связь еды и смерти на этот раз не вызвала у Луки брезгливости, он сжал сухарики в кулаке и с наслаждением захрустел.

— Ты чё ничего не ешь? — вопрос отца Демьяна диссонировал с тем, что Лука прямо сейчас делал.

— В смысле?

— Ты знаешь, про что я, — и Лука действительно понял, о чем он. — Короче, отец постник… Мне тебя еще живым в Москву посылать.

Лука видел, что священник ждет, терпеливо, но требовательно, и, набравшись смелости, тихо, как на исповеди, сказал одно слово.

Отец Демьян откинулся на спинку стула и удивленно переспросил.

— Ой, ну ты как с другой планеты, — включил свою бодрую скороговорку. — Какое ж лето в деревне без мух? Все мы твари Божьи: и таракан, и муравей, и мухи несчастные…

Макнул сухарик в мед и отправил в бороду. За этим последовал орех, который он также искупал в меду. Лука решил поступать по его примеру.

— Вам-то хорошо, — не выдержал он, — у вас их тут нет.

— Они везде тут… Еще и кусачие бывают! Пауты! Слыхал про таких? Слепни! В детстве оторвешь задницу и высасываешь сладость. Жутко, конечно, звучит! — он засмеялся.

Лука чуть не подавился, а лицо священника сделалось озорным, будто у него родилась какая-то новая хохма. Мгновенье подумав, он не произнес ее и погруст­нел. Вздохнул и мягко хлопнул в ладони:

— Смотри, ты не загоняйся. А то придется писать житие «Лука, от мух умученный». Короче, вообще не вопрос, всех изведем до единой! Если что, можешь кушать у меня…

В коридоре своей зимней конюшни он подвел его к полкам с книгами в затертых переплетах.

В основном это была фантастика — Брэдбери, Жюль Верн, Иван Ефремов. Здесь же стояли книги Толкина и Льюиса. Было и несколько старых, еще советских журналов «Наука и жизнь» и «Техника — молодежи».

— Извини, запасы скромные. Но может, чего и найдешь.

— Это ваши?

— Все мои. С детства — мечтатель…

Пока Лука перебирал книги, некоторые из которых почти рассыпались, и решил взять кирпич «Властелина колец» в обложке поновее, отец Демьян удалился вглубь сумрачного помещения и вернулся с баллончиком дихлофоса. Баллончик был старый, но все равно яркий, красно-желтый.

Лука принялся за дело. Он ворвался к себе сквозь сонное жужжание, как ангел возмездия, и начал брызгать яд во все стороны, не заботясь о дозировке. Пускай отравится, но всех их убьет. Он направлял струю на потолок, где мух темнело всего больше, как семечек подсолнуха, на пол, по которому ползли упавшие и отравленные. Мухи озверели, разжужжались, стали носиться туда-сюда… Одна, павшая, внезапно взяв высокую ноту тревоги, взмыла и стукнулась о потолок. Другая вязала крючком возле самого пола, балансируя между слоями яда. Наполнив им комнату до краев, Лука одурело покинул ее и плотно закрыл дверь. Вышел на крыльцо, глубоко втягивая воздух. Наглая тварь зудела, забившись ему в ухо. Обморочные мушки мельтешили перед глазами.

Отдышавшись, он занялся кухней, залитой оранжевым светом позднего солн­ца. Мухи носились от холодильника к раковине. Их агония превратилась в танец теней, которые они отбрасывали в своих метаниях. Его мучительницы стали жертвами… Лука отогнал эту мысль, увлеченный одним — поскорей бы их всех прикончить.

Он закрыл дом и, зайдя за него, столкнулся с Христиной.

— Пошли лошадей встречать, — она дернула головой, отбрасывая прядь с лица.

Когда они проходили мимо ванны, где теперь замешивал раствор Саша, тот проводил их странным взглядом. Лука оглянулся, и, встретившись с ним глазами, почему-то почувствовал неловкость. Христина объяснила: к вечеру лошади сами подтягиваются к дому, поскольку знают, что им насыпан овес. И правда, они уже толпились поблизости, понурые, с усталыми головами, подвигаясь все ближе, но как бы нехотя, лениво, каждая сама по себе… В табуне выделялся рослый черный жеребец, тот самый Кодар, который испачкал Луку в реке. Овчарка бегала вокруг, опасно дыша, лошади косились на нее и шли все плотнее.

Христина вдруг закричала, захлопала в ладоши и резко засвистела. Он залюбовался: грудь ее вздымалась под тельняшкой, вдоль спины чернела длинная литая коса. Лошади застучали копытами, и, толкаясь, побежали во двор. Одна из них издала боевое ржание.

Христина вспомнила, что батюшка велел его кормить, и отвела в ту же светлую комнату.

Она разогрела и наложила гречневой рассыпчатой каши, уже перемешанной с говяжьей тушенкой, шмякнула в эту плошку пюре, выложила на отдельной тарелочке малосольный пупырчатый огурчик, под конец напоила травяным чаем.

Вернувшись к себе, Лука прошел по темным трупикам до кровати. Сладковато воняло ядом, зато было тихо. Он открыл окно, достал тетрадь и принялся водить ручкой. Он сам не знал, с чего начать, и, как заправский романист, стал записывать имена волнующих его героев, обводя каждое рамочкой. Первой почему-то написалась Леся, хотя он думал о ней редко. Он чувствовал непонятную смутную вину перед ее призраком. Домашних он записал по отдельности. Четыре буквы «Папа» — приподняв бровь и невесело вздохнув. «Мама», «Бабушка», «Тим» — опустив губы вниз. Добавил последней Чичу и легко усмехнулся. По ней он определенно скучал. А по остальным? При мысли о них он сразу вспоминал удар по лицу и ощущал на расстоянии, как отец дышит гневом.

За эти дни он не раз представлял покинутый дом, но всегда обида повисала тяжелым замком на двери, и он поворачивал вспять.

Видимо, они не сказали отцу Демьяну, что он наделал. Может, простили? Вряд ли. Если он приедет, покоя точно не дадут. Он-то им ничего не простил и ни в чем не верит. Особенно ему, папе. Лука начал писать имя «Авель», но после первой буквы передумал, из суеверного страха. Чтоб не приманивать.

Лука записывал сегодняшний день мелким насекомьим почерком, который разобрать мог только сам, как бы таясь от возможного читателя.

Теперь он вполне чувствовал то, что безотчетно знал всегда: писать стыдно. Стыдно писать о себе и о том, что для тебя важно. Как будто исповедь. Наверное, поэтому так сложно.

Однажды он ехал в метро рядом с женщиной, у которой был лихорадочный блеск глаз и нездоровый румянец. Когда поезд вырывался из тоннеля на поверхность, она зорко смотрела за окно и начинала что-то строчить у себя в блокноте. Лука смотрел на нее украдкой и испытывал ужасный стыд за нее. Не дай Бог, стихи. Он мысленно умолял ее прекратить, торопил приближение своей станции.

Сейчас, начиная новый дневник, он видел, что язык наблюдений за собой и за жизнью становится легче и прозрачнее, чем раньше, почти без метафор и цветастостей. Прежний дневник Луки был полон московской горячки, а в этой части судьбы словно бы сама здешняя природа поменяла ему стиль.

Он сунул тетрадку за кровать, погасил свет и автоматически стал креститься и шептать «До воскреснет Бог…». Эта молитва отгоняет всякую нечисть. Прервал себя на половине, вспомнив, что больше не молится. Потом подумал, а нет ли тут кощунства. И все же — дочитал.

6

Наутро болела голова, это было дихлофосное похмелье. Лука приоткрыл глаз: рядом на подушке лежала муха. Недвижимая. Он скривил угол рта и подул, надеясь, что она свалится. Муха зашевелилась, словно он ее воскресил.

Лука рывком сел в кровати, озирая вчерашнее поле боя. Одни оставались мертвы, другие вяло ползали, третьи уже летали, часто садясь то туда, то сюда, видимо, набираясь сил.

Хлопнула дверь, в комнату заглянул отец Демьян, серый подрясник, уверенная улыбка. От него Лука узнал, что уже полдень, он успел отслужить литургию и вернулся — видимо, яд способствовал спячке.

— Что, все никак? — оценил он обстановку. — Заманали тя, бессовестные. Всех добьем! В баню идем сегодня?

Лука согласился и тут же получил угрозу:

— Готовься. Баня с крапивой.

Отец Демьян рассказал, что признает только баню с крапивой, причем не простой, а цыганской, мощной и жгучей, которая растет здесь, у нее не колючки — шипы. Под Москвой один священник пытался устроить что-то подобное, но крапива у вас не то, что наша, сразу вареной стала, даже не чувствуется.

— А цыганская? — спросил Лука.

— Огонь! — отец Демьян многообещающе показал большой палец.

У него все так парятся. Он детей всю жизнь парил крапивой, они у него ничем не болели. Школа болеет, карантин, а они нет — благодаря крапиве. И внуки теперь тоже… Если крапива в комбикорме — у курицы желток оранжевый, у свиньи нет глистов. Раньше из крапивы носили одежду, белую, ничем не порвешь, поглощала все запахи, в лесу тебя ни один зверь не учухает.

День прошел под знаком неотвратимой бани. Лука готовился к ней, как к прыжку с парашютом. Остальные терпят и как-то живы, даже малые дети. Нельзя показать себя трусом.

За обедом, доскребая суп (Христина принесла рассольник с перловкой), он поймал себя на том, что безразлично смотрит на муху, которая плотненьким хоботком обрабатывает внутренний склон тарелки. Наверное, по отдельности с ними даже можно мириться.

Он снова вспрыснул тварей и читал Толкина в обложке со страшным кинош­ным всадником, поневоле вспоминая фильм «Хоббит», который смотрел с Егором. Егор… Друг когда-то, а теперь кто-то бесконечно далекий. Чтение увлекло и отвлекло, и он провалялся с книгой до вечера.

Отец Демьян зашел за ним и повел, уже готовый к бане, в длинной коричневой простыне, с распущенными седыми волосами по плечам. На ногах у него темнели галоши, в которых хлюпала вода:

— Залил кипятка, отмокают ногти…

Лука не очень понял, что это значит, но уточнять не стал.

Баня оказалась скромной деревянной пристройкой к длинному зданию конюшни. Священник объяснил, что эта — временная, соорудили по-быстрому, прежняя была большая, но сгорела. Лука не любил и не знал баню, однажды в детстве на даче у соседей сунулся и сразу выскочил, но сейчас старался держаться бесстрашно.

Отец Демьян толкнул дверь, пропуская его в тесный жаркий предбанник с деревянными стенами. У окна стоял небольшой стол со стеклянным чайником и чашками, над дверью висели сухие веники. Это и есть крапива? Вроде не она…

— Давай, разоблачайся, — отец Демьян показал глазами на скамью, где ворохом лежала одежда.

Лука не понимал, до какой степени разоблачиться, но подглядел у священника под туникой черные старомодные трусы и тоже остался в трусах, завернувшись в голубую простыню.

Отец Демьян надел шерстяной шлем из темного войлока, сделавший его похожим на древнего инока-воина. Другой шлем, посветлее, нахлобучил на голову Луке.

Он потянул его за руку и надавил плечом на следующую дверь, за которой их облепило горячее марево.

— Ну что, отцы святые, держитесь?

Отцы святые сидели на нижней лавке на расстеленных полотенцах — Лука узнал немолодого Ивана и молодого Сашу. Его неприятно поразило, что оба полностью голые, причем смуглый молодец держал ноги нагло разведенными, с темным колтуном между ними. Батюшка совлек простыню и полез на верхнюю полку, показывая спину в клоках седины.

Лука сел на простыню с краю лавки и прикрыл лицо руками, так пекло.

— Малой, подбавь-ка, — попросил отец Демьян расслабленным голосом.

Лука с неприязнью сквозь пальцы проследил за тем, как Саша, сразу усекший, что команда ему, подошел к печке, заглянул в чан, лениво зачерпнул ковшом. Из угла, куда он плеснул, с шипением исторглась гуща пара, заспешившая во все стороны, и Лука зажмурился под сомкнутыми ладонями.

Стремительно накалялся крестик, словно желая отпечататься клеймом, Лука взял его пальцами и обдул, цепочка стекала по коже тонким огнем. «Сними! Сорви!» — внушал наползавший пар, как бес из родительских историй. Лука стал незаметно смачивать крестик слюной.

Саша вернулся на место, и Лука примирительно повернулся к нему:

— Сколько тебе лет?

Тот помедлил и спросил дерзко:

— А тебе?

— Скоро восемнадцать.

— Щенок, — он хлопнул Луку ладонью по колену.

Сильный звонкий удар.

Лука замер, потрясенный хамством, и не нашелся, что делать, говорить уже не хотелось, от каждого вдоха слипались ноздри.

Эти двое что-то буркнули друг другу, вскочили, выскользнули из парной, и через несколько мгновений донесся их общий вопль и плеск опрокидываемой воды.

— Ты как там? — свесился отец Демьян.

— Отлично, — выдавил Лука.

Он решил держаться во что бы то ни стало и не уходить первым. Но крест все-таки снял и, свернув цепочку змейкой, положил рядом на лавку.

Когда наконец они выбрались из пара, Иван и Саша сидели за столом, в простынях, завязанных на поясе. Лука бросил крестик на узкий подоконник и только теперь увидел, что у отца Демьяна деревянный крест на шнурке, и такие же, деревянные, только поменьше, у этих двоих.

Отец Демьян потянул Луку за собой, они вышли из бани: на бетонном полу, в полумгле, в свете голой лампочки их дожидались ведра с водой.

— На грудь! На голову пока не надо! — скомандовал отец Демьян, высоко поднял ведро и плеснул на себя.

Лука постарался сделать, как и он, окатился ледяной волной, взвыл и заплясал на месте.

— Наполняй!

Лука послушался, повернул вентиль на трубе и стал из шланга лить новую воду в опустошенные ведра.

Отец Демьян присвистнул и шагнул в сторону, во тьму, к коренастой фигуре очередного трудника, который протягивал ему что-то, что показалось Луке саженцами кустов. Лука засмотрелся, вода переполнила ведро и стала проливаться на пол.

— Цыганочка! — отец Демьян развеселился.

Он добыл откуда-то из тьмы белые рукавицы и теперь, седобородый и красномордый, шмыгая распухшим носом, словно Дед Мороз — елочку, внес эти длинные зеленые стебли в предбанник.

— Давай ты первый! — замах на Сашу.

Крапива была матерая, с острыми бледными колючками, напоминавшими рыбьи кости, и зубчатыми большими листьями.

Саша последовал в парную с непроницаемым лицом. Лука прильнул к двери и прислушался. Толком он ничего не услышал, лишь глухое бормотание священника.

— Боишься? — догадался Иван, поднося чашку к губам. — Не бойся, — и поделился задумчиво: — Зимой тут хорошо, в снег прыгаем…

В этом было как бы заманивание: дожить с ними до снега.

Саша вылетел из парной и пробежал на выход.

— Лука! — позвал отец Демьян.

Лука вошел в пар, озираясь, пытаясь разглядеть растительные орудия пытки. Он залез на верхнюю полку, мокрую от предшественника, лег на живот, вытянул руки вдоль тела, закрыл глаза.

Ожидание пытки оказалось страшнее нее.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… — банщик стал продвигаться по его ногам, а затем спине, кропя мгновенными жалящими касаниями. — Аминь!

Лука перевернулся, и те же уколы под те же слова воздушно и жгуче покрыли ему колени, живот и грудь.

Изначальные ожоги были, пожалуй, терпимы, но боль разгоралась в других, уже помеченных местах.

Все длилось недолго, и когда кончилось, он выскочил на улицу и облился спереди и сзади — на каждую сторону по полведра. Холод воды облегчил боль, но совсем ненадолго. Лука встал под свет лампочки, рассматривая свое тело, усеянное зернистой розовой сыпью. Эти бугорки горели и чесались, и от зуда и странной обиды он почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы.

Лука вернулся в предбанник. Саша сидел за столом в одиночестве, весь в волдырях, смотреть на которые было противно, если бы не такие же на себе самом.

Потом он и Иван свалили, отец Демьян попарил себя, покряхтел за дверью, позвал Луку и отхлестал березовым веником поверх ноющей крапивницы: было болезненно и одновременно приятно. Потом Лука обеими руками направлял на отца Демьяна дрожащий от напора воды шланг, и тот, нагнувшись, намыливал свою бороду, которая от пены увеличилась вдвое. Потом сидели в простынях за столом, отец Демьян сетовал, что куда-то дел резинку для волос, угощал терпким иван-чаем и отсекал натянутой леской ровные кусочки халвы. Лука сквозь болезненный озноб благодарил его за новый опыт и, в сущности, был честен.

— У нас тут сухой закон. Ни пива, ни вина… — повествовал отец Демьян мягким голосом. — Моя бабушка всегда говорила: «Где пьют, там пьяницам приют». Она, кстати, крапивку уважала… — Наклонился через стол: — А ты со своей поговорить не хочешь?

— С кем? — спросил Лука.

— С бабушкой.

Лука чуть не сказал: «Хочу», но, задумавшись, несколько раз покачал головой.

7

Он старался помогать, чем мог, пусть и понемногу: выгонял и загонял лошадей с Христиной, вилами растаскивал сено по кормушкам, снова мешал бетон и заливал в опалубку, набирался умения колоть дрова, даже учился у Ивана затачивать серую косу, скобля бруском до визга.

Несколько раз поповны забрали и постирали его одежду.

В начале августа отец Демьян объявил, что поедет с гуманитаркой в дальний район:

— Там река разлилась, мост снесло, они вторую неделю сидят отрезанные.

«Газель» неслась в пыли вслед за «нивой» архитектора среди волнистых, тронутых увяданием холмов.

— Нам дорогу подметают, — засмеялся отец Демьян.

Крутя баранку, он рассказывал о каждом склоне и каждой деревеньке убежденным тоном экскурсовода. Мухи болтались в воздухе и немолчно звучали, как маленькие погремушки.Саша сидел позади возле Христины и что-то ей смешливо шептал, Лука с тайным удовольствием отметил, что она ему почти не отвечает.

Белокаменный силуэт вынырнул между холмами, и отец Демьян сообщил, что это церковь Богородицы Спорительницы хлебов: все посохло, нынче некось, только вокруг храма густые сочные травы.

Через некоторое время он показал дом на пригорке, в нем жил правильный отец Валерий, который говорил местным: в воскресенье в храм ходите, но они, ясное дело, ленились. В ночь на воскресенье ударил град, у священника всего две дырки в капусте, а остальным урожай побило.

Лука напрягся, думая, что это градина в его огород, и с усиленной иронией спросил:

— И как, стали ходить?

— Ага, конечно! — отец Демьян махнул руками, отпустив руль. — Им хоть огонь с небес, все пофиг.

А вот здесь прошлой весной на дорогу выскочила кабарга, прям под колеса, Господь в последний момент отвел.

— Кто?

— Зубы торчат, как у вампира, — стала описывать Христина, будто желая развлечь Луку. — Прыгает, как кенгуру.

— Козлина безрогая, — грубо оборвал Саша.

— Типа того, — согласился отец Демьян, смеясь.

Проехали мимо слоистых скал и запертого между ними озера, неподвижно отражавшего небо, отец Демьян сказал, что глубины никто не знает, тут добывали молибденовую руду, теперь страшная радиация:

— Кто хочет монашества, может купаться.

А вон на том поле была большая битва, гунны своих бросили, трупы года три лежали, гнили, поэтому Умыкэй с тунгусского — гнилая яма… Лука в который раз поразился, что он говорит о неведомых временах, как о вчерашнем дне.

Так они мчали часа два и поравнялись с рекой, вдоль которой тянулись полосы воды, длинные мазки голубого на зеленом. Отец Демьян разъяснил, что это следы большого разлива. Дожди накрыли Монголию, переполнили там реку, и наводнение дошло сюда.

Остановились на покатом берегу, заросшем осокой. Первое, что увидел Лука, — два голых по пояс, в спортивных штанах, мужика, склонившихся над чем-то. Из машины архитектора выскочили мальчики, белобрысый и темный, и бросились туда вприпрыжку.

— Змея! — раздался ликующий голос. — Гадюка!

Отец Демьян с большим крестом, серебрившимся на черном подряснике, приблизился к реке легкой походкой. Лука поспешал следом. Это была пятнистая желтоватая змея. Вероятно, она почуяла угрозу и оттого, стремительно извиваясь по мелким камешкам, ввинтилась в воду. Это была не совсем змея — змейка, что придавало ей еще большую юркость. Лука смотрел на нее с омерзением, подмечая, что туловище ее шире, чем приплюснутая головка.

— Она щас уплывет, Сань, ну чё ты, — укоризненно бросил отец Демьян.

Он поднял с земли широкую ветку акации, словно заранее подложенную, и стал заметать змею обратно на сушу. Он вымел гадюку наперекор всем ее узорчатым телодвижениям и, опустившись на корточки, придавил ветвью с помощью одной левой. Правую руку запустил в длинные листья, пару раз мелко отдернулся, и вдруг с хирургической точностью прихватил… Неужели?.. Луке показалось: змея должна его ужалить, но отец Демьян знал, что делал.

Разгибаясь и вставая, он держал ее, захватив пальцами пониже головы.

С белой бородой, просвеченной солнцем, в черном одеянии, с гадюкой в голой руке, которая рисовала в воздухе вопросительные знаки, он стоял над рекой, как библейский пророк:

— Дай бутылку!

Пока архитектор выливал воду из пластиковой бутылки, отец Демьян говорил в гадючью головку, как в микрофончик:

— Все, поедешь к нам в зоопарк. У нас недавно полоз сбежал, некем заместить… — он принял бутылку, вставил змеиную головку в горлышко, змея вплелась внутрь, затолкнул ее капризный хвост и закрутил синюю крышку. — Дырку сделайте!

Один из мужиков вздохнул: этими гадюками здесь под горой все кишит. И тут же мальчишки, как оказалось, уже раздевшиеся, с хохотом побежали в воду с того же места, где пыталась ускользнуть змея. Они быстро ушли на глубину и заработали руками, топя друг друга, — белая голова того самого Серафима и темная мальчика помладше, которого видел в первый день в трапезной храма. Лука смотрел с ужасом на них и в мутную змеиную воду, но никто не обеспокоился.

Среди зарослей блестел металлический крест из сваренных труб. Лука спросил, не в память ли о ком-нибудь ужаленном, но мужик опроверг: парень влетел на машине в яму и сломал шею.

Река текла быстро, морщинистым потоком, доказывая, что монгольский водный набег все еще продолжается. Там и тут из воды торчали кусты, и Лука догадался, что в нормальном состоянии река должна быть уже.

Саша расчехлил и принялся накачивать лодку. Под гудение электронасоса мужчины и вылезшие мальчики занялись мотором, который потащили из «нивы». Лука подскочил к ним и пристроился с краю, сумев разделить хоть малую, но все-таки тяжесть общей ноши.

Когда лодка была надута, ее спихнули в воду, отец Демьян запрыгнул, и она с тарахтением двинула наперерез реке.

— А мы? — растерянно спросил Лука.

— Пробует, — односложно сказала Христина, неотрывно глядевшая батюшке вслед.

Мотор замолчал, зарычал вновь, проработал с полминуты и окончательно заглох. Лука увидел, как лодку сносит течением за пышные кусты, а отец Демьян, схватив весла, гребет изо всех сил. Лодка исчезла, и стало тихо.

— Деда! — закричал темноволосый мальчик.

— Ау-у! — донесся ответный клич.

Двое мужиков разделись до одинаковых черных длинных трусов, вошли в воду, погрузились по шеи и скрылись за кустом. Вскоре они выползли обратно, пятясь и вытягивая рывками веревку, пока из-за зеленой кулисы не показалась лодка с отцом Демьяном, который улыбался благодушно и важно. Мальчик, забежав в воду, мочил ветку и радостно брызгал им навстречу.

— Вася, ну ты хулиган, весь в меня! — засмеялся отец Демьян.

Лука, уже знавший кое-что об этом семействе, подумал: а ведь это приемный сын его приемной дочери…

Отец Демьян причалил, выбрался и стал говорить, что течение сильное, но надо рискнуть.

— И как ты доберешься? — несколько бесцеремонно спросил архитектор.

— Твоими молитвами!

В лодку загрузили пару больших мешков, сквозь холщу которых выступали кирпичи хлеба. Отец Демьян скомандовал Луке и Христине садиться с ним, но прежде взять в машине жилеты. Христина открыла «газель» и привычно, с костяным стуком защелкнула на себе этот оранжевый наряд. Лука снял и забросил на сиденье майку — из-за жары, ну и на случай бедствия, чтобы не мешала в воде — и надел жилет на голый торс.

Лука поглядел на отца Демьяна и хотел задать вопрос, но тот опередил, словно прочитав его мысль:

— Вот мой спасжилет, — одернул на себе подрясник, рванул за шнур, и светло-серая лодка вонзилась в воду.

Прошли между кустами и побежали, вода стала сильнее и глубже, а тарахтение мотора показалось Луке захлебывающимся, вот-вот оборвется. «Только бы не… Только бы…» — он боялся додумывать. Отец Демьян сидел на носу, и ветер задувал ему бороду на лицо, и, когда он оборачивался, видны были лишь горящие глаза, как будто он поднял шарф в мороз. Лука и Христина сидели посредине по бортам лодки. Лодку боднуло под днищем и приподняло.

— Порог, — громко утешила Христина сквозь ветер.

Напор воды слабел, промелькнули ржавые сваи снесенного моста и кусты шиповника с различимыми фонариками плодов, лодка уперлась в сырую глинистую землю, где ее схватили несколько пожилых мужиков в камуфляжных кепках.

Христина вылезла первой и протянула руку.

Лука помедлил, изучая недоуменным взглядом ее зависшую ладонь, и спрыгнул.

Отец Демьян поднял мешки, передал на берег, врубил мотор и понесся на ту сторону.

Лука с самого начала поездки думал: так ли уж они здесь нужны? Может, отец Демьян себя развлекает и заодно его? Не шоу ли — эта переправа через реку? И почему именно с хлебами, которые этой ночью на подворье испекли поповны? Но местные, заглядывая в мешок, разъяснили, что хлеба тут как раз и недостает. Консервы в магазине еще есть, есть колбаса, а хлеб закончился.

Над рекой зажужжал мотор возвращавшейся лодки, звук пресекся, пропал и возобновился. Отец Демьян причалил с Сашей, архитектором и мешком с почтой.

— А мальчики?.. — спросил Лука.

— Лягушата, — священник показал на другой берег, — там бултыхаются…

Луке подумалось, что это опрометчиво: оставлять лягушат гадюкам.

Все загрузились в душную темно-зеленую «буханку».

Лука отодвинул мутное окошко, расщелкнул на себе ремни, снял жилет и забросил на заднее сиденье. Он заметил глаза Христины, скользнувшие по его голому телу. Перехватил ее взгляд и растворил в своем, смущаясь и видя, что она тоже смущена и даже немного зарделась, хотя это могло быть и от жары. Около ушей у нее была россыпь мелких прыщиков, которые тоже чуть покра­снели, но это ей даже шло.

Высадились возле самодельной бревенчатой церкви с косой крышей и приделанным сверху большим золотым куполом. Отец Демьян, забросив хлебный мешок через плечо, двинулся к женщинам, встречавшим его на пороге. Лука задержался у машины, пропуская всех, упрямо думая о том, что не станет заходить внутрь.

Он и сам не понимал, что ему мешало, но лучше он побродит вокруг, может, заглянет в большое окно с белым наличником.

— Лука! — зычно позвал отец Демьян от самого храма.

Лука хлопнул по плечам, но священник явно недопонял, пришлось хлопать по груди, по животу, повернуться спиной, хлопнув по лопаткам.

— Чё ты?

— Я — голый! — не выдержав, закричал Лука.

— Ну и чё! Жилет одень!

«Одень… Олень…» — бормотал Лука, сдавливая себя ремнями. Он вошел в церковь, в которой было тесно от людей. Это были старухи, женщины, девочки, низкорослые, кривоватые, похожие на грибы, в ярких, с заграничными надписями одеждах, которые только подчеркивали их бедность. В основном их возраст был трудно определим из-за морщинистой желтизны.

Отец Демьян выбрал двоих, метнув капитанские взгляды и приказал:

— Раздавайте!

Ими стали Лука и Христина.

Мешки были развязаны и разверсты посреди храма. Двое поднимали хлеба и протягивали подходящим. Сначала те, что с детьми. Некоторые просили по несколько кирпичей. Меньше было черного, вернее, по цвету серого, он лежал на дне, и приходилось выгребать его, забивая ногти крошками. Лука потел и кланялся мешкам.

— Сами бы спекли, муки нет… — прошелестела женщина, русская кроткая азиатка.

Христина раздавала хорошо, ловко, спортивно, в темном румянце, с влажными черными прядками, что выбивались из-под накинутого белого платочка. Рядом с местными она смотрелась особенно выигрышно.

Хлеба хватило всем, а для остатков сразу же нашлись желающие. Когда закончили, до Луки донесся крепкий резвый топот. За окном, переливаясь блестящими мышцами, проскакал черный жеребец. Там же в окне в синеющих водах разлива купались коровы и выступали на траву вальяжно, как индийские, поворачиваясь светлыми боками.

Что-то заставило Луку отвлечься, что-то беспокоящее. Саша стоял у подсвечника и мрачно смотрел в упор.

На обратном пути отец Демьян взялся первым делом переправить женщину, которую на другом берегу встречал муж. Чем-то она болела, сказали: вроде эпилепсия. Ее от лекарств отрезал потоп. Она с трудом, при помощи мужиков, забралась в лодку и сжалась там, бледная и немая, под жилетом, с осунувшимся потусторонним лицом. Лука смотрел, как движется лодка, вслушивался в удалявшееся гудение, и думал: а что, если их перевернет посреди реки, отца Демьяна в долгополом одеянии и эту окаменевшую? Как они поплывут?

Доставка больной совершилась благополучно, следующими были Христина и Саша, последними архитектор и Лука.

Он спрыгнул на землю и пошел, покачиваясь, довольный, что испытание позади и поучаствовал в настоящем деле.

Подошел к открытой «газели», снял жилет, заглянул в салон… На шею ему упало что-то холодное и мокрое, и раздался близкий смешок. Лука подумал: водоросль, инстинктивно схватился за эту липкость и обернулся: в руке у него был пятнистый хвост, перед ним отчаянно гримасничал Саша и напевал:

— Змея! Змея!

Лука сбросил гадюку через голову, задев себя по затылку и еле сдерживая вопль. Саша нагнулся, сцапал змейку из пыли и замахал ею резко и как-то бесстыже, норовя попасть головкой в лицо.

Лука попятился от него и сообразил, что гадюка мерт­вая.

— Ты охренел? — закричала подскочившая Христина.

Саша продолжал скалиться, но уже не весело, а зло.

— Ты что к нему лезешь?

— А тебе завидно?

— Кончай балаган! — раздался громкий голос отца Демьяна.

— Ссыкло! — Саша сплюнул и забросил змеиный труп далеко в заросли, к металлическому кресту.

— Да он у тебя китаец! — радостно перевел тему отец Демьян, подходя к открытому багажнику «нивы», где мокро желтел разрезанный архитектором арбуз с тоненькой корочкой, возле которого уже трепетали мальчики.

Лука украдкой потирал шею и нюхал пальцы.

В машине все сидели молча и порознь, а отец Демьян примиряюще сожалел, что дыра в бутылке не спасла гадюку от жары:

— Бедная, сподобилась мученичества.

Только мухи не унывали и, задорно дребезжа, готовились к возвращению на подворье.

8

Через несколько дней батюшка позвал на косьбу.

В тот рассветный час Лука едва не валился с ног. Перед глазами расплывались очертания холмов, людей и церкви, смутно белевшей из синего сумрака. Узкая и угловатая, она росла на небольшом возвышении, уступавшем окрестным холмам, у подножия которого раскинулось широкое поле. Но даже в сумраке видно было, что травы густы и высоки. Они темнели, словно вобрав и не выпуская из себя ночь. Отец Демьян опять с охотой объяснял: такими мощными их сделала Богоматерь, покровительница плодородия, в чью честь и названа эта церковь. Господь сподобил его, недостойного, быть тут настоятелем, но приезжает он, к сожалению, всего раз в год, потому как деревня вымерла.

Лука смотрел на храм Спорительницы хлебов и представлял подземные горячие нити, токи тайной силы, питавшие эти травы.

Христина в черной ветровке с надвинутым на лоб капюшоном вырвалась вперед, упругим шагом взошла на пригорок и, поместив косу под мышку, полоснула по лезвию припасенным наждачным камнем. Она будто рисовалась перед всеми: Лука знал, что косы и так заточены с вечера.

— Не, братцы, это кайф, — рассуждал отец Демьян, восходя к храму, на этот раз одетый по-мирски и, кажется, не ощущавший рассветной зяби, — как раньше всегда делали… И проще, и быстрее. А от электрической хрени руки потом трясутся.

Их было шестеро — еще Саша, Иван и белесый Серафимка, лихо сжимавший соразмерную ему небольшую косу, то и дело нетерпеливо замахиваясь на окрестные заросли. Отец Демьян гордился этой необычной детской литовочкой: подарок внуку на день ангела, сам смастерил. Лука про себя даже позавидовал мальчику, ему бы в детстве такую игрушку, сейчас бы уже косил лучше всех.

Очень скоро посветлело и стало теплеть. Батюшка выстроил их в ряд. Лука нажимал отточенным лезвием в землю, так, чтобы оно было как можно дальше от него. Отец Демьян подошел, движением тренера поправил его ладонь на ручке, мягкими толчками ноги выставил его ноги на ширину плеч, приблизил к нему косу и с сомнением прошептал:

— Смотри, не убейся.

Все принялись махать резко и беспрерывно, но продвигались понемногу, каждый расчищая полукруг перед собой, с шершавым шумом укладывая по краям маленькие травянистые гряды холмов. Роса обильно блестела, осыпалась, помогала, но быстро испарялась, а стебли под ней были суховатые, несговорчивые. Лука продвигался медленнее всех, снова и снова борясь с теми же местами, ударяя вскользь, будто клюшкой, но уже выдыхаясь, с потом, наползавшим на глаза. Несколько раз ему встретились зубцы злой крапивы и репейники. Кое-где он пробовал достать поглубже, но наткнулся на какие-то жесткие корни, коса отпружинила и чуть не попала по ноге.

Отец Демьян подходил ему помочь, твердо брал за руку и вел косой, нанося удар, отбирал и показывал, как надо, но потом отвязался. Луке было не очень приятно выглядеть нелепым, однако никто его не дразнил, а Саша даже не смотрел в его сторону, так что можно было догадаться: обидчику сделано внушение. Утреннее солнце жарило вовсю, трава медово благоухала, Лука чихнул, осторожно положил косу поверх тех жалких кучек, которые отвоевал, и стал наблюдать. Ему захотелось срочно сочинить какое-нибудь стихотворение, чтобы доказать себе, что он гораздо круче всех.

Вместо стихов он обдумывал прозу, образы для дневника, наблюдая за тем, как Христина в тельняшке и трениках сражается с травой, нагибаясь и колыхая грудью. Она делала рывки навстречу чему-то невидимому, что требовало от нее не останавливаться.

Вообще-то, Луке казалось, что после Леси ему вряд ли кто-то понравится, но уже некоторое время он с удивлением замечал, что ему интересна эта девушка.

Он прошел мимо, к деревцам и крестам заброшенного кладбища, как бы из любопытства, при этом украдкой, но внимательно разглядывая ее отчаянное влажное лицо. В том, как она двигалась и выглядела, как дышала, было что-то жуткое, гадкое и сладкое, как в тех неприличных роликах, которые он раньше смотрел в телефоне.

Не дойдя до крестов, он пошел обратно, поднялся к храму, где возле железной двери чернела сброшенная ветровка, по которой ползали муравьи. На миг он представил, как Христина сбрасывает с себя все остальное и, глядя с пригорка на ходившие ходуном спины, выделив ее фигуру, ощутил тяжесть вожделения.

У него оттопырились джинсы, и, переживая, что это как-то заметят, он скрылся за храм и присел на траву в тени.

Закрыл глаза, и память почти сразу своевольно перенесла его в московский заснеженный двор. Они тогда еще жили в другом районе, в квартире поменьше на втором этаже. Он стоит на деревянной горке, размазывая и счищая ледышкой надписи и рисунки на столбах и под крышей. Эта горка похожа на часовню, он мечтал бы водрузить крест и подвесить небольшой колокол. Двор сумеречен и пуст, варежка мокра и холодна. Здесь начертано много нехорошего, запретного, первобытного, что будоражит. Есть и просто сердечки и плюсики, однако, подумав, как поступил бы папа, он решает, что их тоже быть не должно. Темнота сгущается, но Лука знает все наизусть, ничто не достойно пощады. Он все убирает, превращает в цветные кляксы, чтобы не соблазняло других, малых сих… Он трет до онемения и боли в руке, и в это время под комбинезоном, внизу горячо наливается что-то неизведанное.

Вспыхивает окно на кухне, отдергивается занавеска, угадывается мамино беспокойное лицо. Мама, он знает, встает на стул, звякает форточка.

— Иду-у! — кричит он, опережая ее крик, и торопится почистить хоть немножко еще.

— Ты молоко будешь?

Христина стояла над ним, перетаптываясь, как лошадь, жуя кусок хлеба. С угла рта у нее тянулся белый потек.

— Попозже.

— Смотри, без тебя выпьют.

— А вы что, уже все?

— Перекур, — с иронией выговорила она, явно повторяя за батюшкой.

Лука поднялся и, прыгая взглядом с нее на себя и обратно, попробовал сравнить их рост: она, пожалуй, была его выше. Он спросил, сколько ей лет, ожидая подкола, но она ответила просто, и оказалась на два года старше. Цепляясь за эту волну откровенности, Лука стал спрашивать дальше, узнавая о ней, и она отвечала, не очень подробно, но понятно.

Она из Читы. Отец сидит.С детства она помнит дома постоянные драки. По ночам двери выламывал. Менты его возьмут, за два квартала отвезут и отпустят. Она боится, что он придет, хотя мама его и выписала. Мама простой кладовщик. Маме не нравится ее увлечение церковью, а имя Христина в честь прабабки, но не зря говорят, что имя — это судьба, вот и к Христу привело… Она рукопашник, карате, работала тренером, вожатой в лагерях. С батюшкой познакомились на конном крестном ходе, стала ему помогать и перебралась сюда, лошадей обожает с детства… Раньше батюшка звал рубиться, учить малышню, она хорошо шашкой владеет, но ей было некогда, а тут звонит: «Приезжай срочно, без тебя кони загнутся». Все бросила, и вот уже второй год здесь.

— И как, не скучно?

— Времени нет скучать, — она усмехнулась. — А ты? Тяжело тебе у нас?

Понимая, что сейчас надо тоже быть честным, он задумался и негромко сказал:

— По-разному.

— Батюшка говорил, ты до Нового года.

— Да? — удивился Лука. — Я и сам не знаю.

Он стал спрашивать ее о друзьях, оставшихся в Чите, и легко вывел на откровения о парне, с которым они встречались, и по тому, как она сказала это, предположил, что у них были отношения, но понял ее неточно, может, просто вместе гуляли… Она сказала, что он попал в больницу, как-то поменялся к ней, а потом она уехала, и больше не общаются.

— А Саша? — не утерпел Лука. — Твой жених?

На этот раз она ничего не сказала, но ему понравился ее покровительственный смех. В таком смехе была та же уверенная музыка, что и в ее голосе, которым она говорила странновато — наверное, что-то здешнее. Голос ее был жестяной, фразы звучали отрывисто, как бы с небольшим эхом. Она зачем-то заговорила о том, что никогда не была в Москве, да и не тянет, и, вероятно, следуя какой-то своей ассоциации, спросила:

— Ты стихов много знаешь?

— Стихов? — Лука опешил, но сразу нашелся:

               Никогда я не был на Босфоре,

               Ты меня не спрашивай о нем.

               Я в глазах твоих увидел море,

               Ярким полыхнувшее огнем —

он произнес это по памяти, чуть переделав, с неестественной игривостью, и взял ее за руку.

Рука его моментально вспотела. Христина не должна была это почувствовать, потому что у нее она тоже была потной. Он держал, поглаживал, и смотрел в сторону, осязая увлажненные мозоли, и вспоминал жесткую траву в росе.

Она пришла к нему в тот же вечер. Переодетая, в голубом сарафане, с ракеткой, которой похлопывала себя по колену.

Лука решил, что она предложит ему поиграть в бадминтон.

— Короче, классную вещь тебе достала, — и произнесла твердо: — Мух мочить.

— Мух? — встрепенулся он на заветный пароль.

— Надо, нет?

Лука неустанно морил мух, но они, хоть и редея, продолжали упорствовать. Вот и сейчас черный отряд позвякивал об оконное рыжее солнце.

Раздался острый щелчок, сверкнула микромолния, Христина стряхнула со струн несколько обугленных телец.

Очистив окно, она стала прохаживаться вдоль стен. Мухи пытались громоздиться на потолке, но она дотягивалась, махала, сгоняла их и жгла прямо в полете. Лука наблюдал, потрясенный трескучими щелчками и горелой вонью.

Жужжание затаилось. Одинокая муха, панически петляя, пересекла комнату, как простреливаемую площадь, чтобы забиться в укрытие.

Христина попала в Луку своим ищущим взглядом:

— На!

Онпринял ракетку и в ту же секунду увидел муху, которая пряталась на одной из темных отметин, украшавших деревянные стены. Луч заката золотил ей крылышки. Лука приблизился, поглаживая пальцем кнопку, и выбросил руку. Жертва не двигалась, накрытая тенью собственной погибели. Возможно, она решила открыто и смиренно принести себя в жертву.

— Давай! — сказала Христина.

Лука нажал, и, пронзенная разрядом тока, муха прилипла к сетке. Она еще трепыхалась, и, сжигая жалость вместе с ее жизнью, Лука щелкал снова и снова, глядя, как искрится черный комочек.

Дальше пошло легче и веселее: он отыскивал их и спешил истребить, переместившись из комнаты на кухню. В азарте он залез под стол и стал догонять прянувших оттуда…

Христина скупо посмеивалась, иногда подкидывая зоркие советы.

— А ты ничё, — похвалила она.

Забрала ракетку, повертела, отложила, прислонив к стене — все медленно, словно чего-то от него ожидая.

Лука подошел к ней близко, поматывая поднятой ладонью, показывая, что прощается, и потянулся губами к ее щеке. Христина потянулась ответно, и уже в момент сближения он увидел: кажется, она подставляет губы. Поцелуй получился смазанный, в край рта, и, понимая, что так просто это не оставишь, но и возможность настоящего поцелуя упущена, он расцеловал ее в обе щеки, прижимая и обнимая, как бы с пасхальным рвением. Если что, прекрасное алиби — похристосовался… Ведь христосоваться необязательно только на Пасху. Тот же Серафим Саровский всем говорил круглый год: «Христос воскресе, радость моя!» Можно на него сослаться…

В ту ночь Лука открыл дневник. Он рисовал ее голой, злобно и пещерно, точно в него вселился бес той московской горки.

На самом деле, он толком не знал, как надо вести себя с девушками. Поцелуи с Лесей были недосягаемы и неповторимы. Это она, Леся, сама все начала, сама его выбрала и повела гулять в парк, это она, теперь он ясно понимал, первая его поцеловала. Но с Лесей так и не дошло ни до чего… Если в его жизни и дойдет однажды, он окажется неловок и нелеп, он это понимал. Несмотря на все виденные ролики, он все равно с трудом представлял, как это, лечь животом на живот. Как при этом находиться внутри и двигаться? Или надо одной рукой опираться о кровать?

Случись это с ним, вряд ли получится хорошо.

9

Луке стало веселее на подворье. Вскоре, улучив момент, он попытался поцеловать ее в губы, но она выставила локоть, зато при другой встрече размеренно несколько раз лягнула его сапогом по кеду, а в следующий раз, как бы подтрунивая, быстро пощекотала по ребрам. Он обдумывал каждое такое касание, обнадеженный. Как-то, когда выпасали коней, взял ее за руку, и они проехали некоторое время, сцепив пальцы крепко-накрепко и ни слова не говоря.

Раз в неделю порознь ходили в крапивную баню. Сначала Христина с поповнами, потом он с отцом Демьяном, великодушно уступавшим первенство дамам. Лука принимал жгучие уколы и представлял, как она только что лежала на этом полоке, на сыром месте, где лежит он, и слабо стонала.

Жизнь наполнялась взглядами, словечками, поглаживаниями, домыслами: как она посмотрела, как повернулась, как прошла, что сказала мне, что сказала ему… Лука гадал, девственница она или нет, присматриваясь к ее губам. В школе говорили, это можно понять по губам, у целок верхняя губа лодочкой. А что, если ее соблазнить? Или это невозможно?

Она познакомила его с Цезарем, хромым конем гнедой масти, жившим в глубинах конюшни и редко гулявшим. Бедняга вывихнул переднюю левую ногу и не мог на нее наступать. Надлежало сдать его на колбасу. Христина умоляла батюшку оставить недужного, обещая выходить, и была благодарна за то, что согласился. Она ухаживала за конем, меняла бинты в солевом растворе, Лука составлял ей компанию, кормя его с руки яблоками и сушками, подкладывая овес и подливая воду, помогал за ним убирать. Его не волновало, кто что подумает: отец Демьян же попросил что-нибудь делать по хозяйству…

Она объясняла, что Цезарь — почтенный старичок, привезенный с конезавода, такой смирный и добрый, что на него можно было спокойно садить новичков и детей. Это «садить» ласкало слух Луки.

Она спросила, почему он не ходит на правило и не ездит с ними на службы. Лука сказал, что не может долго стоять на одном месте. Недавно, размышляя о своем отношении к службам, он понял, что все хорошо — ходить, бегать, сидеть, но только не стоять, и поделился этим открытием с ней.

— А Цезарь все время стоит, — сказала она грустно.

— Значит, молитвенник, — пошутил Лука тоже невесело, и тут же рассказал ей все, про родителей и даже Лесю, почти все, за исключением украденных денег, брошенных икон и отца Авеля.

В отпадении от храма был даже некий шик, романтический образ, и ему бы, может быть, хотелось, чтобы она пыталась его вернуть туда, переживала за него, молилась… К его удивлению, она не стала спорить, сказала: «Понятно», хотя ему самому мало что было понятно.

Саша не трогал Луку и как будто избегал его. Лука уже догадался, что если Христина и пойдет за этого работягу, то только по велению главного человека ее жизни.

Ах, как менялась она, когда заходила речь о батюшке или случалось какое-то его поручение! Глаза ее мутнели, в голосе звякал металл, движения становились автоматичными. Такая может что угодно — обвязаться взрывчаткой и войти в толпу, если духовник благословит. Таких Лука знал и видел с самого детства. И все-таки большую часть времени она не походила на знакомых Луке церковных девушек — в ней плескался степной воздух, она была естественна и груба, как сама здешняя жизнь.

Однажды в плотной конюшенной мгле говорили шепотом, Лука — особое доверие — спросил ее, что она думает, как ему быть дальше.

— Главное, себя не предавай.

Может, это были чужие выученные слова, как он потом предположил, но сейчас, произнесенные совсем тихо возле чернеющего силуэта больной лошади, они показались ему необычно глубокими.

Он почувствовал благодарность, качнулся на нее, что-то шепча, еще более тихо, и резким тычком попал губами в губы.

— Ну это уже слишком… — сказала она, слегка отступая, однако, как ему услышалось, довольная.

Была уже середина августа, фундамент часовни был готов, над ним высился сруб из еще не крашенных, ровно подогнанных бревен. Дождь по-прежнему лил где-то в Монголии, а здесь разок зашелестел ночью и испарился.

Последнее время Лука заговаривал с Христиной о том, чтобы выбраться на танцы в здешний ДК, правда, она уклонялась от приглашений, ссылаясь на Успенский пост. Она даже по-постному вела себя с ним строже, общалась меньше, но в ее насмешливом «Потерпи!» ему мнилось нечто заманчивое и загадочное, возможное после праздника. Лука постился, как все, а вечерами, если хотелось полезть в холодильник за колбасой, останавливал себя, и вовсе не из благочестия: неприятно, если она узнает, лучше потерпеть.

Двадцатого августа у него был день рождения. Он постеснялся говорить об этом, чтобы никого не отвлекать от поста, и еще из какой-то туманной гордости. Пускай потом, когда случайно выяснится, что дата позади, все удивятся, какой он скромный. Но в тот же вечер к нему пришел отец Демьян и напел с порога:

— Забирай меня скорей,

Увози за сто морей…

Восемнадцать мне уже… — и нарочито грозно спросил: — Ты чего праздник зажал?

Лука на миг подумал о прозорливости священника, но оказалось, звонила бабушка: передает поздравление.

Отец Демьян был с подарком — подковой, старой, истертой и потемневшей, и сказал, что это символ силы и мудрости, древний оберег.

Лука удивился такому язычеству, но, конечно, не подал вида и не стал возражать, когда следом появилась Христина, подарившая ему бритвенный станок, очевидно, тоже символ взрослости, но и намек на то, что пора бы побриться.

Отец Демьян залез на стул и стал прибивать подкову, приговаривая: вешать надо рожками вниз, обязательно вниз, от всяких чертей…

Христина, обняв Луку, похлопала по спине:

— Чё молчал? Я б пирог испекла.

— На именины можно…

— А у тебя когда?

— В октябре, — он задумался. — Если еще буду у вас.

— От нас так просто не уедешь! — со стула засмеялся отец Демьян.

В тот же вечер Лука намылил лицо и перед мутным зеркальцем над раковиной долго очищался от темной щетины. Он не брился уже два месяца, но борода толком не росла — в папу…

Совершеннолетие — какое длинное гладкое слово, похожее на бутылку вина! Лука так ждал его и не верил, что оно когда-нибудь наступит. Он получил теперь законное право самому распоряжаться собой. Родители больше не имели над ним власти. Но почему-то эта долгожданная черта не радовала.

Накануне Успения отец Демьян сообщил, что после литургии уедет с архитектором и казачонком проведать несколько дальних храмов.

На Успенском рассвете в окно Луки запрыгнула черная кошка и принесла к его кровати мышь. Он проснулся от ее торопливого чавканья. Как будто спешила разговеться или сообщала ему: пост кончился.

Днем Христина вернулась из церкви раньше других за рулем старой «Волги», на которой иногда каталась.

Обычно девушка заходила поздороваться, но теперь Лука услышал ее въезд и тяжелый удар железной дверцей и увидел в окно, как она идет к конюшне. Направилась к своему доходяге…

Лука выскочил из дома. Он нагнал ее в освещенной части этого сооружения, возле полок со старыми книгами, веселый от преследования и всего, что предстояло.

— Ну, на танцы?

Она отшатнулась, как будто он ее напугал. Убыстрила шаг, потом замедлила и вполоборота бросила:

— Не подходи ко мне.

В этой фразе была только тусклая, сдавленная зубами злость.

— Христин… — Лука растерянно шел за ней. — Подожди…

— Я Сашу позову! — она повысила голос.

Позади защебетали вернувшиеся поповны.

Лука развернулся и медленно пошел обратно, на щебетание.

«Оглашенные, изыдите…» — звучало у него в голове.

Он вошел к себе, заперся и стал кружить в тесноте, от стены до стены, от двери до кровати, поглядывая на засохшее кровавое пятно и прилипшие там же ошметки. Что случилось? Может, он как-то перед ней провинился, она что-то такое о нем узнала? В ее отторжении была острота переживания. Но что она могла узнать? Чему поверить?

Упоминание Саши унизило его и всколыхнуло ревность. Он вспомнил провал с Лесей и то, как ее ревновал. Все повторялось в каком-то новом подлом варианте.

Уж лучше бы она ему врезала! Христина — сильная и лихая, она рассказывала: недавно ее начал задирать пьяный, стал материть и учить, как надо в седле держаться, так нагайкой стеганула, что приходил к батюшке жаловаться. Нет, Сашу она помянула не случайно…

Какой ужасный бред!

Лука ощутил потребность скорее записать хотя бы несколько слов в дневник, наклонился над кроватью и занырнул рукой в узкую щель у стены.

Он еще старался не верить этому осязанию, но уже понял все. Он с необычайной силой отодвинул затрещавшую кровать и не нашел ничего, кроме комков серой пыли и трупиков мух. Задвинул кровать обратно, лег на пол и, не брезгуя, приложил щеку к полу, заглядывая с другой стороны и вдыхая ту же пыль. Подул, прислушиваясь, не раздастся ли бумажный шорох. Надеясь на свою забывчивость, он стал перерывать кровать, поднимая и тряся одеяло, даже заглянул в наволочку и под матрас.

Тетрадка исчезла.

Внезапно он вспомнил, как вчера вечером, возвращаясь из туалета, столкнулся с Сашей у крыльца, и тот был напряжен, точно ждал чего-то. Вот оно!

Конечно, подглядел, вынюхал, прихватил…

Недаром недавно насмешливо бросил: «Писатель!»

Луке захотелось скорее бежать из дома, искать негодяя, налететь с криком и требовать назад украденное. Он уже повернул замок на двери, когда внезапный стыд накрыл его. Господи! Он только сейчас сообразил. Что там нарисовано! И зачем-то ее имя печатными буквами прямо под гадкой невозможной картинкой. Позорной, потому что так рисуют тупые подростки. А что он там еще назаписывал!.. Про то, целка она или нет, даст или нет? Все нетрудно расшифровать.

Зачем? Зачем так подставился?

Это как если бы украли самую грязную исповедь на свете. Кто это теперь увидит? Все вокруг? Что скажет отец Демьян?

Лука замер, внутренне сжимаясь, сам превращаясь в пустоту, притворяясь, что его больше нет.

Он не покидал убежище до вечера, и никто его не беспокоил, словно все узнали, какой он человек. Он пытался озлиться, настроить себя на войну со всем этим подворьем, но стыд был сильнее. Наконец, Лука принял решение попробовать все уладить: поговорить с Христиной, объяснить ей, что она не так все поняла. Он найдет слова…

Он вышел во двор. С небес падал желтовато-мглистый свет, высоко и мутно бледнела отметина месяца. Напротив над срубом высились, чернея, стропила. Плотники сегодня не работали, очевидно, из-за праздника. За ним увязалась, алчно косясь, овчарка, но он не обращал на нее внимания: может, и к лучшему, если тяпнет. Лука заглянул к батюшке в его маленькую столовую, там хихикали «няни», поедавшие пирог с черемухой и сметаной, дали кусок, не отказался, за­хрустел сахарным песком, их глаза странно блестели. Они предложили поесть нормально, запеченной свинины, но он, извинившись, вышел в коридор. Комната Христины: дернул ручку — заперто, постучал — тишина. Комната-зверинец: тоже заперто. Толкнул дверь на конюшню, конь повернул едва видную опущенную голову…

Лука вернулся во двор, продолжая поиски под вечерним небом.

— О! — он заметил Серафимку, сидевшего на капоте белой «Волги». — А где все?

Откуда-то замычала девочка.

— В клубе! — сказал мальчик развязно.

— Кто? — у Луки сорвалось: — Христина?

— Ага!

— С кем?

Девочка, протяжно мыча, стала вылезать из-под машины. Мальчик ударил босыми пятками по бамперу.

— С Сашей? — спросил Лука.

— Ага! Будете играть?

Девочка, услышав предложение брата, подбежала к Луке и схватилась за его джинсовую ногу, прижимаясь светлыми спутанными волосами. Она смотрела снизу вверх лучезарно и просительно.

— Вам спать надо, — строго сказал он, отцепляя ее липкие ручки.

Он не сомневался, Христина и правда там, в клубе, она пришла туда исключительно ему назло, но он сможет все исправить.

Лука пересек поле и шел пустынной улицей, фонари на столбах не горели, да и окна либо темнели, либо светились тускло за занавесками, а путь слегка подсвечивал серебристый отблеск многочисленных звезд. Он свернул на асфальтированную улицу и зашагал быстрее, слыша свой шаг, который тонким звоном отражался от окон.

Лука миновал заколоченный «Дом вкуса», фельдшерский пункт и заприметил сияющий огнями белый дворец ДК. Впереди раздался жуткий истошный гогот, больше похожий на громкий блев. Лука поглядел в небо: маленький месяц напоминал красноватую мочку уха. Надо бы это записать… Нет, он больше не будет марать бумагу!

В темноте у лавочкисмеялись и кашляли, и багровели, как звериные глаза, огоньки сигарет. Эти огоньки были направлены к нему. Лука, поняв, что его изучают, постарался не смотреть в ту сторону и идти с деланой бодростью.

— Эй! — позвал дурной голос.

Лука увидел, как на дорогу в зловещем согласии выбирается несколько фигур.

Он остановился, понимая, что встречи не избежать.

Он поздоровался первым, но с ним никто не здоровался, сразу спросили, откуда и куда, обступая и дыша дымом. Спрашивал квадратный парень в кожаной кепке, остальные повторяли как бы для большей доходчивости. Звучало даже смешно, но Лука внезапно почувствовал, что уже по-ночному холодает, пробирает, и напряг мышцы и сжал челюсти, чтобы не дрожать и не выглядеть трусом. Стараясь придать голосу твердости, он сказал, что живет у отца Демьяна, это их вроде немного отрезвило, прозвучало негромкое: «поп», они переглянулись. Он решил ничего не таить: сам из Москвы, шел в клуб, там, говорят, танцы.

— Ма-асквы… — передразнил самый мелкий. — Да он гонит… — и возбужденно добавил матом.

— Танцы завтра, — квадратный парень длинно сплюнул и внушительно постановил: — Тебе — нельзя.

Лука физически ощутил, что лучше не спрашивать, почему, и промолчал. Молчание длилось несколько секунд.

— Простава нужна, понял? — это спросил, растягивая слоги, третий, самый нарядный, в футболке с каким-то бело-красным рисунком.

— Прям ща, — поддержал мелкий, заводясь. — Ща давай…

— Мне к батюшке надо, — не понимая ничего и надеясь избавиться от них, как от наваждения, Лука кивнул им, отвернулся, пошел обратно, но, похоже, авторитет отец Демьяна был недостаточен.

— Эй, — квадратный, преследуя, ухватил его за локоть, больно щипая. — Ты чё такой борзый?

Другие обошли его, преграждая путь.

Мелкий свистнул, из темноты, к ужасу Луки, ответили острым переливчатым свистом, и на дорогу стали подтягиваться еще фигуры.

— Братва, Москва угощает! — заорал мелкий с таким восторгом, как если бы увидел салют над Кремлем.

Из дальнейших объяснений стало ясно, что им нужен пузырь самогона. Он — гость, ему надо прописаться в деревне, так просто тут не ходят. Лука хлопал себя по карманам, вывернул их, но это не помогло: в долг бери.

Громкий конвой, обрастая новой пацанвой, вел его по разбитому асфальту до серого дома за низким кривым забором и с небольшим палисадником. Калитка подалась, Луку толкнули в заросли кустов, среди которых росла береза, неожиданно высокая, заслонявшая окно и даже ветвившаяся выше крыши.

— Стучи!

Лука подступил к зеленым наличникам и ударил по стеклу. Мгновенно, как по заказу, возникло чье-то белое лицо.

10

Женщина была большая. Она встретила его в сенях, зажгла голую лампочку и сипло спросила:

— Сколько? — подняла указательный палец и вопросительно им повертела.

Лука не спорил. Она протянула открытую ладонь. Лука развел руками, показывая, что денег нет. Ее палец показал на дверь. Она явно приняла на грудь, которая круглилась под белой огромной майкой, и эта пантомима была исполнена алкоголического артистизма.

Лука прислушался к улице, откуда доносились жестокие раскаты смеха, и кто-то опять свистал, с такими звуками топчут и забивают. Возвращаться без бутылки было нельзя.

— Чё ты? — она по-своему истолковала его молчаливость и странный вид. — Чё, совсем хорош? — и, взяв двумя руками за плечи, подтолкнула к выходу. — Иди, иди, бесплатно не даю.

— Я занесу, я отдам, — забормотал Лука.

— Ага. Плавали, знаем, — она говорила с капризной властностью. — Плати или уходи… Вали, я сказала! — в голосе ее набухала угроза и руки становились сильнее.

Лука инстинктивно схватил себя за шею, нащупывая и натягивая цепочку, выпрастывая крестик, которым ткнул в ее мягкую голую руку, а слова уже вылетали сами собой:

— Это серебряный… Серебро чистое! С пробой! Он старинный!

Так мама говорила про пробу и старину…

Было страшно, но в то же время как будто играл…

Отпустив его плечи, она тяжело посмотрела:

— Сымай.

Лука стал стягивать крест, наклонился, задел уши, хотел его поцеловать, но передумал.

Женщина звякнула цепочкой, вбирая крест в кулак, набросила крючок на дверь и поворотом головы поманила за собой.

Они прошли через темный тамбур и свернули куда-то вбок, в освещенный чулан, где на полках мутновато светились бутыли и банки разных размеров.

Она прихватила бутылку с полустертой наклейкой и держала за горлышко.

— И откуда ты такой? — пошарила по нему хитрыми глазами из-под нависших век.

По ее небыстрым движениям, и этому тону, и кисловатому горячему дыханию он угадал возможность спасения и торопливо зашептал, будто его могут услышать ожидавшие на улице:

— Я их не знаю, они напали, заставили… Они убьют меня. Пожалуйста, можно мне здесь?.. Я мешать не буду… Можно я тихо посижу? Они уйдут, и я уйду. Я вас очень прошу…

— Да кто там? — ее крупные красные губы расплылись в кривоватой улыбке. — Гурулев, что ль? Этот все может. — Она втиснула бутылку обратно, так что та звякнула о соседку. — У меня початая есть.

Она провела его сквозь тьму тамбура, заскрипела увесистая дверь, и они вошли на кухню, где висел сизоватый дым. Лука сел на табурет за клеенчатый стол, на котором действительно стояла нагая, частично опустошенная бутылка, похоже, что из-под водки, заткнутая винной пробкой. Женщина легко вырвала ее, плеснула в уже мокрый стакан, а побольше налила в другой, ему.

Лука подумал запротестовать, пить крепкое не хотелось, но все было решено за него.

— Галя, — ее стакан взмыл и стал снижаться к его стакану.

Он назвал имя, и, делать нечего, поднял, чокнулся.

Сделал глоток и невольно ахнул, огненная вода чуть не пошла через нос. Самогон Лука пил впервые.

Он лихорадочно оглядел стол в поисках закуси, по примеру хозяйки сцапал мелкое красное яблочко и быстро сгрыз, сочное и кислое, целиком, вместе с крохотными косточками. Яблочки-ранетки, из них на подворье готовили повидло.

— Ты чё не пьешь? — спросила она подозрительно и заставила опрокинуть до дна.

Лука опьянел почти мгновенно, вероятно, с непривычки, на голодный желудок и от переживаний.

Опьянение сделало его и наблюдательным, и отвлеченным: он озирался, то зависая на чем-то, то перескакивая дальше. Соленые огурцы в миске… Схватил лучший огурец, толстый и уродливый, стал жевать, высасывая, увидел парочку яиц в скорлупе, консервную банку с окурками, тарелку с недоеденной вермишелью, липко-белой от майонеза, перевел взгляд: две шторки на небольшом окне, газовая плита с красным баллоном, рукомойник в углу, желтоватые обои с подтеком, из соседней полуоткрытой комнаты безмолвно бросал отсветы телевизор… У Гали — он наконец смог ее рассмотреть — лицо было жухлое и опухлое, но и накрашенное. Чуть приплюснутый нос. Как бы расквашенные яркие губы. Массивный подбородок. Она откинулась на спинку стула, куря и вытягивая ноги в темных сетчатых чулках. Необычно большая для этого края низкорослых людей и деревьев. До груди у нее густо свисали, завиваясь, черные волосы.

Снова выпили. То ли самогон был плох, то ли просто не его напиток, но Луку чуть не вывернуло. Он зацепил пальцами и отправил в рот холодную отвердевшую вермишелину, потом еще две, слипшиеся, следом яблочко… Вермишель с ранеткой — ничего закуска. Галя стала допытываться о нем. То, что он москвич, впечатлило ее не так — она там в детстве была, — как то, что он живет у отца Демьяна и сам — Лука признался, язык затанцевал по гололеду неба — сын священника.

— Попович, — сказал он с самоиронией, но хвастливо.

— Попович, — повторила Галя, — а без креста. Ну и правильно. Чё его носить?

Он посмотрел на нее пристальнее, удерживая скользивший взгляд, но тут из комнаты, той, которую освещал телевизор, раздался стук. Стучали в окно, точно хотели разбить. Галя матюгнулась, вскочила, скрылась в комнате, откуда продолжила материть стучавшего, так что он снова сильно стукнул и, вероятно, ушел, потому что она вернулась.

— Думают, мы с тобой того… — она засмеялась, раздвигая губы и с удовольствием показывая зубную щербину. — А пусть завидуют…

— А вдруг они ворвутся?

— У меня топор есть, — сказала она мгновенно, как о давно обдуманном. — Пусть рискнут.

Лука потянулся к ее пачке красного «Мальборо». Чиркнул спичкой, закурил и немедленно закашлялся. Ввинтил сигарету в скопление окурков, гася огонь, пытаясь унять сотрясший его надрывный вихрь и все равно кашляя.

Галя шмякнула его по спине, подлила:

— Запей… Если куришь, надо бухать. Ну, чтоб все получалось!

Они столкнулись стаканами. Лука глотнул, и кашель действительно стал проходить.

Она что-то заметила в его глазах и спросила враждебной скороговоркой:

— Ты кого моя подозревашь-то?

Прозвучало так грозно, что Лука не нашелся с ответом. Она затянулась и с шипением выдохнула дым вверх.

— Отец Демья-а-а-н, — издевательски напела и показала крупные зубы, сквозь которые медленно выдавила: — Не-на-ви-жу.

Зубы были как слово, незримо написанное на них печатными буквами.

Пытаясь не разозлить ее и борясь с опьянением, он стал участливо слушать, он зависел от нее и не хотел оказаться за ее порогом в дикой ночи. Она путано излагала какую-то историю, с паузами, затяжками дымом, повторами фраз, выжидательными взглядами, под его кивки и мягкие вздохи, но сама история оказалась проста.

Ее сын учился с дочкой отца Демьяна, родной, не приемной, и захотел на ней жениться. Отец Демьян поставил условие: пусть его мать перестанет торговать самогонкой. Галя отказалась: «Ты кто такой мне указывать?» Отношения сына с девушкой разладились, она уехала из деревни. Парень начал пить, прошлым летом выпил и утонул в реке.

Лука виновато молчал, понимая, что лучше молчать.

— Знаешь, что с ним никто из его детей не живет? Только приемные! Родные выросли и послали. Сын тоже поп, а знать его не хочет. И жена от него ушла. В Читу уехала. Квартиру отняла. Такой он черт. А он девку поселил эту, коней с ней развел…

Лука захотел возразить, заступиться за Христину и отца Демьяна, но и тут смолчал, лучше не спорить. Да и сказанное чем-то пришлось ему по душе, смягчая то чувство вины, из-за которого он пошел в деревенский клуб, а попал в этот дом.

Он молчал, вдыхая резкий запах самогона, душный — дыма, кислый — яблочных огрызков, землистый — всего этого дома, и еще один, волнующий — запах плоти, исходивший даже не от Гали, а словно от некоего невидимки между ними.

Он то и дело переводил взгляд на ее грудь, на соски, которые были различимы сквозь несвежую ткань, особенно когда та натягивалась. Эта женщина с ее статью, грудью, бедрами, губами, но и морщинами, складками век, прокуренностью, была нечто среднее между зажигательной ведьмой и Бабой ягой. Уже страшновата, но еще интересна. Неужели так бывает?

Она снова разлила в стаканы и выпила, не замечая, что он пьет не по полной, навытаскивала из банки еще огурцов и рассказала про первого мужа, который погиб в драке… про второго, который сел из-за драки, кого-то убили, а он прятался, раз прячешься — значит, нашли виновного, вышел, но они не живут, хотя и хотел, у нее своя жизнь… про местных пацанов, пока не ходи никуда, они злые теперь, что ты их кинул, встретят — порвут, до утра не ходи… Лука закивал с благодарностью, тем более, словно в подтверждение, на улице что-то глухо стукнуло.

Она опять заговорила про отца Демьяна, местные попа не любят, в школе — общак, все скидываются зоны греть, там у каждого второго отец или брат, у всех вымогают, не хочешь — заставим, но он своим детям запрещал. В деревне был колхоз большой, поэтому и ДК такой красивый, сейчас нечем заниматься, попивает народ. Разве ж у нее легкая жизнь? Пойло гонит, ночью не спит, всякая тварь в окно лезет… А как иначе? Сын был, мог выйти, разогнать… Теперь она, считай, за мужика. Когда моложе была, в город уехала, подруга позвала, работали на массаже, хорошие деньги, но тяжело, устаешь, и клиенты разные, из Азии бывали совсем грязные, массируешь и плачешь…

Лука давно приметил: с ним охотно делились тайнами, легко откровенничали те, кто его старше.

Он хорошо понимал и слушал взрослых, гораздо лучше, чем ровесников. Ровесников вокруг не было долгое время, зато он с детства привык по-свойски разговаривать со множеством разных, по-разному причудливых взрослых, составлявших их приход, и даже с незнакомцами, среди которых попадались люди опасные и мутные. Его не смущали и даже бодрили самые странные типы. Он все равно смотрел на каждого по-доброму, за каждым, как приучили, видел Христа, ведь, в конце концов, каждый, даже последний грешник, мог покаяться.

— Интересно, — сказал Лука, чтобы что-нибудь сказать.

— Попович, тебе ничё помассировать не надо? — она рассмеялась неестественно громко.

— Мне только в детстве делали, — сказал Лука, понимая, что невпопад.

— Чего?

— Массаж, — он отпил в одиночку, и в этот раз самогон прошел даже неплохо.

Лука посмотрел на ее ручищи, на большие кисти, с длинными алыми ногтями, и, заметив это, она зачем-то стала рассказывать, что в Шилке ей делают маникюр, она даже красится каждый день, для себя самой. Спросила: ходит ли он в Москве в ночные клубы, и как там, сильно дорого? Он разочаровал ее: не ходит. А в караоке? Тоже.

— Замыка… Я, когда в Чите жила, караоке любила. Хочешь, спою?

Он ожидал от нее народных, каких-нибудь здешних песен, но услышанное показалось чем-то большим — колдовским самодельным заговором.

Галя запела все тем же сиплым голосом, негромко, стараясь не сфальшивить.

               Ты ворвался в жизнь мою нежданно,

               Изменил мою реальность.

               Мысли мерцают, на сердце вспышки,

               И любовь без передышки.

               Все начиналось как невинный флирт,

               А теперь пуст без тебя мой мир.

               Ты волшебный, ты с другой планеты,

               И ты из моей мечты…

Луке становилось не по себе, такие томные взгляды она бросала, так выдувала губы и тянула руки, но внезапно он понял, что она подражает женщине из телевизора. Даже не имея телевизора, он, разумеется, знал эту песню.

— О, Боже, какой мужчина, — задорно возгласила Галя. — Я хочу от тебя сына!

Лука поспешил, опознавая:

— И хочу от тебя дочку…

— И точка, и точка! — она шлепнула себя по грудям.

Спев и удивив его точным знанием текста, она выпила и стала петь другое, тоже из телевизора, голос ее становился совсем сиплым и слабым. Лука почувст­вовал, как голова начинает сонно тяжелеть.

— Ты чё не подпеваешь? — она прервалась.

Он виновато скривился и стал подтягивать, притворно, как случалось, если не знал какой-нибудь тропарь. Этот, похоже, был из 90-х, когда он не родился или был слишком мал.

— Ты чё смотришь так? — низкий смех, зубная щербина. — Нравлюсь?

Раздумывал не больше секунды — с улицы донеслись отчаянные отголоски песни, точно кто-то подхватил ту, что она пела, — и кивнул.

— Не-е, чё зыришь-то? Я ж вижу, чё-т не то… Чё, глаз у меня узкий? Не как у ваших в Москве, да? Так мы все тут брацковатенькие.

— Какие? — спросил он испуганным лилейным голосом.

— Ну эти типа… бурятенькие… Гураны. Слыхал?

Лука искренне покачал головой. За окном заорали на разные тона, так люто, будто кого-то убивают всей кодлой.

— Ничё не знает! Не пьет. Курить не умеет. А чё ты можешь, а? — она зевнула широко и шумно. — Ладно, спать иди…

Они встали, и, бесцеремонная, как и в начале их знакомства, она подтолкнула его в комнату, где мигал громоздкий телевизор, освещавший настенный ковер и кровать с высокими железными спинками.

Лука подошел к окну, всматриваясь и вслушиваясь: вопли отступали. Сквозь стекло просились серые мотыльки и били прямо в его нечеткое, прерывистое отражение. Ему вдруг почудилось, что он, стоя у дверей вагона метро, вглядывается в стремительные тайны подземелья.

Галя прислонилась сзади, прилипла мягким и теплым телом, обхватила его руками крест-накрест. Он замер, не в силах сдвинуться. Обождал и стал деликатно, но настойчиво напрягать мышцы, подавая сигналы об освобождении.

Она повернула его, повлекла в глубину комнаты, надавила на плечи, опустила на кровать. Плюхнулась рядом и проникла ручищей под майку, поглаживая спину, обвевая ухо зловонным шепотком:

— Ну что ты, что ты, что, дурашка…

Ее лицо надвинулось сбоку вместе с большими, открытыми, черными в темноте губами, но он успел отвернуться.

— Чё ты?

Лука поднял плечи и дернул всей кожей спины, как конь, отгоняющий слепней.

Теперь она взялась за его майку и стала подтягивать вверх резкими рывками, все так же приговаривая:

— Ну что ты, что ты, что ты…

Майка застряла у него на шее, Лука испугался удушья.

Галя толкнула его, он завалился на кровать, она наклонилась, давя грудную клетку пятерней, и ехидно предложила:

— Может, туда?

Нет, туда, на улицу, было нельзя. Ладно улица. На поле они его точно прикончат.

Всполохи телевизора нервно дрожали на дощатом потолке. И снова этот сивушный шепот:

— Я тебе такой массаж сделаю… Спасибо потом скажешь. Расслабься, ну!

Лука закрыл глаза и увидел стремительное вращение космоса.

В детстве к нему ходила православная массажистка. Запомнился свежий запах, почти как в храме на Троицу — листвы и травы, — наверное, оливкового масла. Он лежал на животике, она говорила: «Рыбка», — и растирала ступни, перебирала пальцы на ногах, каждый горячо пожимая. Но плоскостопие так и осталось. Потом она куда-то подевалась, он спрашивал, успев привыкнуть, родители ничего не объяснили. Они умели ничего не объяснять.

— Сымай, сымай, сымай… — приговаривала Галя, между тем сама освобождая его от джинсов и от носков. — На животик…

Не успел он отреагировать, она ухватисто его перевернула и дернула за руки, укладывая их по швам.

Внезапно она отошла, Лука подумал: «Неужели за маслом?», но услышал: задергивает штору.

Он заволновался. Его охватила трясучка, идущая по всему телу откуда-то из живота или солнечного сплетения, где, наоборот, стало припекать. И даже не видя, он был уверен: вся грудь покрылась красными и розовыми островками сыпи.

Галя начала решительно. Она забралась на кровать, уселась на него и придавила всей своей тяжестью.

Лука понял, что скинуть ее не получится, и вспомнил панночку, оседлавшую семинариста.

— Чё худой такой? Не кормит тебя поп?

Она принялась разминать ему шею, жестко и больно. Он покряхтывал, но терпел. Ее пальцы опустились ниже, ковыряя плечевые впадины, это было еще больнее.

— Ща-а… Весь хребет тебе… — она стала раскатывать ему спину могучим предплечьем руки, которую держала другой, как скалку.

Если бы она полетела на нем, барабаня по спине, над деревней, над ДК, над подворьем, в сторону лысой сопки, он бы, наверное, не удивился, но через несколько минут она с него слезла. Простым рывком опустила его трусы, Лука зашевелился, хотел протестовать, не успел и упустил время… Она уже принялась за его попу, разминая, поколачивая и осыпая звучными хлопками.

Согнула ему ноги в коленях и занялась стопами.

Когда она обхватывала кулаком каждый палец ноги, Лука стыдился из-за нестриженых когтищ, которые, как он чувствовал, ее кололи.

— Ты там не заснул? — с силой нажала на обе пятки.

— А-а, — откликнулся он, что означало: «Нет», — и подчинился странному импульсу: от этого тычка упругая волна протащила все его тело вперед и вернула обратно.

Раз, другой, третий.

От пяток к макушке, она раскачивала его, как качель.

Она делала это опять и опять, держась за его согнутые ноги, упорно и ритмично, и даже ее дыхания не было слышно, будто какая-то машина управляет им, провоцируя тупое возбуждение.

Раз, другой, третий…

Лука попытался отключиться, ввести себе мысленную анестезию, представив что-нибудь, способное заменить вожделение, ну хоть арбуз, желтый, китаец, сейчас бы поел… — да, мокрая половина, в которой — что? — провернут нож, полная сока скважина — услада нарастала вместе с каждым рывком.

Галя потянула его за руку, и он подчинился команде: «Перевернись!», — выставив перед ней свои невидимо пылающие шею, грудь, живот, к которым прихлынула кровь стыда.

— Долго растил? — хохотнула, расплескивая по его животу волосы.

Он ощутил сначала ее теплое дыхание, а следом влажное подвижное тепло рта.

Это было отвратительно и великолепно. Ему хотелось дотронуться до ее головы, не зная: прижимать или отталкивать. Голова двигалась туда-сюда, обметая его волосами.

Блудница и грешная… Сами собой затеснились всегда волновавшие, выпавшие в привычном падеже слова: нечистых и мерзких устен… скверного и нечистейшего языка…

Языка. Ударение на ы.

Эти мерзкие нечистые мучительные уста, этот скверный быстрый язык и эти длинные волосы, щекотавшие так, что…

Ударение на ы.

— Ы-ы… — он тонко подвыл.

И выбросил руку, ловя ее ускользающий затылок.

…А в момент нестерпимого взрыва зажмурился, ударив бедрами ей навстречу, в лицо…

Он лежал жертвенно недвижный, при этом находя в себе вместо раскаяния лишь одну бойкую мыслишку: «И что, я теперь мужчина? Или так не считается?»

Галя чиркнула спичкой, и, не поднимая головы, он жадно и брезгливо глянул на ее подсветившийся рот. Она затянулась:

— Будешь?

— Не…

Пошевелила его кущи, провела рукой выше, до горла, по горячей коже.

«У меня аллергия на грех, — подумал Лука. — Может, наследственное?..»

— Двигайся! — она разлеглась рядом, нахально притиснув его к ковру на стене и выставив круглый локоть из-под головы.

Комнату заполнял дым, а за окном в ознаменование рассвета неслись скрипы и звоны: просыпались птицы.

Лука то ли хотел спать, то ли ни о чем особенно не хотел размышлять, и поэтому вслушивался в птиц.

Он вздрогнул от толчка в бок:

— Не спи!

— Не сплю.

— Где тебя врать научили?

Неизвестно сколько он был в отключке. Телевизор погас, видимо, кончились программы. Широкое лицо приближалось из сумрака, и, безотчетно потянувшись навстречу, он неуверенно облапал ей грудь.

Она одним движением стянула майку.

Груди ее были налитые, с темными окружьями сосков, казавшимися частью невнятной мглы.

Он уставился в упор и нажал пальцами.

— Холодно… — Галя засмеялась.

— Да ладно… — пробормотал Лука, ощущая, как ее мякоть твердеет и откликается в нем новым желанием.

Догадливо ухмыльнувшись, она коснулась его паха:

— Погоди!

Спрыгнула на пол, скачками пронеслась на кухню, хлопнула дверцей шкафа и вернулась теми же скачками, уже вся голая.

Она принесла ту самую, фальшивую прозрачную оболочку, кожу змия-искусителя, которую ловко раскатала по его плоти. Он давно гадал: каково это? Однажды в туалете супермаркета хотел через аппарат купить упаковку, испробовать в одиночку, но удержался. Сейчас почему-то все показалось привычно-знакомым. Но что делать дальше, он не знал и боялся что-то делать.

Она сама все сделала: надвинулась, навалилась, нащупала, грубо и хватко соединилась с ним.

Кровать заскрипела железной сеткой.

Женский живот свисал покатыми ступенями складок.

— Ты чё дрожишь? Погрейся! — она поместила его руки на свою грудь.

И задвигалась медленно, упираясь в кровать ладонями.

Лука послушно и безучастно придерживал ее тяжелые подскакивающие шары. В синем полусвете различил под ними стежки шрамов. Украдкой боязливо коснулся шрама: шершавый.

По мере того как светлело, становились четче узоры татуировки на ее предплечье.

— Ты кого моя браинька делашь? Ты кого моя браинька делашь? — она шептала непонятный вопрос, как заклинание.

Нагнулась, уронив черную завесу ему на лицо. От волос затхло и противно пахло дымом.

Наверное, робость, и сонливость, и повтор, а может, и она сама — мешало все.

Скорее… Скорее стать мужчиной, скорее развязаться с ней — он простонал, как в тех самых видео, сжал ее, и она, обманутая, принялась двигаться сильнее.

Лука ловил в тоске эти груди, которые влажнели от испарины: еще дальше от цели, до которой был должен добраться любой ценой.

Он переключился, представляя смуглый румянец скул, закатившиеся глаза, а потом другого снизу, с жилистым телом жеребца, на котором подпрыгивает бедная девушка, смущаясь и выбиваясь из сил.

— Давай! — донеслось до Луки, и он, боднув головой, прорычал в эту толстую грудь бессвязные сладкие проклятия.

Воспаленный свет первого солнца проникал в щель штор и мешался с дымом сигареты.

Они сидели в кровати друг перед другом, прижавшись к прохладным спинкам, Луке были видны завитки ее могучего паха.

— Ты такой хороший. Правда, что ль, первый раз?

Он едва заметно кивнул.

— Мы целовались… — и тут же пожалел о признании, потому что спросила:

— Мы — это кто?

Он вспомнил Лесю, потом унизительно-гадкую сцену с Христиной, только что разыгранную в голове, и запальчиво бросил:

— Какая разница, ты ее все равно не знаешь!

Он снова потянулся пальцем, остановил его в воздухе и нажал на сосок, голый и доступный. Вокруг соска нащупал мягкую поросль, вгляделся: действительно, волоски, и испытал отвращение.

«Бежать, бежать!»

Все в первый раз. Ведь и Леся даже тогда, у него, была в лифчике... Зато однажды во время службы в храмовом закутке, куда Лука притащил из алтаря корзину, полную просфор, он застал молодую прихожанку, кормившую дитя, и выхватил ошеломленным взглядом светлокожую, похожую на колокол сиську. Мгновенный кадр, но с тех пор, когда он то и дело слышал нарушавшие службу младенческие плачи, на него находило это воспоминание.

За окном послышались бранчливые мужские голоса. Кажется, не пацаны, просто кого-то шатало мимо.

Лука вытащил спичку, чиркнул, повел огнем из стороны в сторону, обжигая пальцы, добавляя краски восходу, и тихо попросил:

— Галя, отдай мне его.

— Кого?

— Верни, пожалуйста.

Она расплющила локтем подушку и подперла голову кулаком, уставившись.

Лука чувствовал, как смелеет с каждой солнечной минутой, он уже был почти свободен.

— Его! — похлопал себя по шее.

— А! — сообразила и издевательски напомнила. — Ты ж его за бутылку продал.

— Не нужна мне бутылка.

— А кто тебя спас? — спросила она упрямо и сразу же махнула рукой. — Ладно, нужен он мне… А ты что, верун такой?

— Кто? — не понял Лука.

— Больно много вас развелось, верунов, — она длинно вздохнула. — Оттуда никто не возвращался.

— Просто это память. Он всегда со мной, — объяснил Лука доверительно и решил ее поддержать. — Конечно, поверить трудно. Особенно, если… Понятно, почему ты не веришь.

— Кто? — оскорбилась Галя. — Чё я-то?Нехристь, что ли? Меня с детства приобщали. Я ж казачка, казаки всегда за Бога. Бабушка говорила: «Бог любит Троицу, а Троица Богородицу», — и рассмеялась, довольная.

— Так отдай тогда.

Она спрыгнула на пол, влезла в майку, и, запалив новую сигарету, медленно прошла на кухню, покачивая задом, и Лука с печалью отметил, какой он у нее отвисший. «Моя первая…»

Услышал, как она идет из кухни в тамбур и там скрипит следующей дверью. Неужели оставила среди бутылок?

Лука дорожил крестом.

Сколько лет подряд, вечерами, шепча: «Да воскреснет Бог», главную молитву против нечистой силы, он непрестанно натягивал цепочку, осеняя нежно звякающим символом казни себя и все кругом.

Лука опекал его, крестильный, с годами темневший, следил, чтобы цепочка не спутывалась, и он висел распятым вперед, старался не трогать немытыми руками, снимал редко, например, во время отжиманий на физкультуре, и то — потому, что тот, выскользнув из-под футболки, ударялся о пол.

Лука отодвигал маленького Тимошу, когда он, пробежав к нему на четвереньках, как крабик, тянул за цепочку и пытался поточить о крестик два нижних, недавно вылезших зубика и даже всунуть крестик Луке в рот — покормить. Было жаль братика, начинавшего недоуменно хныкать, но Господь дороже.

На даче у кухонного стола среди портретов мертвецов стояла фотография мученика Евгения, солдата, которому в Чечне отрезали голову за то, что отказался снять крест. Лука часто спрашивал себя: «А я мог бы так? Мигом сорвал бы дрожащими руками, ясно… Или?..»

Сегодня ночью он получил ответ на свой вопрос.

И все-таки он понимал: без креста уходить нельзя.

Он вылез из кровати и стал поспешно одеваться. Заскрипели двери, хозяйка вошла в комнату, запыхавшаяся, и посмотрела на него пасмурно. Крестик мелькал перед ее лицом — самолетик, попавший в болтанку. Узкое колечко задевало цепочку, извлекая тончайший звон.

Спустя недолгое время стояли в палисаднике среди неряшливых зарослей.

За забором напротив белая коза с треском перекусывала стебли.

Поодаль неслась перекличка петухов, папа всегда шутил: они соревнуются, как священники, кричащие с амвона: «Христос воскресе!»

Лука чувствовал себя неважно и вдыхал целительную прохладную свежесть, подставлялся солнцу, которое пригревало через облачка.

— Ну заходи, если чё.

— Окей, — он старался на нее не смотреть, чтоб не расстраиваться.

При утреннем свете Галя сделалась хуже, со смазавшейся тушью, венозными опухшими щеками. И глаза ее совсем сузились до розоватых щелок. Господи, сколько ей лет? Зато ее губы… Они не менялись с вечера, яркие, спелые, малиновые.

— Почему у тебя такие губы? — спросил он, точно в сказке.

— Обколоты, — ответила она дежурно.

— Это не помада?

— Не смывается, — Галя ухмыльнулась. — В Чите делали. Сказали, типа модно. А переделывать дорого и больно. Ой, — она обрадовалась, что-то вспомнив, и спросила с надеждой: — Поправиться не хочешь? — и умело изобразила в воздухе, как из бутылки наливает в стакан. — А я уже… Ладно, топай. Мне еще ребенка в школу собирать.

— Какого ребенка?

— Дочку.

— Где она? — он обернулся на окна с зелеными наличниками.

— Спит.

И вся деревня пока спала, на улице было пусто. Только когда пошел, он понял, как устал. Он горбился и пришаркивал, будто стал не мужчиной, а стариком.

По мере отдаления от этого дома он со все большим трепетом думал про Христину и отца Демьяна, про украденный дневник и свою затерянность в загадочном Забайкалье, и все то, что случилось с ним час назад. Не так он это себе представлял… Он вспомнил самогонщицу, влажное большое тело, запах ее прокуренных волос и поганый вкус ее напитка, и, продолжая плестись, стал поплевывать в сторону заборов кислой слюной. Внутри кеда кололся камешек, но выбросить его не хватало воли.

Лука переходил поле, там и тут паслись кони, здесь же стоял знакомый осел, который, повернув голову, смотрел на него осуждающе.

11

На подворье начинали работать засветло.

Вот и сейчас дребезжала дрель и стучали молотки — продолжалось возведение крыши над срубом, прерванное праздничным отдыхом.

Лука отодвинул железные ворота, надеясь быть незамеченным. Овчарка бросилась к нему, лая, и заставила остановиться.

Замолчала дрель, свыше раздался приветливый голос Саши:

— О, таскун явился!

В одном этом обращении было столько победного торжества…

Овчарка ворчала с беспокойным сомнением, обнюхивая джинсы, но все-таки ни на что не решалась. Лука заметил среди машин грязную «газель» отца Демьяна: значит, он уже вернулся. Захотелось поскорее прошмыгнуть к себе, чтобы с ним не сталкиваться. Лука взошел по ступенькам.

— С вещами на выход! — схохмил Саша.

— Что? — Лука оскорбленно поднял голову, прикрывшись ладонью от солнца.

— Ты ведь у Галки теперь живешь… — протянул парень беспечным тоном, и его товарищи заржали разом.

Надо было что-то ответить, крикнуть снизу вверх, но Лука не был готов на новые унижения.

«Значит, знают, — размышлял он, входя. — Откуда? Ничего удивительного, здесь все всех знают».

Теперь отец Демьян его точно прогонит, а Христина еще больше возненавидит, то-то Сашка так радуется.

Первым делом он выпил воды из бутылки, долгими сумасшедшими глотками. Сунул руку за кровать — а вдруг? — но там было по-прежнему пусто. Он чувствовал измождение бессонницей и вместе с тем понимал, что не уснет.

Он беспомощно оглядел свою душную комнату в поисках хотя бы какой-то поддержки. Взгляд упал на свитер. Папин свитер висел на стуле, старый, дырявый, с выползшими шерстяными червяками, вдобавок еще и запылившийся. Лука подошел и коснулся его бережно, как бы опасаясь разряда тока.

Он трогал эту нужную ему сейчас вещь, перебирая выпуклые волокна, нащупывая и отщипывая многочисленные катышки — сколь ни отщипывай, все не уберешь. Вслепую запустил пальцы в знакомые дыры.

Когда-то этот свитер казался волшебным. Лука, напялив на себя, крутился в нем, свисавшем до коленок, возле зеркала. Но только тайком: родители не подпускали к зеркалам, говорили, нельзя смотреться подолгу, а тем более кривляться, зеркала как-то связаны с нечистой силой.

Лука быстро и привычно опустился на колени и ткнулся в свитер носом. Он помнил запах отца: приятный, пряный, иногда напоминавший приправу карри, которую мама добавляла в курицу и даже в домашний хлеб.

Ему почудилось, что этот дух вновь окутывает его, и представился глухой наставительный голос.

И все же у свитера был один главный неотменяемый запах: от шерсти тонко, но едко тянуло пожаром.

Запах, который вел его куда-то далеко, мимо сгоревшего дома, в самое детство…

Лука прилег, отвернулся к стене, и, не заметив, ушел в глубокое забытье.

Ему привиделась некая тень, падавшая в черноту сна. Он растворял ее в черноте, однако тень не исчезала и тревожила настойчивым дуновением.

Еще не открыв глаза, Лука почуял постороннего и вспомнил, что не запер двери. Он разомкнул веки и увидел колыхание нежно-зеленого.

Отец Демьян сидел над ним на стуле и обвевал тетрадкой, то ли разгоняя духоту, то ли мух, которые, как их ни жги, все равно возвращались.

— Проспался?

Лука прикрыл лицо, ему показалось, что священник замахнулся, чтобы его хлопнуть. Мягкий уголок тетради ткнулся в его открытую ладонь.

— Твое?

Лука испугался подтвердить, но схватил тетрадь, сминая, нащупывая ручку между страниц, и сел на кровати. Ему было по-настоящему страшно от того, что отец Демьян может сделать с ним что-нибудь плохое.

Позднее, вспоминая тот момент, он понял: после папиного удара и нападения Авеля он подсознательно ждал и здесь подобного.

Лука, не глядя на тетрадку, сдвинул ее под подушку и, окончательно проснувшись, внимательно смотрел на священника:

— Мне надо уехать?

— Иди в баню! — легкий смех. — Рисуешь зачетно, — отец Демьян почесал бороду. — Правда, не все части тела... кхм… пропорциональны. Надо тебе натурщиц поизучать, может, и выставку сделаешь… А во мне художник умер. Я ведь и не такое малевал… — он наклонился и потянул носом. — Про баню не шучу. После подружки твоей рекомендую.

Лука хотел соврать, что у него ничего не было, и осекся на полуслове. Он не мог поверить, как легко и беззаботно воспринял все батюшка, и смотрел с восторгом, готовый броситься ему на шею и расцеловать. Но сразу же подумал о Христине, эта мысль тяготила. Следующей мыслью было: нехорошо, если дома узнают.

— Отец Де…

— А?

— Вы только моим не говорите.

— Доносчику — первый кнут! — священник произнес это уверенно, и лицо его озарилось каким-то разбойным замыслом. — Слушай, а махнем в Чару?

— Куда?

Отец Демьян удивился: неужели не рассказывал про Чару, райское место, он тампожарным работал.

— Отвезу им добра всякого. Один вряд ли управлюсь. Мои, — он показал головой на окно, за которым гремела стройка, — на хозяйстве останутся. Христинка с нами. Без нее никак. — Он выразительно, с любопытством посмотрел на реакцию Луки и объяснил: — Я там службы буду служить. Мне певчая нужна.

На следующий день Лука как ни в чем не бывало помогал, подавал наверх доски и брусья. Саша, принимая, насвистывал какую-то глумливую мелодию. Христина, когда столкнулись во дворе, не поздоровалась, но поповны подтвердили: она собиралась в Чару. Отец Демьян был тут царь и бог, и его указания слушали беспрекословно.

12

Они выехали через несколько дней рано поутру.

В «газели» Христина сидела рядом с батюшкой спиной к Луке и не издавала ни звука. Только раз что-то возмущенно прошипела, когда на выбоинах дороги их опасно подрезал грузовик.

— Вражье водительство, — мгновенно отреагировал отец Демьян.

Луке был знаком этот духовный термин.

За окном чернели, как спички, горелые стволы березок, вокруг вились, как огонь, темно-розовые заросли иван-чая.

Лука держался спокойно, но ему было по-прежнему не по себе, особенно из-за немого отчуждения девушки. Он предполагал, что едет для искупления и в то же время надеялся, что найдет возможность с ней примириться. Все было как-то связано с его переживаниями — и эти выгоревшие куски леса, и диковинные юродские названия на указателях (он пытался их запоминать: Падь Ушакша, Ручей Дяпкоша), и даже ощущение подъема на очередной перевал, при котором покалывало и закладывало уши.

По дымчатому краю проехали Читу с железными крышами. В аэропорту разгрузились, батюшка надел на себя раздутый зеленый рюкзак и вместе с Лукой, прихватив снизу с двух концов, потащил нечто тяжелое и длинное, завернутое в бумагу, шуршавшую под мешковиной. Лука спросил, что это. Оказалось, икона в подарок. Христина не отставала, руки ей оттягивали клетчатые баулы.

Все снесли в «зал-часовню», откуда Лука полтора месяца назад начинал свои поиски, сложили у позолоченной стены, и отец Демьян стал о чем-то секретничать вполголоса со свечницей, той самой, которая направляла к нему Луку.

До самолета еще хватало времени, и они пошли в кафе. Лука озирался. Его, отвыкшего от оживленного множества людей, задевали и толкали. Горящие табло в роении жадных взглядов, все возбужденные шумы и вибрации аэропорта настраивали на отлет, и он вообразил: а что, если полететь не к черту на рога, непонятно куда, а прямиком в Москву? Спросил себя и сразу, даже с каким-то страхом отчетливо осознал: эти двое ему нужны и интересны, и путешествие с ними манит, и хорошо, что слишком много всего непонятного и неизвестного.

Христина принесла за шаткий столик два стаканчика кофе.

— А ему? — спросил отец Демьян. — И ему возьми, — увидев ее недовольное выражение лица, добавил: — Смиряйся…

Она купила, и, как бы не замечая Луку, поставила еще один бумажный стаканчик. Лука безмолвно кивнул, приложив руку к груди в знак благодарности, и нервной коленкой вдарил снизу по столику. Стаканчик перевернулся, и глинистые парные ручейки капучино устремились на священника.

В первое мгновение Лука замер, как будто весь стыд его жизни сконцентрировался в этом разливе. Он начал сбивчиво просить прощения, пока вскочивший отец Демьян встряхивал и выжимал рясу, а Христина, нагнувшись, промакивала ее  салфетками.

Проклятое отсутствие координации движений. Вечно Лука что-нибудь опрокидывал. Все из-за мамы, потому что не водила в школу, и в детстве пропустил уроки физкультуры.

— Буду теперь с запахом корицы, — заметил отец Демьян весело и похлопал Христину по плечу. — Не сдаваться! Деревья умирают стоя.

— А дерево кто: я или ты?

Лука впервые услышал, что она говорит с отцом Демьяном на ты, и ему это не понравилось.

— Я. Ты — кусты, — ответил священник в рифму.

По короткой лесенке вроде стремянки они забрались в небольшой старый самолет с синеватой надписью «Ангара». Внутри пахло старостью, пылью, сараем. Втиснули поклажу в хвост за широкую сетку, похожую на невод.

Самолет поднимался над сплошным изумрудным ворсом тайги, который медленно выцветал и туманился. Батюшка дремал рядом с Лукой, опустив голову и расплескав белую бороду по черной ткани. Лука смотрел в маленькое круглое окно, полуприкрытое коричневатой занавеской, но толком ничего не мог разглядеть. В солнечной дымке изредка посверкивали зеркальные осколки — вода.

Он читал и перечитывал фразу «Маслобак двигателя» — черные буквы на серебряной продолговатой штуковине, торчавшей за окном.

Во время снижения он принялся считать крупные петли обмелевшей реки с бежевым песчаным дном — ровные живые петли: одна, две, четыре, восемь…

Опускались над куском пустыни, над большой песочницей с зеленью по краям.

Белесый прах взметнулся из-под резиновых колес.

На аэродроме их ждал приземистый мужичок по имени Николай с красноватым тонким лицом. Он сразу засуетился, зашустрил, подскочил под благословение, подхватил баулы, помог вынести икону в мешковине.

Лука замахал рукой, отгоняя от лица зудящие темные облачка. И вместе с тем увидел себя со стороны — новое испытание для героя романа.

— Мошкара? — уточнил, к чему готовиться.

— Ой, они вообще издеваются! — определил Николай.

Залезли в вездеход и потащились через вязкую грязищу и заросли, которые скребли и били ветками по дверям и стеклам. Николай бесперебойно, чуть визгливо повествовал о том о сем: здесь везде была река, вот и лужи остались, народ уже готовится к службе, без священника плохо, недавно соседа хоронили, а отпевать пришлось заочно… Крупные коряги костисто хрустели под могучими колесами. Выехали на голое пространство, где сырая, в длинных лужах земля была покрыта грубыми отпечатками гусениц, напоминавшими крокодильи хвосты. Машину раскачивало в разные стороны. На крутом подъеме она сильно накренилась и чуть не упала в овраг.

— Налево! Налево все! — бешено выкручивал руль Николай, и отец Демьян накренился к нему.

Христина проворно переползла к Луке, почти прижалась, при этом так, как будто он манекен.

Машина взяла высоту, но их по-прежнему мотало.

Они переезжали вброд реку, которая пенилась зеленой тропической водой, целебной, как утверждал Николай.

Лука воспользовался качкой и привалился к Христине, потерся о нее, бормоча: «Извини», — но она ничего не ответила, сжимая поручень и глядя вперед.

Машина остановилась на песчаной земле. Николай провел их за деревянный рассохшийся стол, окруженный хилыми кустами и куцыми деревцами, и с закопченным котелком скрылся в зарослях, откуда доносилось речное журчание. Он вернулся, в котелке плескалась вода, подвесил его за крючок на перекладине, наломал веток, разжег костер. Христина принесла из машины несколько рыб и картофелин.

— Коля священником хочет стать, — негромко поделился отец Демьян. — Буду владыку просить, чтоб рукоположил. Надо кого-то на Чару. Хотя… — он не договорил.

Лука подошел к огню посмотреть, как там дела: рыбины, толкаясь хвостами и головами, плавали в булькающей воде.

Наконец, минут через двадцать все за столом принялись хлебать соленую юшку из пластиковых мисок. В дополнение Николай нарезал желтые перцы.

— Под такую ушицу… — он засмеялся неестественным смешком. — А, батюшка?

— Ты ж того?.. — отец Демьян вопросительно вскинул глаза и продолжил наворачивать похлебку.

— Того… — вздохнул Николай. — Второй год в завязке.

Он встал из-за стола, потягиваясь, разминаясь, и начал с какой-то зали­хватской откровенностью расписывать свои подвиги. После бани прыгнул в замерзший пруд, пробил головой лед и не мог ее вытащить, чуть не захлебнулся, сразу протрезвел. Хорошо, пацаны хватились, спасли. На каникулах новогодних шел домой в мороз, дошел до двери, прислонился к ней, теплой, и заснул, так бы и помер на двери, слава Богу, собака жену разбудила.

— Жалко, с женой расстались.

— Из-за пьянки, — сказал отец Демьян серьезно.

— Да какое там! — обидчиво возразил Николай. — Из-за пупсика. Мы на озере отдыхали. Я купаться пошел, а мне смска: «Привет, пусик». От бабы одной, у меня в магазине работала. Да просто прикол такой. А разве моей объяснишь? Ну и пошло-поехало…

Он стал заверять, что теперь точно не пьет, даже смотреть на бутылку противно.

— И с бабами не знаюсь, как отрезало, — мелко засмеялся, не стесняясь Христины. — Может, батюшка, мне постриг принять?

Отец Демьян, как большой леденец, обсасывал голову хариуса.

— Правильно делаешь, — сказал он, с чмоканьем отрываясь. — Кто их поймет, этих женщин: пьяный — плохо, трезвый — скучно… У меня тоже, сам знаешь, матушка ушла, и ребят еще настроила. И что теперь делать? Как там в настольной книге священнослужителя… Если муж отсутствует два года, женщина может считать себя вдовой. А попам как быть?Считай, вдовый, а жениться нельзя.

Лука, опустив глаза и не подавая вида, насколько все это интересно, потрошил доставшуюся ему рыбину, отделяя темно-серую кожу от бледных, с тонкими косточками волокон. Хариус был нежен, почти безвкусен. Откуда-то налетели небольшие и красивые осы и стали ковырять рыбу, упорно и согбенно, не обращая внимания на движения вилки. Отхватив кусочек, оса уносила его, но сразу же прилетали следующие.

Отец Демьян стал рассуждать, как быть, если священнику нельзя пить. Ему же придется потреблять Дары, оставшиеся после литургии, а чаша большая…

— В принципе можно меньше крови, — сказал он задумчиво. — И кипятка побольше, чтоб спирт испарялся. Запивку — можно варенье.

— Мне говорили, на Сахалине один батек закодированный, а потребляет, — блеснул познаниями Николай.

Отец Демьян легко согласился: все может быть по милости Божией, и вообще, он читал, ученые брали причастие на анализ, настоящая кровь, как положено, с гемоглобином, даже группу установили.

— И какая? — оживился Николай.

— Первая положительная, — сказал отец Демьян гордо. — А тело — сердечная мышца.

Это был легкий и резкий переход от одной концепции к другой. Пожалуй, только в этот момент Лука понял, к каким простым людям попал — чепуха, ересь, папа вмиг бы развеял их домыслы, нельзя понимать кровь и плоть буквально, иначе что же получится: вампиризм и людоедство?

И все же, не возражая, он слушал разговор с любопытством.

— У меня однажды такое было, — раздухарился отец Демьян, — в Нерчин­ске после службы потребил, сел за руль, выехал, а на въезде в Шилку добрый человек на джипе из-за бугра поднимается и в мою «жигулюшку» сбоку как дал мне… Милиция приехала, трубки нам обоим. А я-то думаю: «Ну поп влетел, сейчас без прав останешься». Дышу — чисто… Ноль алкоголя.

Лука заглянул в лицо Христине, она слушала спокойно и преданно, очевидно, ни в чем не сомневаясь.

Закончив пикник, они снова сели в вездеход и по расквашенной дороге переехали в царство песка. Настоящая пустыня простиралась до того, казалось бы, близкого предела, где синели тяжелые сгустки гор.

Коля первым снял сандалии, закатал черные джинсы, и по его примеру разулись все. Песок был белый и мелкий, рассыпчатый. Следы их ног оставались тенистыми голубоватыми лунками.

Дул теплый пляжный ветер, песок морщился, струился, дрожал. Ряса отца Демьяна надулась, как черный пиратский парус.

— Наши Мальдивы, — Николай, нагнувшись, пропустил через пальцы струи песка. — Тут лагерь был при Сталине, уран добывали. Этих, как их, бендеровцев отправляли. Дозу хватил, и привет.

Место, где они остановились, обступали волнистые дюны разной высоты. Христина ловко взбежала на одну из ближайших насыпей и замерла на самом гребне. Черная футболка и серые бриджи то прилипали к ней, то трепыхались. Лука посмотрел на ее одинокую стройную фигуру, и сердце у него защемило от сожаления. Он стал подниматься вверх по хребту этого бархана, глядя, как песок, словно поземка, развеивается перед ним. С каждым шагом становилось ветренее. В тот момент, когда он почти добрался до нее, она начала спускаться по пологому склону.

— Христин! — позвал он тихо, но она услышала даже сквозь ветер.

Она удерживала равновесие, глубоко погрузив стопы в песок, и на лице ее было нетерпеливое ожидание.

— Христин… Давай я все объясню…

— Все? — она усмехнулась.

— Ты не так поняла!

— Это все, что ты можешь сказать?

— А?

— Не знаешь, что сказать, да? — она засмеялась, будто он дурачок, и Лука, действительно, почувствовал себя глупым.

Она стала спускаться большими прыжками, и песок от ударов ее ног за­скользил и посыпался целыми пластами.

Лука нерешительно посмотрел ей вслед и пошел обратно тем же путем, каким всходил на дюну.

13

Они вернулись в Чару и поселились в серой двухэтажной гостинице. Отец Демьян с Лукой — в одном номере, Христина — отдельно. Николай оставил их до утра.

Номер был чистый и простой, с сеткой на окне, душем и электрочайником. За окном густел сумрак. Отец Демьян вскипятил воду, и накидал в чашки из пакета сухих темно-зеленых листьев иван-чая, изогнутых, как червяки. Из другого пакета он высыпал на стол своих любимых грецких орехов и сухариков. Он разоблачился, оставшись в черных трусах и белой майке, позевывал и почесывался, явно собираясь спать, хотя Лука ждал от него, что он станет готовиться к завтрашней службе, или по крайней мере, читать вечернее правило, и пригласит для этого Христину. Но может, он помнит все молитвы наизусть и сотворит их по памяти перед сном?

— Слушай, ты, как хочешь, а завтра мне помоги, — отец Демьян зацокал по столу ложечкой, — Надо, брат, поалтарничать. Коле одному сложно будет. А ты это дело знаешь.

Лука, когда отправлялся сюда, догадывался, что помощь окажется богослужебной, и теперь осторожно спросил заготовленное:

— Разве мне в алтарь можно?

— Ты ж не баба, — усмехнулся отец Демьян дружелюбно.

— Не, мне нельзя… потому что… — Лука замолчал, подбирая слово, — грех…— сказал он, чувствуя, что краснеет.

Отец Демьян подозрительно сощурился.

— А! Ты про Галю? — осенило его и он облегченно предложил, — Так давай я тебя поисповедую!

— Нет, это же епитимья! — убежденно возразил Лука, — И все равно нельзя в алтарь. И… — его словно прорвало, он заговорил решительно, — Это поклоны, пост, каноны, да? А если я не хочу, значит, еще больший грех? И чтобы каяться, надо быть готовым перемениться, осознать все, обещать Богу другую жизнь. А я… Я не готов, понимаете? — он закончил почти обвинительно.

Отец Демьян смотрел на него со странной улыбкой, любуясь:

— Да-а… Суров. Настоящий сын своего отца! Знаешь, ты так на него похож! Жесты все… Брови… Как он, их поднимаешь… У тебя и взгляд его.

Лука тотчас мысленно согласился: все им сказанное, действительно, шло от папы, так учил папа, но в глубине души и ему казалось, что только таким, твердым, и может быть церковное установление.

— Короче, не кипишуй, — отец Демьян помешал листки ложечкой. — Знаешь, как говорят? Послушание превыше поста и молитвы. Слыхал такое?

Естественно, Лука слышал эту фразу и неоднократно. Но что это значит? Он молча грыз орех за орехом и думал: «А может, не надо так переживать?» Если перестал быть церковным, почему не отнестись к завтрашнему как к театру? Нужно просто сыграть свою роль.

Он ощутил, что наступил момент какой-то важной откровенности, который в следующий раз может не настать, и спросил:

— А как вы с папой познакомились?

Отец Демьян взял ложечку, отогнал листики к краю, сделал глоток:

— На Рождественских чтениях. Давно уж… Меня туда как многодетного позвали. Услышал он меня, что я, значит, не только своих нарожал, но и детдомовских набрал, подошел и помощь предложил. Да сразу и помог. Хорошенько. С тех пор помогает. Ну ты ж лучше меня знаешь, что он за человек.

Лука смотрел с растерянным недоумением, как будто это розыгрыш. Не то чтобы он не знал о папиной щедрости, но о том, что тот помогает отцу Демьяну услышал первый раз. Лука ждал какого-то подвоха, однако отец Демьян перестал говорить и принялся пить иван-чай вприкуску со своими хрустящими запасами. Папина святость почему-то не умилила, а раздосадовала. Сразу вспомнилось, как была продана квартира на Молодежной, вспомнилось вечное нытье про нехватку средств на церковные нужды, да и дома они не могли купить новую стиралку вместо постоянно ломавшейся. Ну-ну. Интересно, знала ли об этих пожертвованиях мама? А кому он еще так помогал?

Отец Демьян, кажется, прочитал что-то у Луки в лице, и с добродушной иронией посоветовал:

— Ты чайку-то попей, сразу полегчает.

Лука послушался, пригубил кисловатый напиток, сплюнул заползший в рот лист обратно в чашку. Он хотел спросить еще что-нибудь напрямик, но не нашелся, и момент оказался упущен. Отец Демьян допил горячий чай одним глотком, встал, широко перекрестил стены, кровать, и окно, прежде чем зашторить.

Лука не мог заснуть, а священник заснул быстро, стал грубо всхрапывать, заворочался, забормотал во сне, может быть, те самые молитвы, уготовляющие к службе.

Лука лежал на спине, чувствуя себя особенно одиноким от этого близкого присутствия спящего, заброшенным и забытым среди тайги. Сейчас он жалел папу и думал, как тому не повезло с сыном. Все-таки он, Лука, гораздо хуже. И в кого такой? Мама тоже очень хорошая. Мягкая, ласковая, незаметно делает все, что надо, обо всех заботится, никого не осуждает. Вот и правильно, что ушел от них. Лучше не портить им жизнь. Может, брат их утешит. Лука не задумывался никогда, с какой охотой папа постоянно кому-то помогал: устраивал по больницам, искал редкие лекарства, давал денег на праздники и на похороны… И все это почти без слов. А сколькое — тайно?

Неожиданно, точно бы отклеившись где-то в темном углу памяти, перед глазами проплыла яркая картинка из детства.

Это было накануне папиных именин. Для Артоболевских именины были важнее дней рождения.

Особенно вкусно бывало в декабре, на папиного равноапостольного Андрея. У них устраивали хоть и постное, но царское пиршество с грибным пирогом, соленьями и дозволявшимися дикатезами, как выражался маленький Лука — крабом и икрой.

Луке вспомнилось, как за этими самыми деликатесами однажды накануне пира папа отправился на рынок неподалеку от дома, а когда вернулся, мама спросила упавшим голосом:

— Андрюша, что случилось?

— Ничего такого, — на контрасте с ней он звучал весело.

— А где продукты?

Отец стоял в запотевших очках и снежных эполетах, и торжественно, как собственную голову, держал в руках ушанку, с которой сыпались и таяли белые крошки.

— Что, ничего не нашел? — мама коснулась животика под светлым платьем.

— Все нашел, — отец загадочно улыбнулся, — но денег нет…

Расстегивая пуговицы намокшего пальто, отряхивая сапоги на коврике, он рассказывал о пережитом неожиданным мальчишеским тенорком.

— Только никому, — улыбаясь, он основательно погрозил маме и немножко Луке.

— А почему? — огорчился Лука, успевший вообразить, как восхитила бы такая история завтрашних гостей.

— Милостыню надо творить втайне, — отец повернулся к маме, и его блестящий ус поднялся клешней, — Тань, давай в этот раз без икры, по-монастыр­ски. Выживем?

И они засмеялись как-то очень влюбленно.

То, что рассказал отец,больше не обсуждали, но сейчас Лука лежал и расшифровывал святочную историю по фразам, которые удивительно сохранились в памяти. Папа шел на рынок, и в подземном переходе встретил плачущую женщину, ее обманули злые люди — чуднóе слово: «лохотрон». Все понятно, мошенники развели на деньги, закрутили вихрем ядовитых билетиков, он бросился на них, стыдя и грозя, его оттолкнул какой-то верзила, а священник драться не имеет права… Лука вспомнил эти папины слова: «верзила» и про то, что ему нельзя драться. Злые люди пропали, папа остался с женщиной, которая плакала, что живет одна с ребенком, и тогда дал ей деньги, все, что были.

— И я… ты знаешь, Таня, — он дажеприподнялся на мысках, — я домой не шел, я летел!..

Мама погладила его, провела по сырому рукаву пальто — вспомнилось, увиделось точно наяву.

Через несколько дней Лука с мамой шли подземным переходом, и она показала: «Смотри, лохотрон», там лоток заслоняли спины, там совершалось что-то недоброе, оттуда веяло жутью.

Почему же Лука все потом позабыл?

В день прекрасных именин

Твой всегда послушный сын

это он в детстве написал так на открытке для папы. Твой сын. Послушный.

Он уже начал засыпать, когда кто-то впрыснул ему мысль, от которой сон отлетел мгновенно: «А вдруг и та женщина была обманщица?».

14

Утром Николай не заехал.

В телефоне вместо него говорил автоответчик.

— А я вчера все по глазам его понял, — досадовал отец Демьян. — Сорвалась рыбка…

Он торопился и в расстегнутой рясе инспектировал содержимое своего рюкзака: бутылка кагора, пакет с просфорами, облачение, сложенное в отдельный чехол.

Они вышли во дворик, где их ждала Христина, слегка нарумяненная, с подведенными глазами. Лука знал, что косметика и храм плохо совместимы, но Христина каждый раз красится и пудрится перед службой — так отчего-то велит батюшка. Отец Демьян стал обсуждать с ней, что Коля наверняка запил, а в машине у него осталась икона, которую хотелось подарить приходу.

Пошли мимо дощатых заборов и деревянных домов широкой пустынной улицей. Мошкара вилась и зудела, но в умеренных количествах. Впереди темнела гора с округлой вершиной, окутанной серебристой дымкой, из-за чего покрывавшие ее деревья казались зелеными кудрями. Шли быстро, сосредоточенно, молча. Лука нагнулся завязать шнурок: на асфальте копошились мельчайшие черные муравьи с крылышками и лежал светлый песок в блестках. Вдоль дороги тянулись деревянные ребристые коробы, наверное, для труб, но для чего точно Лука не знал, а спрашивать постеснялся.

Через заросли по мусорной тропке они подошли к храму — одноэтажный белый дом с голубым куполом и золотым крестом.

— Раньше здесь ментовка была, — сообщил запыхавшийся отец Демьян, — Купол мы по зимнику тащили.

— По чему? — не понял Лука.

— Река замерзла, по ней, — объяснила Христина, и Лука порадовался, что она с ним заговорила.

У входа в храм бегали дети и кучковались их матери и бабушки.

Отец Демьян раздал благословения и провел Луку за собой через белую кисею, висевшую за открытой дверью, вероятно, от насекомых.

Люди толпились уже и внутри, и пока батюшка обменивался с ними приветствиями, Лука немного огляделся. Стены, обшитые вагонкой, низкий потолок, круглый вырез под купол. Иконостас зиял несколькими дырами, стало понятно, что большая икона должна закрыть одну из них. Недалеко от входа стоял прямоугольный ящик Канона с белесым песком, в котором плавились свечи.

Отец Демьян пошел к алтарю, позвав спутников за собой. По пути Луке попался такой же песок в подсвечниках. Христина осталась на клиросе, Лука переступил порог алтаря. Дальнейшее было привычно — он отбил земные поклоны и обрядился в стихарь.

— Иди кадило разжигай, — бросил отец Демьян. — Потом часы…

Выбора не оставалось.

Лука принялся за дело. Раздув угли, он переместился на клирос, где стал читать поставленным голосом Часослов, даже довольный, что это доверено ему, а не Христине, и стараясь доказать, как он по-прежнему умеет — уверенно, точно, благочестиво.

Отец Демьян вышел из алтарной двери с другой стороны и начал исповедовать. Первой к нему направилась Христина. Акустика была такова, что Лука мог разобрать ее шепот. «Осуждение», — услышал он и навострил уши, читая уже на автопилоте, чуть медленнее и тише.

— Отврати лице Твое от грех моих, — неслось из Луки, — и вся беззакония моя очисти. Сердце чисто созижди во мне, Боже… — на этих словах он понял, что не будет дальше подслушивать и полностью погрузился в чтение.

Христина вернулась, бормотали другие исповедники, в основном женщины, какая-то старуха что-то отрывисто объявляла, Лука не понимал ничьих слов — то ли потому, что не хотел, то ли потому, что не мог совмещать два занятия.

Всю службу он был быстр и надежен: подавал кадило, одиноко выходил со свечой, платом вытирал рты у чаши. Он ничего не забыл. Настоящий алтарник. Только без исповеди и причастия, и, наверное, без веры.

Христина всю службу регентовала несколькими немолодыми женщинами и тянула с ними песнопения. Ее рот был одним из первых ртов, который вытер Лука. Нежно и внимательно, круговым движением.

В храме было душно и многолюдно. Отец Демьян, уткнувшись в крест подбородком, накрыв его облаком бороды, вышел произносить проповедь, и первым делом пожелал:

— Жить мирно, меньше сквернословить, не упиваться вином, понимания в семьях ваших, деткам хорошего учебного года…

Лука подумал, что в эти дни мог бы уже ходить в университет.

— Редко я приезжаю. Молитеся, друзья, чтобы Бог послал вам священника. Я и подарочек вам привез. Икону покровителя храма сего. Есть небольшое искушение, но скоро ее доставят.

На помятом облачении отца Демьяна были заметны морщины-складки, черты путешественника.

Лука стоял у подсвечника и наблюдал за свечами, которые казались не­обычными из-за близости песка. Черные фитильки, как фигурки, сгибались в поклонах посреди трепещущих огоньков. Можно было разглядеть и шеи с головами — пепельные красноватые кончики. Хорошо поселиться в Чаре и всю жизнь смотреть, как свечи роняют воск на песок.

Отец Демьян заговорил о святителе Николае, в честь которого храм.

— Он грудничком еще был, а уже набожным. В среду и пятницу грудь не принимал. Арию по мордасам надавал. За то, что тварью назвал Господа нашего. Тварным…

Луку в душе рассмешило это быковатое объяснение богословского конфликта, но и удивило, что отец Демьян говорит непривычно сбивчиво, как будто волнуясь из-за публичной речи, и даже крест в бороде у него ходит маятником. Он перешел к воспоминаниям о каком-то чуде, которое случилось с ним, когда у него была всего одна лошадь — взгляд в сторону Христины — да и с той толком не умел обращаться, недавно взялся за узду. Лошадь звали Цыган, с ударением на «ы». Однажды на санях поехал за просфорами, попал в пургу, занесло…

— Разнуздалося все хозяйство на нем… — протянул отец Демьян, и замолк, словно переносясь в белизну, где его заносило, как он выразился, между полей. — А руки коченеют, мразяк…

Чуя погибель, он стал молиться святителю Николаю, спасителю путников. Вдруг неизвестно откуда взялась машина, из которой вылез мужчина.

— Пожилой, росточку небольшого, борода белая, как у меня теперь. Все умел, все исправил, а я отмороженный, варежки ледяные, а он термос сует с горячим чаем. Недаром говорится: скорый помощник!

Лука подумал, что излагать такое не очень подходит духовному лицу. Неужели впрямь святитель Николай ему явился? На чем, на «ниве», на «бэхе»?

И едва Лука это подумал, через весь храм, над тесной толпой пролетел крик:

— Он говорит правду!

Этот выкрик был пронзительный, птичий. Люди, зашумев, оборачивались.

У кисейной двери стоял и покачивался краснолицый Николай, и показывал пальцем на священника.

— Не трогайте его, — попросил отец Демьян, — Давайте лучше возлюбим друг друга! — он поклонился, завершая проповедь.

В случившемся было что-то древнее, апостольское. И ведь это кричал ее возможный будущий настоятель.

Огонек догоревшей свечки прощально забился, затрепетал в песке, словно пытаясь взлететь, и развеялся дымом.

После своей выходки Николай присмирел, и просил на улице прощения у всех выходящих. Отец Демьян даже дозволил ему попасть в общий кадр, когда вышел фотографироваться с народом.

Они пошли обратно к гостинице сквозь накалившийся воздух, и Николай, плетясь за ними, продолжал просить прощения и винил беса, который его попутал, говорил, что не пил два года и развязался на радостях.

— Икона где? — мрачно спросил отец Демьян.

— Будет! Доставим в лучшем виде!

В углах его кривящихся губ запеклась пенка, глаза косили, лицо, и без того маленькое, превратилось в заостренную мордочку. Он показывал на свою белую рубашку, которую специально приготовил для службы. Завернутый манжет грязно темнел.

Христина тяжело посматривала на пьяного.

— И что с таким делать? — отец Демьян толкнул Луку в бок, — Может тебя рукоположим? Отличный будешь поп!

— Я лучше свечником, — сказал Лука, но его никто не понял.

Возле гостиницы стоял тот самый вездеход, за рулем которого был брат Николая по имени Леша, похожий на него, с той же светлой челкой, только моложе и трезвый. Оказалось, он прибыл, чтобы везти их на очередной пикничок. Просил не обижать, уважить, там такие красоты, отдохнем по-людски, багажник набит всем, чем надо. Лука алтарничал натощак, с удовольствием поел бы и уж точно утолил жажду, но пьяный напрягал.

— Коля — жертвователь наш, — батюшка наклонился к Луке и многозначительно округлил глаза.

Сначала они завезли в храм икону, которую Леша распеленал, а отец Демьян с Лукой отнесли в алтарь. Это был строгий и большеглазый Никола зимний. Потому зимний, не преминул напомнить батюшка, что с головным убором, а лето здесь короткое, зима морозная, так что нужнее зимний…

Теперь можно было и на природу.

Машина шла круто вверх между лесов, огромных глыб и провалов, сквозь дымовую завесу белой пыли.

Николай потребовал включить правильный музон. Лука слышал такое впервые. Разудалый голос исполнял блатные песни о вере. Православный шансон — оказывается, и это бывает. Наверное, для здешних мест — самое оно. Певец расписывал жизненный путь Спасителя, как он был предан, арестован, как его били и допрашивали, повторяя отчаянно и хрипло: «И колючка вокруг головы…»

Судя по общей реакции, песня никого не смутила.

— Останови-ка! — попросил отец Демьян.

Они затормозили под скалой, покрытой хвойными кустиками и сероватым мхом. Скала походила на выпуклый бок огромного зверя, поросший шерстью. Отец Демьян запрокинул голову. Сделав так же, Лука увидел на вершине крест. Батюшка пошел вверх по острым и неровным камням, остальные последовали за ним, хватаясь за колючие веточки. Николай остался дремать в машине.

Крест был обложен такими же большими камнями в основании, старый, щелястый — одна длинная деревяшка, сверху две покороче, и приколоченная табличка с выцветшей розовой надписью: «При пути, при дороге. Яко с нами Бог!»

— Мой первый! — отец Демьян прижался лбом к крестному столбу, — Я с тех пор их сотню поставил!

Отсюда открывался вид на окрестности: каменные туши гор уходили в голубое, тонкое и тревожное небо, соприкасаясь с облаками; мягкое мохнатое море хвойных деревьев покрывало низины и вершины до горизонта.

Многие деревья были болезненно бледные, некоторые облезлые и мертвые. Лука заприметил пониже лысые косые палки над черной водой болота.

Христина зачарованно зажмурилась, она раскинула руки, будто собирается полететь, или чувствует себя распятой посреди этой божественной природы.

Проехали еще с полчаса, и снова вышли.

Коля, красный и мутноглазый, выскочил на дорогу, побежал вниз, туда, где по камням шуршала вода, и стал умываться полными горстями. Все вместе, опустошив багажник, снесли пакеты и коробки за деревянный стол около речки. Христина оглядывалась, было видно, что она узнает это ущелье, которое выглядело мрачновато: что-то вроде тюремного дворика, окруженного каменными стенами природы, с которых свисали тонкие березы.

Христина завернула за утес, Лука пошел следом, но двигаться, как она, оказалось непросто. Она запрыгала с камня на камень, легко перемещаясь над водой. Лука останавливался перед каждым прыжком, камни скользили, кеды намокли, вода студила ноги, но теперь, когда девушка обернулась и засмеялась, поворачивать обратно было нельзя.

Шум усиливался. Впереди был водопад, похожий на седую длинную бороду, которая вырастала и рассеивалась каждый миг. Этот поток сбегал по серой зазубренной поверхности, разбиваясь о выступы и разлетаясь, и ледяные брызги густо засеивали воздух. Христина подскочила к водопаду и встала к нему спиной. Лицо ее показалось Луке загадочным и незнакомым. Он хотел присоединиться, но не посмел. Она странно стояла, вся окропляемая водой, и напевала. Луке даже стало неудобно, как будто он видит ее в объятиях другого.

Он ждал, и дождался. Она прошла к нему, балансируя на камнях, выжимая потолстевшую косу. Одежда ее отсырела, берцы мокро блестели, но она этого словно не замечала.

На него смотрели промытые зеленоватые глаза, серьезные, чистые, и чего-то ждущие.

Он всматривался ответно, пытаясь продлить мгновения такого взгляда. Тут-то все и случилось…

Сколько раз Лука станет вспоминать! Что, что тогда произошло?

Именно там и тогда, сам себе удивляясь и тому, что в нем происходит, он все понял. Всего ничего, две пустые секунды, и он уже любил ее — сильно, жадно, всею душой.

— Христин, прости меня, — попросил он сдавленным голосом.

— Так бы сразу! — она широко улыбнулась.

Сзади раздались какие-то возгласы. Это был отец Демьян, ловко приближавшийся по камням, подобрав подол рясы. Он спрашивал что-то весело, но не был слышен из-за шума водопада.

Оказалось, звал их трапезничать.

Все встали по обе стороны стола, застеленного бумажной скатертью.

— Христе Боже, благослови, — произнес отец Демьян с голодным придыханием, — ястие и — буль, буль… — питие рабом твоим…

В семье Луки такое было бы недопустимо: паясничать при молитве, но отец Демьян жил по своему уставу. На столе хватало ястия: холодный сырой хариус под солью и луком, теплое жареное мясо в фольге, лепешки, сало, грубо нарезанные овощи, соленья, жгучие кружочки маринованного перца, которые порадовали батюшку особенно:

— Вот это вещь! Сразу разгоняет кровь!

Алексей принес питие, охлажденное в ручье, две ледяные бутылки водки, две воды, одну вина. Вино никому не понадобилось: Христина выбрала водку, вернее, послушала отца Демьяна, который зыркнул хитро: «Согрейся, ты мокрая вся!», пришлось согласиться с водкой и Луке.

Солнце искоса нагревало ущелье. Лука все время смотрел на Христину, сидевшую напротив, так что она даже спросила: «Ты чего?», он смутился, попробовал отвлечься, но глаза сами устремлялись к ней. Она вся была для него открытием: ее мимолетные улыбки, моргание, ямочка, возникавшая при улыбках, которую он почему-то раньше не замечал, эти волосы с завитками, то, как она заворачивала в лепешку мясо, и откусывала, как пригубляла водку и кривила рот.

После нескольких пластиковых стопок Николай полностью расстегнул рубашку, обнажив впалую грудь. Возле ключицы у него синела татуировка со Спасителем в терновом венце.

— Бать! Ты простил меня? — голос его взвился.

Отец Демьян отгонял лоскутком сала откуда-то налетевших ос, которые разыскали их в горах.

— Я давно понял: ругать людей бесполезно. Все мальчики — злодеи и поганцы, — он отправил шматок в рот.

— Чё, не гожусь я, да? Ну я брошу! Правда, брошу, бать! У меня ж одно желание — Господу послужить! — Николай встал, опираясь на стол, и запел резким прерывистым голосом:

А мы попросим Отца Богосвета

Отцу Демиану многая лета!

Многая, многая, многа…

Бать, — перестал он петь, — Скажи: нормально отдыхаем?

— Как будто в рай попал! — отец Демьян через стол шлепнул ладонью в его ладонь. — В раю, наверно, так и будет.

Лука пил, как батюшка, полными стопками, и все ближе слышал шум водопада и все отдаленнее слова людей, пропустил, когда начали говорить о нем, и внезапно обнаружил, что все к нему повернулись.

— А что Москва-то? Он только кошек с собаками видел, — заканчивал ироничную презентацию отец Демьян.

— Ты думал, у нас Забайкалье Забайкалистое? — Николай погрозил маленьким литым кулаком. — Нет, это Забайкалище!

Лука закивал, все понимая и стараясь поддержать его гордость: здесь не дыра, здесь круто. Леха продолжил, очевидно, прерванную историю про медведя и бабу: прибежала, орет, пошли смотреть, за одним кустом — куча, наложил со страху, за другим куcтом — лежит дохлый, помер от разрыва сердца. Вот чё бабий крик делает…

— Роковая женщина, — отец Демьян куртуазно щелкнул языком, и просветил Луку, наклонившись. — У нас тут на каждого попа сотня медведосов.

Вскоре Николая совсем развезло. Он что-то бормотал и одергивал себя визгливым: «Отставить!»

Лука снова всматривался в Христину. Она посмотрела на него строго, даже обвинительно, потом ее взгляд смягчился, как будто она подхватила игру в гляделки, ее глаза сделались больше, таинственно расширились, в них возникло то самое свечение.

Он покинул стол, прошел вниз по речке, сел на корточки, смочил лицо, прополоскал рот. Он смотрел, как вода крутит и несет клочки пены, как отражается и ломается небо над неровными измятыми камнями.

Вдруг сквозь шум воды послышался натужный рык, и Лука физически ощутил приближение опасности.

Он похолодел, чуть не закричал, и стал озираться, решая, куда бежать — река все так же петляла и катилась, из складок каменистого склона белели березки размером с кустики, темнели елочки с веточками, поднятыми вверх, но медведя не было, не было ни души. Значит, глюки… А может дразнился невидимый дух ущелья.

На другой день незадолго до отлета они посетили еще одну новодельную церковь в рабочем поселке возле железнодорожной станции. Все те же, но без Николая, который окончательно запил.

В храме собрались пожилые женщины в пестрых юбках, кофтах и платках, Лука насчитал восемь бабушек. Отец Демьян сказал, что все они когда-то работали на БАМе по комсомольским путевкам и осели здесь. Бабушки сбились в стайку слева от ковровой дорожки, расстеленной через весь храм, и начали протяжно петь дребезжащими голосами. Христина стояла в стороне, и на нее ревниво косились. Они пели сбивчиво, но старательно, и недовольно махали друг на друга руками. Они исполнили тропарь Марии Магдалине, именем которой назывался храм, а потом затянули песню, хорошо знакомую Луке.

Христина негромко подпевала, подпевал и он. Со вчерашнего дня, не переставая, он думал о ней, и может, потому и вслушивался по-новому в известные слова, и проникался ими, что ему хотелось сближения их душ. В сущности, это было в нем заложено, теперь он открывал в себе, что с самого детства мечтал о церковной девушке, чистой и строгой, улыбчивой и стыдливой, вот с этой косой под вот этим беленьким платком.

— Царице моя Преблагая, Надеждо моя, Богородице, — Лука помнил все наизусть, все давно было записано на сердце, а сейчас оживало и сочилось, — Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице!

Это было про него, сирого при живых родителях, странного, занесенного странствием не пойми куда, в какие пески и горы, скорбящего и обидимого, которого некому утешить.

— Зриши мою беду, зриши мою скорбь, — пропели старухи тяжело, почти надрывно, и дальше, дальше, за мольбою печаль, за печалью мольба, до предельной остроты признания: — Не имам иныя помощи, разве Тебе…

— Токмо Тебе, о Богомати! — подхватил Лука.

Это нелепое дребезжание и жалобное завывание, эти досочки потолка, этот вечный песок под свечами…

— Спаси, Господи, матушки! — После молебна отец Демьян ринулся на выход. — Милые мои, простите, караул! Без нас улетят!

— Да хоть бы и улетели, — донеслось до Луки.

Бабушки преградили им дверь с трогательной, обмотанной вокруг ручки тряпочкой, видимо, чтобы не хлопала.

Они потеснили их в боковую комнату, где ждал стол, заставленный домашней снедью. Одна из них вошла и принялась потчевать дорогих гостей пирогами с картошкой, жареным хариусом, малосольными кабачками, брусничным морсом, а остальные толпились у входа, робко заглядывая.

15

Нечто странное случилось с Лукой вместе с влюбленностью: он — стеснялся. Если раньше, когда Христина ему просто нравилась, он норовил ее погладить и легко брал за руку, теперь смотрел на нее боязливо, как будто может спугнуть. При этом смотрел все время. Видеть ее постоянно — сделалось для него потребностью.

Самое ужасное, что и речь в ее присутствии стала редкой и трудной, и он с тоской вспоминал недавнее, когда говорил с ней свободно и беззаботно. Он не хотел выглядеть тупым, скучным, навязчивым, но ощущал себя таковым, и на подворье ходил за ней по пятам.

Как-то не спалось, прокрался в коридор на конюшню, приник к ее двери и вслушивался, улавливая ровное сопение.

Вернувшись из Чары, Лука стал ездить со всеми на службу то в Шилку, то в Нерчинск, чтобы и там быть к Христине поближе и расположить ее к себе, да и сами храмы с их звуками и запахами умиляли. Но веры… Веры не было по-прежнему. Может она и была, но небольшая, ее хватало лишь на страх подойти к чаше.

Зачем причащаться, если больше нет веры? А вдруг это и правда божественные тело и кровь, и тогда для его недостойной души — смертельный яд. Нет уж, все, кроме причастия.

А еще ему не хотелось исповедоваться отцу Демьяну, открывать то, что сделал.

Лука снова и снова обдумывал свое детство, то, к чему его принуждали, понимал, что это бред, в который могли верить только такие убогие люди, как папа и мама. Разозлившись на что-нибудь, к примеру, ушибив ногу о подвернувшийся кирпич, он воображал встречу с отцом, как скажет ему буднично: «Разумеется, никакого Бога нет».

Вера отца Демьяна была простой, но понятной, далекой от догматов и богословия, и строилась на чем-то природном и магическом, как у жреца африкан­ского племени.Лука был благодарен приютившему за то, что тот его не неволит, ни о чем не расспрашивает, ни на чем не настаивает. Алтарников и чтецов оказалось достаточно — казачонок, архитектор, местные ребята, и Лука скромно стоял среди народа, наслаждаясь пением Христины и других женщин с клироса. Если на папином приходе почти все были так или иначе болящие, даже внешне странные, здесь люди выглядели проще и здоровее.

Он подозревал, что отец Демьян хотел бы подвести его к Богу, но ненароком, житейски — через погружение в свой мир. Для этого позвал помогать в Чару, для этого рассказывал чудесные байки.

В очередной банный поход, изнурительный, но без крапивы, которая уже увяла, отец Демьян за иван-чаем поведал, как уверовал.

— Был я человек пропащий. Над попами смеялся, молитвы не знал ни одной, креститься не умел. А первая моя дочь родилась с пороком сердца. Сделали операцию, выписали из реанимации полуживой. Она дома лежит, температурит. Мы с женой священника позвали. Он говорит: «Наливай!». Руку в воду опустил: «Не то! Ледяную надо!» Я ему: «У малышки сердечко только зашили…» — «Выливай! Ледяную, говорю!» Взял он нашу Машу у меня из рук и с головой ее, троекратно. Она аж посинела… Но плакать перестала, а там и на поправку пошла. Потом и меня крестил. Недавно его наш владыка слопал, за штат отправил, не сошлись характерами…

Луке эта история показалась дикой, хотя и напомнила занимавший его библейский сюжет про Авраама, согласного убить Исаака. «А что, теплая вода, менее святая? — подумал он, — А если бы ребенок умер?», но вслух так говорить не стал, жалея батюшку за его простоту. Такие истории точно не добавляли Луке веры.

И все же, Христины ради, он вызвался посещать вечернее правило и читал с удовольствием. Он почти не глядел в книгу, летел поверх нее, ощущая неприязнь стоявшего рядом Саши. Последнее время соперник был постоянно хмур.

— Ну ты и надулся, — однажды перед молитвой подмигнул ему отец Демьян. — Смотри, так можно в шар превратиться и улететь.

Саша буркнул что-то, а Лука порадовался намеку: как бы тому не покинуть подворье.

Часовня была почти готова. Отец Демьян сказал, что после Рождества привезут купол с крестом. Но добавил: хорошо бы пристроить алтарную часть, чтоб можно было послужить, тогда и владыку пригласим на освящение.

Как-то закатным вечером, повернув задвижку на дощатой двери, Лука за­глянул внутрь. Небольшое сумрачное и душное помещение пахло свежей древесиной. Верхнюю дыру, где должен быть купол, прикрывал рубероид, постеленный от дождя, который уже несколько раз принимался накрапывать в том сентябре, а стекло небольшого окна заменял прибитый гвоздями полиэтилен, впускавший красноватый свет. Непонятная сила, потянувшая сюда Луку, заставила его перекреститься — безымянное голое место, без свечей и икон, и все же отозвавшееся в нем благоговением и смутным чувством родства. Он вспомнил папину чердачную церковь.

Раздался скрип двери. Лука обернулся, уверенный, что это собака.

Это был человек с непонятным лицом и не сразу опознанным голосом:

— Ты чё тут забыл?

Лука испугался от внезапности, и сердце прыгнуло из него навстречу незнакомцу.

Тот приближался враскачку, и не успел Лука что-либо ответить, задал еще один вопрос:

— Ты когда свалишь?

Лука узнал Сашу, который, подойдя вплотную и обдавая его взволнованным дыханием, стал излагать быстро и зло:

— Как его, ты здесь никому не нужен. Тебе просто не говорят, но ты всем противен. Просто, как его, надоел. Все ждут, когда ты уже…

Он дергал в полутьме рукой, словно регентуя, и, если бы не идиотская присказка «как его», звучал даже красноречиво.

— Они тебя, как его, терпят. А сами над тобой смеются. Потому что ты полный козел. Понял?

Лука с изумлением слушал и не спорил.

— Пойми, ты здесь всех достал. Скажи спасибо, что я тебе рожу не разбил. Если б не батюшка, я, как его…

Он замахнулся сильнее с каким-то нутряным тонким стоном, и вышел.

Лука подивился, что Саша обошелся без мата и так и не произнес имя Христины, но оно витало меж этих бревенчатых стен, возносилось к верху, к закрытой дыре…

Страх рассеялся, едва Лука оказался под огромным небом, местами багровым, местами розовым, и втянул горьковатый настой степного воздуха.

Сразу явилась догадка: Саша жалок и бессилен, ничего поделать не может, поэтому все это и наговорил.

Лука, конечно, не поверил, что его здесь так не любят, но рассказывать о разговоре никому не захотел. Ему был неприятен собственный страх, надо было ответить: «Попробуй», тоже как-нибудь обозвать, пускай бы тот на него и набросился. Он решил, что ни в чем не собирается уступать, и порадовался, что никак с ним не согласился, хотя и молча выслушал.«Теперь я точно не уеду», — подумал Лука.

Отныне на вечернем правиле он вкладывал в молитвенные слова различные оттенки мстительной издевки.

— Господи, покрый мя от человек некоторых… — и скашивал на соперника глаз.

Или:

— Ненавидящих и обидящих нас прости… — и вздыхал.

Впрочем, кажется, таких подколок конюх не просекал.

При свете, когда все у всех на виду, Саша был малоопасен, а ночевал он на подворье редко, чаще у себя в соседней деревне, куда уезжал на машине.

Пошли дожди, поблекли травы, ночами становилось все холоднее. Поутру мухи уже не беспокоили, они отогревались на солнце к обеду и начинали кусаться, выщипывая кусочки кожи, и эти места мерзко зудели.

В конюшне слабел Цезарь, временами ложился передохнуть на бок. Христина говорила, что кони очень терпеливы. Вот и Цезарь терпел… Лука ждал от него ржания или хотя бы вздохов, но он был тих, не издавал никаких особенных звуков, иногда стеклянел взглядом, напрягал морду и указывал ею на рану. Стало понятно, что улучшений нет, и у него не вывих, а перелом, лечить который в деревне невозможно. Отец Демьян сказал, что пора избавить животину от страданий. Сделать это на подворье Христина не разрешила. Среди рассветной мороси один из трудников повел через ворота хромого коня, прыгавшего на трех ногах и иногда от усталости наступавшего на больную.

Пока это происходило, Христина прибежала в комнату к еще спавшему Луке, села на кровать, заплакала и начала рассказывать. До этого он не представлял ее плачущей. Он сел рядом и неловко обнял ее за плечо. Она вздрагивала в такт всхлипам, клонилась к нему, а он гладил и гладил по плечу, мерно и мягко, боясь сделать лишнее движение, не желая прервать и разрушить доверительное горе. Ему было жалко Христину, и жалко существо, к которому он успел привыкнуть, но вместе с жалостью он начинал чувствовал тягу к ее теплому телу, близкое мокрое лицо притягивало…

Лука прицелился и быстро поцеловал ее высокий лоб.

Она резко всхлипнула, как будто благодарно, поэтому, страшась и смелея, он наклонился и нашел ее губы.

Губы были солоны и мокры, и беспомощны, она не целовалась в ответ, но и не противилась поцелую. И он не то, чтобы целовал по-настоящему, он просто прижимал ее губы своими. Она дернула головой, ускользая и отворачиваясь, но Лука не сдался — он целовал ее дальше, торопливо и часто, в висок, в угол глаза, в скулу, в самую сырость…

Она отстранилась от него и твердо спросила:

— Что ты хочешь?

Он замешкался, не нашел слов, и помог себе пальцами, загнув их крючками и сложив сердечко.

— Зачем? — она глядела пристально сквозь моргание.

— Затем! — от стеснения развязный, он стянул губы в трубочку и произвел чмоканье, понимая, как это нелепо.

— Иди, самогончика выпей, — она поднялась с кровати.

— Христина!

Сказать «люблю» было гораздо труднее, чем недавнее «прости».

Она стояла у дверей под темной подковой и ждала.

— Что ты хочешь? — она повторила с грустной улыбкой сквозь всхлипы, которые не могла удержать, — Лука?

Его имя, произнесенное вопросительно, задело в нем что-то и освободило.

— Но я тебя люблю! — громко сказал он.

Почему-то так, через «но».

Она пожала плечами, и он увидел в ее влажных глазах растерянность.

Тем временем трудник протащил хромого коня через всю деревню, и за­стрелил из ружья на огороде поповны Люды. Позднее Лука вызнал у нее подробности: слили кровь, порезали мясо и в тот же день продали приехавшиммужикам.

Сознавшись в любви, Лука полностью уверился, что это любовь, и говорить с Христиной ему стало легче. После смерти Цезаря он еще больше помогал ей — чистил леваду, кормил вместе с ней питомцев в батюшкином зоопарке, научился варганить кушанье для собак (тошнотно пахучее варево, смесь бульона из костей и специального корма), правда, в клетку с алабаем заходила она одна.

Ему нравилась ее взрослая жесткость, бытовая уверенность, то, чего ему так не хватало. Ему нравилась ее детскость, те пробелы и пустоты, из-за которых он мог чувствовать свое превосходство, такое же, какое чувствовал, когда вместо школы играл во дворе с малышней.

Ее чарующий образ сочетался с изморозью, которая уже в сентябре прихватывала землю. Они уходили в заросли к реке, срывали с тонких веток мелкие яблочки и хрустели ими, ставшими мягче и слаще от первых заморозков.

Ему была нужна она вся, безраздельно, вместе с дыханием и душой, хрипловатым голосом и всеми ее помышлениями. И чем меньше он был с ней похож, тем больше она казалась ему особенной. Луку вдохновляла ее неуступчивость, причины которой он при этом понимал: юная христианка не могла ничего до брака. Но он чувствовал или убеждал себя: ее встречно к нему тянет. Возможно, следовало сделать ей предложение. Такой вариант его не смущал. Почему бы не жениться? Смелый поворот судьбы. Доказательство наступившей взрослости. Окончательное освобождение от гнета родни. Отец Демьян их обвенчает, они будут жить на подворье, или уедут… Дальнейшее растворялось в желании обладать ею.

Чтобы стать ей приятнее, он даже мог бы попробовать вернуться в церковь — если это будет по-настоящему. Но что-то должно было измениться в нем, иначе он обманул бы и ее, и себя.

Во время работы или прогулок на лошадях он пересказывал ей некоторые произведения, которых не было в конюшенной библиотеке, добавляя нужные детали. Благо, прочитанное перед экзаменами, было свежо в памяти. Истории, излагаемые с нехитрым умыслом, завершались соединением душ и тел. Например, в «Дубровском», после того как разбойники останавливали карету, напуганный старый князь помирал от сердечного приступа, и священник в тот же день повторно обвенчивал Машу — так Лука размывал представления слушательницы о церковных канонах и доказывал ей главенство любви. К его удивлению, Христина не знала даже «Евгения Онегина», для которого он тоже сочинил хэппи-энд, греховный и легкий: Татьяна, презрев мужа-генерала, бросилась в объятия героя, и он увез ее с собой на Кавказ — конечно, не на войну, а на курорт.

В том сентябре мерзлым вечером само собой получилось, что она запустила его к себе в комнату с беленой печью, из-за которой было жарко и душно. Едва Лука оказался у нее, его опять сковала робость.

На столе поверх груды вещей чернели небрежно брошенные четки, на полу —сапоги и поводья, словно атрибуты садомазо.

На облезлом шкафу стояла всего одна икона — Спаситель в терновом венце, с двумя словами, написанными красным слева и справа: «Крайнее снисхождение». Лука никогда не встречал иконы, названной так. Христина сказала, что ничего не знает, это подарок батюшки.

Она сняла куртку, откинулась на спинку дивана, а он, сидя напротив на стуле, стал читать ей Рэя Брэдбери, представляя, как протянет ладонь и коснется ее.

— Ой, какие у тебя… — не выдержал он.

— Кто? — не поняла она.

— Можно пощупаю?

Со скрежетом и скрипом, словно прикованный к стулу, он придвинулся к ней и влажной рукой взялся за ее руки, торчавшие из полосатой футболки.

— Покажи!

— Что?

— Напряги! Ну пожалуйста!

У нее были каменные бугорки мускулов, как будто она атлетка.

— Что ты? — спросила Христина, озадаченно улыбаясь. — Прекрати, щекотно…

Он продолжил читать рассказ о том, как люди прилетели на другую планету, где их встретили умершие близкие, на самом деле, оборотни-убийцы. Снова оторвался и резко, сам не зная почему, по непонятной ассоциации, спросил, не хочет ли она помочь ему вернуть веру.

— Мне снится, что я причащаюсь, — он говорил в стиле фантастического персонажа, вдохновленный книжным слогом, и огонек священного шантажа разгорался в его глазах, — Понимаешь, я хочу верить, как в детстве.

То, о чем он просил, было странно для него самого. В его словах соединились любовная страсть и готовность к благочестию. Он водил по ней беспокойными глазами, задерживаясь на ее груди, и, как ему казалось, давил на самое больное. Он играл, но с искренней надеждой: а может она и правда послана ему, чтобы он уверовал?

Увы, миссионерка из нее получилась никудышная.

Переживания Луки ее как будто мало тронули, и все же она принялась изредка просвещать его весточками из церковного календаря. Например, через несколько дней оптимистично оповестила:

— Сегодня Усекновение! Капусту не едим, яблоко тоже.

Лука сообразил, что речь об отрубленной главе Иоанна Предтечи, и заинтересовался неизвестной ему традицией:

— Почему это? А тыкву можно?

— Лучше не надо.

— А кокос?

— У нас не растет.

— Нельзя все, похожее на голову, — расшифровал он, — А что еще нельзя? Крыжовник, клюкву… — продолжил он парад метафор. — Шарик мороженого…

— Так батюшка говорит, — защитилась она, и Лука подумал, что в каком-то смысле мог бы сам их просвещать, обучать христианству и отучать от ереси.

Но ему это было не нужно, ему лишь хотелось, чтобы она была его, найти к ней подход. А может лучше разуверить ее, отговорить быть церковной? Нет, ее нельзя огорчать и обижать.

Вдобавок вера придавала ей привлекательность, даже соблазнительность. Ее юбки, платки, косынки, извивы тугой косы, поджатые губы и печаль глаз, отражавших мерцание свечей — все отзывалось в нем.

Как же сделать ее ближе? Самый короткий путь лежал через отца Демьяна. Оставалось с ним поговорить.

Конечно, в вопросах брака батюшка не был очевидным советчиком, жил без матушки. Как-то, уже после Чары, он сам завел о том разговор: она устала, уехала, не выдержала жизни рядом с таким чудаком. Но произнес все это с горечью, и, наверное, мог бы посочувствовать несчастно влюбленному.

Браки действительно заключаются на небе, если считать духовника его представителем. Лука много раз слышал, как у папы испрашивали благословение на венчание, но обычно молодые люди, уже решившиеся быть вместе. Иногда он предлагал им испытание сроком в год или два. «Если меня спрашивают: жениться или нет, значит, нет, — говорил папа, — Когда любят, не сомневаются». Некоторые разрывались между соблазном брака и блаженством безбрачия. Про одну выскочившую замуж пышку Надя злорадно сказала: «Бедная, не удержалась!» Лука тогда еще подумал: «Бедная? А ты что ли богатая?», ощущая в ее словах что-то ненормальное. Из семейных и приходских разговоров он знал, что папа жестко осуждал разводы и желание ради новой любви покинуть семью, но и некоторые браки не одобрял. Например, один нерешительный жених-алтарник, по его благословению, в итоге оказался монахом в далеком скиту. Отец отказал певчей из хора и прихожанину, взрослым людям за пятьдесят, хотя тот, говорили, бухнулся ему в ноги. Многие мужчины, прежде чем сделать предложение, обращались к духовнику не только за советом, но и посредничеством, уговаривали девушек через него, и случалось, он разрешал колебания в пользу их союза, а потом новобрачные делились с ним сложностями совместной жизни, получая наставления и утешения.

— В треснувшую чашку кипяток не наливай, — однажды подслушал Лука папин разговор с чадом, который размышлял, не жениться ли повторно на той, с которой разошлись.

И все же Лука знал, что, распоряжаясь душами, папа был деликатен и умерен в сравнении со многими духовниками.

А что же отец Демьян?

Возможность выяснить это представилась скоро, когда он позвал Луку на мужскую, как сказал, работу — чистить копыта.

Все происходило внутри манежа, где к столбу был одиноко привязан конь, покрытый белыми пятнами. Отец Демьян погладил его по шее, наклонился, поднял за копыто, которое уложил на полусогнутое колено, и специальным кривым крючком принялся копаться, извлекая кусочки земли и навоза, траву и камешки. Конь вел себя смирно и казалось, испытывал благодарность. Постепенно внутри светло-серого копыта расчистился углубленный треугольник. Лука всматривался с интересом первооткрывателя. Отец Демьян начал выметать остатки щеткой, приделанной к крючку. Он обошел коня и взялся за следующее копыто, объясняя, что надо бы их подрезать, но этим займется на днях.

— Ты знаешь, что стало с Цезарем? — спросил Лука, заглянув в карие глаза с длинными ресницами.

— Они все чуют! — ответил за коня отец Демьян.

Работа хоть и была мужская, к ним подошла Христина, которая, когда все было кончено, отвязала и увела очищенного в сторону загона.

— Хорошая… — стараясь звучать по-взрослому, Лука проводил ее взглядом, — Хорошая она.

— Неплохая, — отец Демьян отряхивал ладони.

Лука посмотрел на бороду священника, большую и милую, как заиндевелый куст, и его напряженный орлиный нос, и захотелось поделиться тем, что внутри:

— Знаете, я здесь не зря хотя бы потому, что с ней познакомился.

— Думаешь, не вижу? — отец Демьян прищурился, — Нравится, да?

— Очень.

Христина тянула за узду следующего коня, выгоревшего, бледно-рыжего. Он неохотно вступил в манеж, фыркая и мотая хвостом, даже защелкал зубами, и отец Демьян долго его успокаивал.

— Помочь? — вызвался Лука, желая показать отвагу.

— Погоди, я начну… — ответил батюшка.

Повозившись какое-то время, отец Демьян передал Луке инструмент в одну руку, а в другую — копыто, которое оказалось увесистым. Конь тряхнул ногой, Лука от неожиданности выпустил копыто, и оно шмякнуло о землю. Он медленно поднял его, ожидая удара, и снова ковырнул дрожащим крючком — иначе было нельзя, Христина наблюдала… Пока он неловко продолжал чистку, она встала рядом, поглаживая гриву и повторяя умиротворяюще тихо: «Чи-ирик, Чирушка…»

Когда Христина увела и его, отец Демьян, заметив, как внимательно Лука смотрит им вслед, зевнул в голос:

— Охо-хо-хо-хо… Боевая девка. Не советую, брат, не связывайся. Ей десант­ник нужен.

— Саша? — с обидчивой усмешкой уточнил Лука.

— Не, этого она бить будет, — отец Демьян мечтательно засмеялся, — Зато он в хозяйстве пригодится. Без мужика у нас никак.

— А я чем не подхожу?

Отец Демьян замолчал, словно прикидывая, надо ли что-то объяснять:

— Да ты вообще другой.

— Я вам разве не помогаю? — Лука заговорил конфликтно. — Саша? Зачем ей Саша? Вы думаете, я не могу у вас остаться? Я много чего могу! Я могу… могу ее в Москву увезти!

— Родителям на шею…

Ему не понравилась юморная интонация батюшки.

Лука ввинтил носок сапога в черноту оттаявшей под солнцем жирной земли. Сапог был с чужой ноги.

— Сегодня — хорошая, завтра — надоест, — священник по-хозяйски цепко оглядывал двор, — а она девушка серьезная, ей это всю жизнь перевернет.

— Я тоже серьезный, — Лука стал ловить его ускользающий взгляд, и наконец, поймав, спросил с решимостью: — А если я ей предложение сделаю, вы благословите?

Отец Демьян закатил глаза:

— Все кончено, Дубровский, мы обвенчаны. Погоди, брат, это ж не просто так. Если у тебя не лажа, — при последнем слове Лука закивал, — значит, успеешь. Ты куда спешишь?

«Дает мне испытательный срок».

Лука повернулся на негромкий перестук, и обнаружил, что девушка почти приблизилась к ним с другой лошадью, небольшой, космато-коричневой, у которой над носом расплылась молочная белизна.

— Христинк, за него пойдешь?

Лука огорченно взглянул на священника.

16

Лука доказывал свою нужность, помогал с рвением.

Холода потребовали топить подворье — часть углем, часть дровами. Дрова он колол позорно неумело, как ни старался, и предпочел возиться с углем, который отец Демьян закупал вагонами, главным образом для храмов.

Лука опускал крупные и неровные куски в специальную дробилку, где они гремели и толкались, и высыпались острыми блестящими осколками. Потом он черпал этот уголь лопаткой и бросал в котел поверх горящих полешек.

Лошади по-прежнему жили в леваде, обросшие мягким подшерстком, умываясь паром и согреваясь жеванием сена. Теперь они реже разбредались по степям, где мерзлой травы было негусто, иногда вкушали снег, утоляя жажду, но обычно держались ближе к дому или вообще не покидали загон. Они наступали в свежий навоз, который примерзал, превращаясь в каблуки, и Христина отдалбливала им копыта молотком.

Она придумала забавный способ, как чистить леваду: сгружать навоз в старый зеленоватый костюм химзащиты, завалявшийся у отца Демьяна. Комбинезон прикрепляли двумя красивыми алыми поводьями к лошади, застегивали его, чтоб добро не вывалилось, и он волочился по мерзлой земле, как санки.

В последний день октября выпал первый снег. Это был особый знак в честь наступивших именин Луки. «У нас зима до мая», — предупредил отец Демьян, и одарил именинника бекешей (тулупом из овчины), унтами, казачьей папахой.

Он отвез Луку в Шилку, в храмовый дом на пиршество с пловом, приготовленным в чугунном казане архитектором. Плов получился мягкий, жирный, архитектор гордился, говорил, что баран свой и что не подпускает жену, когда готовит. Угощались батюшкин внук Вася и дедок-казначей. Женщины за столом не сидели, даже Христина, а только забирали и подавали тарелки, как где-нибудь на Востоке. Среди прочих закусок стояла миска с салатом из лесного лука, залитого маслом и уксусом — Луков день — Луке было приятно макать туда черный хлеб и вообще такое внимание. Обошлись без выпивки, но отец Демьян сказал небольшой тост, подняв бокал местной минералочки. Никаких наставлений, пожелал радости всегда и во всем, и добавил: «Надеюсь, не очень тебе надоели». И конечно, спели «Многая лета».

Первые его именины вне дома. Раньше было так: служба вечером накануне, литургия с утра, и только по возвращении домой — подарки, а вечером празд­ник… В застолье — мамины самодельные конфеты с необычной ягодной начинкой, мороженое с фруктами, детское вино из малинового варенья. Приходили дети прихожан и гимназисты. Тех, кто со двора, и мирских одноклассников к нему не пускали. Папа подводил базу: праздник небесного покровителя возможен только для понимающих. Последние именины Лука отмечал с семьей, позвать Егора или тем более Лесю как-то не пришло в голову. Для них в этот день был дьявольский Хэллоуин. Вот ведь угораздило Луку с днем ангела…

Телефон, лежавший перед отцом Демьяном, пискнул эсэмэской. Он заметно занервничал, нацепил очки, пытаясь вбить ответ, махнул рукой, поднялся и потянул за собой именинника, сильно и бесцеремонно:

— Идем!

Они вошли в узкую комнату, больше походившую на подсобку, заставленную картонными ящиками с пола до потолка.

— Тебя бабушка поздравить хочет, — по-военному четко доложил отец Демьян. — Будешь разговаривать?

Лука вообще-то уже стосковался по родным.

Недавно Христина спросила о папином храме, и ее восхитило, что он всего в пяти минутах от Кремля, которого она никогда не видела.

Лука, чтобы произвести на нее впечатление, рассказал, какой папа образованный и серьезный, в пасхальную ночь читает евангельский отрывок на пяти языках, у него столько народу всегда, столько знаменитостей перебывало, он стольких знает, но никого, кроме Бога, не боится — к нему целый вице-спикер Госдумы приехал, а папа его не допустил до чаши, надо лучше готовиться и жизнь менять…

«Да ну?», «Да ладно?» — удивлялась Христина, и спросила:

— А чего вы поссорились?

Лука испытал мгновенное желание рассказать ей правду и посоветоваться, но тут же остановил себя: это могло отвратить ее бесповоротно и уничтожить все между ними.

— Будешь? — отец Демьян держал перед ним телефон, и, едва он сморгнул, с силой утопил кнопку пальцем.

Священник по привычке поставил телефон на громкость, оглашая пространство длинными гудками.

— Алло, — бабушкин голос был сипловат, как спросонья, и Лука вспомнил, что в Москве сейчас раннее утро.

— Привет, — сказал он, и замолчал.

Отец Демьян на цыпочках, взбивая воздух ладонями и показывая, что не хочет мешать, покинул комнату.

— Привет, ягодка! — Лука успел позабыть такое обращение. — С именинами тебя!

— Спасибо, — выдавил он, смущенный ее ласковостью.

Он захотел убрать громкий звук, но кнопки были неясные, серо ламинированные, так что остерегся по ошибке отключиться.

— Как ты там, моя ягодка? Совсем меня забыл? А я так по тебе соскучилась! Увидеть бы тебя, а то болею что-то… — она спешила сказать побольше, не давая ему слова, — Ты знай, бабушка тебя любит. Как ты себя чувствуешь? — она предсказуемо перешла к вопросам, которые сменяли один другой. — Как к тебе относятся? Не обижает никто?

Лука пробормотал, что все хорошо, а она спрашивала дальше: холодно ли у них, какая температура, какую одежду он носит, как спит, чем его кормят и есть ли у него отдельная комната.

Казалось, они общались совсем по-прежнему, и ничего не случилось: он уехал несколько дней назад, чтобы скоро вернуться.

— Тебе стекло вставили? — спросил Лука и спохватился, что выдал себя, но она и так все знала, и отозвалась знакомым с детства оживленным голосом, правда, теперь непривычно треснутым:

— Фанерой забили. Ты ведь еще порезался бедный, да? От столбняка-то не привит… Сан Саныч сказал, как тебя ночью встретил. Первое время шок был. Папа твой так возмутился, вообще слышать о тебе не хотел. Потом решили в розыск подавать, но отец Демьян позвонил, что ты у него. Лука… — бабушкин голос сорвался на квохтанье, и он представил ее нервное морганье. — Я как узнала, что отец тебя ударил, сразу поняла, в каком ты был состоянии. А что деньги взял — я бы их тебе сама дала. Давай-ка я тебе еще вышлю.

— Не надо пока… — пробормотал Лука.

— Ты же знаешь папу, — продолжила она увлеченно. — Он до сих пор в себя прийти не может. Говорит про тебя, что отрекся от Бога. Всем нам запретил с тобой общаться. Скажи… — она снова квохтнула, — Ты зачем иконы так?

Это была ее манера разговора, переход от услужливости к упрекам.

Лука сообразил, что из-за громкой связи бабушку могут услышать в соседней комнате. А может кто-нибудь стоит за дверью? Пока ничего из ее рассказа толком понять было невозможно, лишь бы она его не продолжала.

— Все нормально, — сказал он чуть раздраженно.

— Мы никому не говорим. Я всем говорю, уехал в академический отпуск.

Лука помолчал и вдруг вспомнил свой страх:

— Отец Авель не появлялся?

— Письмо прислал. Мама сказала, что отец его прочитал, разорвал и велел сжечь.

Лука помолчал еще и спросил с тайной надеждой:

— Меня хоть ждут?

Она замялась:

— Я всегда…

— Мама не ждет?

— Да она извелась вся! Но ты его знаешь. Как он умеет… Все растолкует. Мол, если с тобой, значит, вроде против Бога.

— И где я жить буду? — Лука раздражался сильнее.

— Можно квартиру снять, — неуверенно предположила бабушка.

— На твою-то пенсию? — Лука желчно засмеялся, — Или на даче поселишь тайком от них? А что? Отец на чердаке, сын в подвале.

— Он хочет, чтоб ты покаялся, — бабушка звучала виновато, — И еще, говорит, должен поменяться.

— Метанойя, — подсказал Лука, вспоминая папины высокопарности.

— Не надо так про него, — она не поняла. — Знаешь, тоже как переживает! Может ты ему напишешь?

— Нет, — процедил Лука, — унижаться перед ним я не буду. Пускай сам сначала просит прощения.

Становилась ясна бессмысленность этого разговора. Она как всегда крутила драным линялым хвостом, и опять предавала, бросала его в снегу за тридевять земель. От него отреклись все. И она тоже. Просто юлила по привычке. И что обидно — его обволакивало тепло ее голоса.

— Лука, — голос бабушки замедлился, — но ты приезжай. Все равно приезжай. Обязательно.

— Я не один приеду, — сказал он с издевкой, не понимая, кому ее адресует, может, и себе. — С женой.

— Ты что, уже жениться успел? — голос ее тревожно поглупел.

— Собираюсь.

— Местная кто?

— Ага.

— Ох… Этого нам только не хватало. Уже окрутила, да? — ему был знаком момент, когда бабушка начинает выпускать из себя поток сознания, — Лука, ты послушай, что скажу… Ты пока приглядись. Если я не скажу, то кто? Ты ж дитя еще, совсем дитя, а провинциалки — они очень хитрые. В Москву хотят.

В который раз она как будто желала ему блага, слова ее были простодушны, но нехороши и обидны. Она оскорбляла сейчас ту, кого он любил все больше, единственную радость жизни. И что его напугало — это могли услышать за пределами комнаты: у двери раздался какой-то шорох.

Лука надавил сразу на несколько кнопок, пока телефон не погас.

Вернув телефон владельцу, он тихо попросил больше с бабушкой не соединять.

17

Зима наступила быстро, с каждым днем делалось морознее. Карликовая растительность в округе светилась, выстуженная насквозь, посеребренная до последней черточки, мерцавшая драгоценными кристаллами. Снега стало больше, но не очень много, он лежал рассыпчатый и колючий, и скрипел под ногами.

Зима добавляла хлопот. Но словно оживившись от холода и трудностей, отец Демьян зачастил по храмам, где был настоятелем. Заодно он привозил с собой лекарства, крупы с консервами, теплую одежду.

В странствиях поЗабайкалью Лука все время увлеченно смотрел на природу, выточенную изморозью. Казалось, зима для того и пришла, чтобы оправдать эти кустики и деревца с их жалкими размерами и кривыми линиями, и превратить в сказочные вещицы. Особенно нравилось ему топтать и пинать замороженные травы, извлекая шорох. Сопки принимали зиму по-разному, некоторые совсем побелели, будто впали в спячку, некоторые нагло темнели — он порывался спросить, почему, но потом думал, что, если слишком много спрашивать, так и останется чужаком.

Теперь чаще выезжали на чудо-машине, сварганенной по фантастическому плану батюшки: огромные колеса грузовика, кузов «газели» и дизельный двигатель трактора. Этот вездеход называли Малыш. На подворье у каждой машины было свое имя, напоминавшее конское: Барс, Боцман, Буря…

В конце ноября начался Рождественский пост, с едой стало скуднее, а температура падала все ниже. Ясным морозным днем на открытом прицепе они привезли колокола в большое село, раскинутое у подножия широкой заснеженной сопки. Возле белого старинного храма необычно простой квадратной формы собралась толпа. Отец Демьян в белой ризе поверх тулупа спешно читал молитвы, пар вокруг его лица клубился второй бородой. Сильными крестообразными ударами он окроплял колокола, стоявшие на снегу на картонках, и, когда нагибался, можно было увидеть желтоватую маковку черно-мохнатой папахи и вышитый серебряный крест.

Колокола отлил батюшкин зять, кузнец, живший в Шилке, для чего понадобилась глина с добавлением конского навоза, чтоб звонили, как в старину. Что это значит, Лука не совсем понял, но поверил на слово батюшке и его озорной парнóй улыбке:

— Вот и коняшки наши Богу послужили!

Приехавшие разделились на пары и, захватив снизу, взялись с двух сторон за эти небольшие, но нелегкие гостинцы. Саша запыхтел с Иваном, архитектор с местным старостой, а Лука, приглашенный Христиной, как на белый танец, понес колокол с ней. Они, действительно, затанцевали, поднимаясь по каменной винтовой лестнице сквозь тесный и кривой проход — она сверху, он следом — шурша одеждами о кирпичную кладку, вцепившись намертво в стылую ношу, прожигавшую варежки.

Колокола подвесили на веревках к деревянному брусу, все вышло на удивление споро и ловко, Лука был горд собой, но, конечно, помог опыт отца Демьяна и то, что староста все заранее подготовил. Звонница была огорожена мелкой сеткой, как объяснили, от голубей. Лука приник к ледяным ячеям, сквозь которые все виделось отчетливее: ярко синело небо, сверкала засахаренная сопка, над домами плыли густые дымы, отражаясь на снегу потоком сизых теней.

— Сразу сильно не бей! — командовал отец Демьян, — Его разогреть надо!

Некрупный размер колоколов давал некрасивый плаксивый звон.

Лука несколько раз дернул за веревку, не чувствуя рук. Рядом, скалясь на него, ударяла порозовевшая Христина, кажется, счастливая. Они спустились, а на колокольню с улицы уже выстроилась целая очередь — отец Демьян разрешил звонить всем желающим хоть целый день. Первыми стояли деревенские мальчики — Луку впечатлили их щеки, тугие и пунцовые.

Он вышел из храма, прошел несколько шагов, и остановился в недоумении перед такой обычной и каждый раз внезапной красотой.

Маленькая береза в солнечном блеске всех ее веточек и ветвей.

Она даже испугала его своей физиологичностью, как картинка из учебника — артерия со множеством капилляров. Береза была ослепительно белоснежной, но загоралась алым из-за солнца, которое заставляло щуриться и просвечивало веки.

— Дядь Лука!

Он обернулся, захваченный врасплох.

— Хорошо стоишь! — отец Демьян навел телефон. — Дай-ка я тебя сфотаю!

Когда шли к машине, он вполголоса признался, что сделал снимок по просьбе его домашних. Это слово «домашние» неожиданно отозвалось в Луке тревожной надеждой. Неужели не только бабушка?

Он опять стал вести дневник, думая о том, что впечатлений уже хватило бы на немаленькую книгу.

Как-то ранним утром Саша завел в специальный фургон мула по имени Дар, а Христина подвесила на стенку авоську, набитую сеном, чтобы мул в дороге не загрустил. Его повезли в подарок на стоянку, откуда, как сказал отец Демьян, привозят много овса.

Христина торжественно ехала позади фургона за рулем «Волги», Лука сидел возле нее, отец Демьян, придумавший выдвинуться аж на трех машинах, замыкал их кортеж на «ниве» вместе с архитектором.

«Волга» потрескивала и скрипела, громоздкая, как лодка. В какой-то момент вокруг стало белым-бело и непривычно ровно, оказалось — лед реки. Лука запереживал, но вскоре начался подъем по берегу.

Место, куда они прибыли, располагалось на возвышенности в окружении других сопок, проступавших из-под снега, как кучи серого песка. Внизу, помыкивая, брели коровы, за которыми уверенно двигался одинокий всадник на лошади — все контрастно темные на белом. Иногда в сторону отходили телята, он настигал их, взмахивал кнутом и подгонял.

Мул был выведен Сашей из фургона задом вперед, тихий, с длинными за­гнутыми ушами, и, пока мужики его рассматривали, отец Демьян объяснял, что он лучше жеребца: упорный, выносливый, неприхотливый, любой груз перетащит… Батюшка тут же взабрался на мула и прокатился, вызвав оживление у собак, побежавших следом.

Мужики были круглоголовые, мордастые, похожие на валуны.

Расположились за небольшим столом в однокомнатном деревянном доме с наваленным на печи тряпьем и негромко игравшим радио. Отец Демьян — возле окна, рядом — Лука и архитектор, напротив — три мужика, на углу стола — Саша, а Христина — на табуретке в некотором отдалении. Стол был заставлен тесно и просто: сало, холодец, соленья, водка.

— Ты ж за рулем, — девичий острый взгляд.

Батюшка отмахнулся движением похожим на ленивое благословение.

Из разговора сразу выяснилось, что постоянно здесь находится один человек, дядя Сева, с короткой седоватой бородой, размазанной по широкому лицу, в защитного цвета водолазке, остальные собрались к нему в гости, и всех их связывают казачьи корни.

Выпили, оживились, стали смеяться, покрикивать. Только Христина не выпивала, не закусывала.

— Постишься? — весело, сквозь звон в ушах окликнул ее Лука.

— И я тоже, — наклонился к нему отец Демьян, — Главное, людей не есть.

— Так вы чё, поствуете? — сообразил дядя Сева, — Может вам чё другого?

— Это меня эвенк один встречал… — заулыбался отец Демьян, — Прослышал, что пост у нас, говорит: «Съешь хоть курицу. Мы ее для тебя без соли сварили».

— Давай барашка заколем? — по-своему понял услышанное дядя Сева.

— Давай, — легко отозвался отец Демьян, — Мы в гостях.

Когда дядя Сева поднялся с тем угрюмым выражением на лице, которое не оставляло сомнений в его намерениях, Лука спросил, можно ли с ним. Никто не возражал. Он никогда не видел, как убивают барана или еще какую-нибудь живность. Не хотелось оставлять Христину с Сашей, но любопытство пересилило.

Загон был обнесен низкой неровной оградой. Дядя Сева в черной шапке, с кривым ножом кружил со стадом баранов, будто вел хоровод. Он бросился на них, и они понеслись, шурша по снежку и сену, в каком-то мистическом ужасе. Он почти поймал одного, не успел, чуть не упал, схватился за штакетник и досадливо засмеялся. Он выглядел неуклюже и нелепо, и Лука даже понадеялся, что у него ничего не получится, но он ускорился, мелко и часто перебирая ногами, и нагнал стадо. В сторону прянул бежавший последним черный баран. Лука отвлекся, приняв черного за жертву, но в это время дядя Сева успел зажать у забора другого неудачника, рыжевато-бурого. Он обнял барана сверху, опустил, придавливая руками и коленями, точно бы уминая и завязывая разбухший мешок.

Перед Лукой проскочил человек в камуфляжной куртке, это был Саша.

— Нормальный? — Саша взял барана за задние ноги, и стал его переворачивать.

— Нормальный, жирный, — задышливо ответил дядя Сева, упираясь в белесую голову кулаком с ножом, и приступил к делу.

Одной рукой он держал барана за загривок, а другой шуровал ножом у него в мохнатом горле. Нож сразу красно и густо окрасился. Баран резко задрыгал всеми ногами, пытаясь дотянуться до расширявшейся темной раны.

— Терпи, — раздался мстительный Сашин смех.

«Зачем он здесь?» — подумал Лука.

Эти последние мгновения существования были исполнены сладостной, уже потусторонней неги. А ведь Лука первый раз видел умирание… Баран обмяк с облегчением, отдаваясь сну, и прозрачный пар выплыл из раны, словно дымок гаснущей свечи, растворяясь в холодной пустоте зимнего дня.

Убийца вытирал нож о клубастую шерсть. Дня больше не было. Больше не было ничего. Все отменила смерть. Как будто все они умерли — все вокруг. Лука отвернулся на каменные волны сопок, ощущая себя и весь мир неживым.

Когда он снова посмотрел на барана, оказалось, у того еще исходит пар дыхания из горловой дыры, а передние ноги бессильно подергиваются, воздетые. Значит, до сих пор живой? Дядя Сева зачем-то уважительно ощупал бараний пах и взялся за его заднюю ногу, быстрыми ножевыми движениями освежевывая до перламутрового голого блеска. Сиреневатая плоть на кости тоже пускала пар.

— Он что, живой? — спросил Лука.

— До-олго еще будет, сердце-то бьется.

Баран плотно жмурился и сжимал губы в последнем забытьи, а может, бессильно чувствуя боль.

— Бедный, — вырвалось у Луки.

— Жирный, добрый, мягонький… — похвалил мужик, кромсая и сдирая покровы, и с некоторой обидой наставил: — Животина для человека. Это грех животину одушевлять.

Нож с нежным звоном заелозил у барана в тугом паху.

— У тебя папаха — это его брат, — насмешливо изрек Саша, мимолетно глянув на Луку.

Отпилив все, что надо, дядя Сева бросил кусок подальше. Шерстистая мошонка, чем-то похожая на ежа, лежала теперь в снегу.

Он нацепил проволоку на доску навеса и стал двумя голыми руками загибать два небольших железных крюка.

Саша сел на корточки и пошлепал убитого по морде:

— Ну все, поднимайся, вставай!

— Над добытой животиной худых слов не говори, — осудил дядя Сева. — Бери! Помогай, парни!

Луке пришлось присоединиться. Втроем они подняли барана: Лука с Сашей за одну ногу, мужик за другую… Было тяжело, никак не удавалось поймать крюки.

— Толкай, ишо толкай! — просил дядя Сева, сумев продеть крючок между сухожилиями той ноги, что сжимал, и закручивая вокруг нее проволоку.

Наконец, он начал обдирать от шкуры подвешенную бело-розовую тушу, парную, на которой таял снег, осыпаясь с навеса.

Он тянул кожуру все ниже, словно очищал большую сочную ягоду, и ласково приговаривал:

— Мой хороший… Хороший… Здесь вот соколок. Прямо с шерстью на углях его, вкуснятина така…

— Сдох, петух? — проговорил Саша, чтоб это мог слышать один Лука, и мелко плюнул барану под голову, на кремнистую землю, где сгустилась вишневая лужа.

Лука порывисто заглянул Саше в лицо.

Тот ответил ухмылкой:

— У тебя кровь.

— Где? — Лука растерялся, и, сообразив, провел под носом.

Действительно, кровь. Его или барана? Потрогал еще раз. Его, из правой ноздри. То ли от мороза, то ли от сочувствия. Лука зашмыгал носом, запрокидываясь к облачному небу.

Шарообразное туловище раскачивалось и радужно переливалось. Светло просвечивали ребра, голубовато — мышцы.

— Вот за это маленько оттягавай… — показал дядя Сева.

Саша просунул пальцы в ткани передней ноги, чтобы тому было удобнее отпиливать голову.

— Тяни эту… — попросил мужик.

Лука вложил персты в другую ногу, которая оказалась теплой, даже горячей.

После усекновения головы дядя Сева наклонился, вклиниваясь ножом в бараньи сжатые зубы и раздвигая челюсти, пока до предела не растянул ему пасть окровавленными руками. Он отхватил язык вместе с нижней челюстью, рассказывая, какое это лакомство. Подошел к забору, и повесил сверху, как тряпку. Розовая тряпица со стразами обнаженных зубов.

Лука смотрел и не мог оторваться, наблюдая, как он снова потрошит останки еще недавно желавшего спастись существа.

Он кинул в сторону светло-серый пакет желудка и будто из хвастовства наискось полоснул, открывая изумленному взгляду Луки плотную мякоть сена с зернами овса. Рядом вздувались и опадали, сокращались на снегу кишки, похожие на змеек.

«Живые?», — ужаснулся Лука.

Дядя Сева развесил на заборе гирлянду разных оттенков жизни — от розового до багрового — печень, почки, легкие, и сердце, из которого, тыкая ножом, спустил кровь, и она окропила доски.

Поодаль тоскливо пожевывали сено пока не убитые бараны, стараясь не поднимать голов. За забором стояли лошади с морозными сединами шерсти, глядя из-под челок с сожалением, но и превосходством от того, что все это сотворяется не с кем-то из их племени.

Дядя Сева оставил Сашу сторожить мясо от собак, сам ушел к трактору, чтобы пригнать его за тушей, а Луку отправил в дом.

Лука толкнул дверь, и, раздеваясь в прихожей, понял, что его приход не заметили. За столом говорили вразнобой, разгоряченные и оглушенные водкой и друг другом, но в общем шуме выделялся зычный голос отца Демьяна:

— Капец, выбился из повиновения. Ничего с ним сделать не могли. Сюда приехал — нормальный пацан. Христина ему задачу ставит: он все выполняет. По мне, пусть лучше сломает, но сам.

— Это надо приловчиться, — согласился кто-то басом.

— Приехал, — продолжил отец Демьян, — ни ботинок нормальных, ничего, как полный лох. Лошара. Но теперь уже другой человек. Посмотрел, поучился…

— Подтянулся, — раздался голос Христины.

— Молодняк, чё ты хошь, — вздохнул архитектор. — Надо пожить, надо их потерпеть, и маленечко подождать.

— Мой в деревне, — сказал басистый, — в десять лет все умеет. Он что на коне, что на тракторе…

— У меня Вася в пять лет уже за рулем, — похвастал отец Демьян, — ногами не достает до педалей, но рулит уже. Он Вася уже, полный Вася!

Лука прошел за стол, его появление никого не смутило. Только Христина грустно спросила: «Ну как?», очевидно, про барана. Лука показал ей поднятый большой палец и ему наполнили штрафную. Он выпил всю, без остатка, как взрослый, не лох, и удержал кашель.

Вернулись Саша и дядя Сева, прикрываясь кусками мяса, как щитами.

— Какие у нас счастливые сегодня собаки… — сказал дядя Сева, и занялся приготовлением блюда, которое назвал «бухлерчик».

— Давайте за счастливых людей! — предложил отец Демьян, — Я счастливый человек тем, что мне таких друзей Господь подает.

Один из мужиков, налившийся свекольным цветом, с крепкой голой головой, затянул песню.

Ему подпевали все, явно зная слова — и Христина, и даже Саша. Лука слов не знал, это его уязвило, но он все же попробовал притвориться и тоже открывал рот.

               Извела меня кручина,

               Подколодная змея!..

               Догорай, гори моя лучина,

               Догорю с тобой и я!

Он посматривал на Христину, представляя, что поется о ней — она его змея и лучина. Впрочем, никаких лучин он никогда не видел.

Едва заунывная песня кончилась, отец Демьян затянул новую, растягивая звуки, — что-то казачье…

Пел он один, но по тому, как его слушали, вторя и кивая, становилось понятно: слова им знакомы. Завершив, отец Демьян призвал:

— Христинк, спой! — и даже намурлыкал ей первые строки: «Девка слезы льеть…»

— Не умею я, — отмахнулась Христина двумя руками.

— Как не умеешь? А в церкви кто поет?

— Она просто ссыт петь! — сказал Саша, и коротко засмеялся собственному юмору.

Лука приподнялся над столом:

— Не смей так говорить о ней!

Саша усмехнулся, готовя какую-то новую гадость, но тут дядя Сева предложил выпить: «Взяли — подняли», и снова потекли разговоры.

Через недолгое время дядя Сева принялся делить бухлер: на большую черную сковороду легли ноги и ребра с добавлениями картошки и нечищеного чеснока, а густой бульон он разлил черпаком по кружкам. Лука ел с аппетитом, обгладывая мослы, забивая зубы мясом, и ни о чем не думая, несомый быстрым и сильным потоком застолья.

— Твой брательник, — сказал Саша.

Лука посмотрел на него с непониманием.

— Брата жрешь, — уточнил Саша, показывая на Луку костью, и повысил голос. — Когда барана резали, у него кровь пошла.

Он протянул это гундосо, чуть заторможенно, как обвинение, и заставил всех замолчать.

Христина жалостливо всматривалась Луке в лицо. Сашины глаза нагло мерцали совсем близко.

— Ты врешь! — громко сказал Лука, испугавшись, что нарушил что-нибудь, а Саша его подставляет.

— У тебя и сейчас…

— Врешь! — Лука быстро потер по ноздрям: сухо.

Саша мягко, беззвучно произнес мат одними кривящимися маслянистыми губами.

Лука дернул к нему сжатый кулак, но отец Демьян сгреб его сзади и притянул к себе.

18

— Стременная!

— Накапотная! —

неслось во дворе, где прощались под сыплющим снежком ивыпивали по последней возле заведенных машин.

Дядя Сева остался, а остальные поехали караваном, который вскоре рассыпался среди темноты.

Христина молча терзала руль, Лука напевал на манер казачьих песен. Во­круг не было видно ни огонечка, сплошь черно, снежинки липли на лобовуху, и «дворники» монотонно убивали их со всхлипами.

Стекло, в которое смотрел Лука, чуть запотевало, вероятно, от выпитого. Он злился на Сашу и одновременно на Христину, чувствуя, что она на него за что-то зла.

Так они отмолчали с полчаса, и напряжение передалось машине. Она за­тряслась, стала подпрыгивать, мотор захрюкал и заглох, и, проехав вниз по склону, «Волга» встала на ровной поверхности.

Христина достала телефон:

— Блин!

— Связи нет? — догадался Лука.

Девушка, не ответив, выскочила. Лука увидел: открыла капот. Он вылез, и участливо, но беспомощно склонился рядом. От большой железной штуковины, похожей на мясорубку, шел сильный жар.

— Посвети! — Христина передала телефон.

Лука направил слабый, в белом роении луч на ее голую руку, взявшуюся за черный шланг толщиной с большой палец.

— По ходу антифриз вытек.

— Блин, — поддержал Лука, не понимая церковное слово и досадуя: конечно, это старое корыто не приспособлено для таких выездов.

Телефон оледенел и погас. Снежная сухая крупка секла лица. Христина села обратно, Лука подошел к своей дверце, ощутил скольжение под подошвой, и, проверяя, обошел машину вокруг: было скользко и гладко.

Залез, захлопнулся:

— Мы что, на реке?

— Ага, — подтвердила безразлично и вдруг взорвалась: — Да при чем тут это! Как бы нам тут не околеть!

— А разве можно?

— А чё нет-то?

Лука стал инстинктивно вдевать в петлицу верхнюю непослушную пуговицу тулупа.

— Да потеплело вроде. Да все нормально, они нас хватятся… — борясь с пуговицей, слышал себя со стороны: жалобное отрезвление.

— Когда?! Пока туда, пока обратно… Считай, вся ночь.

Дворники на стекле чернели кривыми стрелками, оно все плотнее покрывалось светлым слоем, от которого в машине темнело.

Зато телефон отогрелся и ожил. Лука перевел луч на Христину в ее темной короткой куртке, даже без шапки.

— Возьми! — стянул с себя левой рукой папаху.

Она не приняла, но вырвала у него телефон и, выключив фонарик, спрятала в карман.

— А если об-братно? Пешк-ком? — застучали зубы: то ли от страха, то ли и впрямь от пробиравшего холода.

— Хрен ты куда дойдешь.

Снегопад, похоже, прекратился — Лука заметил это в боковое окно, которое замело меньше, и сообщил с интонацией утешения, но Христина обломала:

— Значит, мороз крепчает.

Он немного совладал с дрожью и придал голосу возможную бодрость:

— Погоди! Почему? Как мы замерзнем?

— Сам не заметишь. Сначала трясет, потом — нет, потом засыпаешь, и все пофиг. Под конец тепло. Это когда душа выходит.

Она говорила рассудительно и чеканно, а ее местный выговор стал явственнее.

— Откуда знаешь?

— Я здесь живу. Это ты вчера нарисовался!

— Не вчера, — возразил Лука.

Он услышал ее дыхание, посмотрел на нее, близкую и смутную, похожую на себя и кого-то другого, чего-то ждущую, и ощутил отчаянную нежность.

— Хрис! — порывистый шепот.

Она молчала и дышала. Он подался к ней, обнимая толстыми рукавами, готовый целовать, расстегнуть тулуп, закутать, прижать, слиться, пусть и замерзая.

— Не надо, — голоса ее было достаточно, чтобы он отстранился.

— Почему?

— Придумал тоже!..

Лука поежился и произнес раздельно, так, точно это могло их спасти:

— Я люблю тебя.

— Ты не знаешь меня!

— Знаю!

— У тебя была девушка. Ты сам говорил. Ты ее любил?

— Да.

— И забыл!

— Не забыл!

— Ну тем более…

Он сразу пожалел о сорвавшемся признании, но на краю бездны возможна только предельная честность.

Леся иногда снилась. Как-то она привиделась в одном лице с Христиной, желанная и мучительная, это был приятный и одновременно неприятный сон, который не хотелось вспоминать.

— А у тебя кто был? — спросил он отрывисто. — Или есть?

— Точно не ты!

Они замолчали, погрузившись каждый в себя.

Лука извивался всем телом под тулупом, сжимал и разжимал кулаки, шевелил пальцами в унтах. Холод вползал через рукава и когтил спину, проводя длинные борозды.

Христина вынула из бардачка белую косынку, завязала у горла:

— Пойдем, запаску достанем.

Почему-то с появлением косынки, нелепой, как зимний мотылек, Лука испугался всерьез.

Вылезли, она открыла багажник, вдвоем вытащили шину и бросили.

— Зачем?

— Жечь.

— Как? — он еще не терял любознательность.

— Бензин, бумажка, прикуриватель.

Сквозь эту формулу он расслышал, что и у нее сводит зубы.

Пар, вырываясь изо рта, казалось, не согревал, а холодил лицо.

— Надо святителю Николаю молиться, — вспомнил Лука, широко крестясь. — Святи…

— Заткнись! — она прислушивалась.

Потом он будет себя упрекать, что упустил детали, но все произошло с той стремительностью, которая не оставляет времени на удивление.

Вдали мигнули фары, раздался длинный сигнал, из темноты выкатил знакомый фургон для перевозки лошадей и ослов.

Лука смотрел ошалело, ощущая огромное и бессмысленное, все отменяющее облегчение.

Человек бежал к ним по рыхлому чистому скрипучему снегу, и сейчас для Луки не было человека роднее, а тот уже бросился к Христине, и заговорил с ней беспокойно и шумно.

Фургон полз, таща за собой на буксире «Волгу».

— А у меня прям это… сердце не на месте, — объяснял спаситель.

Из его путаной речи Лука понял, что он вернулся, поскольку ехал первым и ждал их на каком-то повороте. Не дождавшись, двинул назад.

Христина сидела ближе к Саше, и благодарно вела с ним беседу, обрывочную, не совсем понятную, частями как бы на чужом наречии. Говорили о том, что убежала охлаждающая жидкость, пробило прокладку…

Лука сонно улыбался и все не мог согреться.

19

Доползли, когда светало. Днем Саша, разобрав двигатель, обнаружил какую-то трещину. Лука в этом не разбирался. Отец Демьян погнал его в утреннюю баню, и жестко отходил вениками. Наказал поспать, а сам уехал за елкой.

Вечером собрались в батюшкиной келье. Елка уже стояла в ведре с песком в том углу, где больше икон. Лука ждал, что отец Демьян отыщет и срубит высокую красотку, но эта была такой, как тут принято у деревьев, низкая и кривая. От нее терпковато тянуло хвоей, и крысы, вероятно, учуяв, громче попискивали из своих домиков.

Назавтра наступил последний день года. Батюшка отслужил у себя новогодний молебен вместо привычного правила. Елка, которой они, так получилось, кланялись, выглядела теперь иначе. Она словно бы подросла и приосанилась. С нее свисали узкие отрезки ткани, желтые, зеленые, голубые, а некоторые веточки были протиснуты сквозь крупные стальные гайки. Ее макушку увенчивал золотистый ковшик, каковой обычно наполняют горячей запивкой, с блестящей, начищенной ручкой.

— Я всегда детворе говорю: украшайте, чем можете, — объяснял отец Демьян. — Главное, сами. Так-то веселей!

Детворы в келью набилось немало. Кроме тех, кого уже знал Лука, здесь было несколько незнакомых ребят. Оказалось, из деревни. Отец Демьян куда-то ушел, велев ждать, и они стали толкаться возле зверинца и барабанить по ящикам и клеткам.

— Внимание-внимание! — загремел батюшка в дверях.

Голос его преобразился, громовой и густой, как изменился и он сам, облачившийся в расшитый золотом темный восточный халат и белую тюбетейку. Ему даже не нужно было ничего, чтобы походить на Деда Мороза, хватало голоса, бороды и простого холщового мешка, из которого он начал зачерпывать и раздавать конфеты.

— Кушайте, мои дружочки! Чтоб весь год у вас был такой же сладкий!

Дети облепили его: каждый старался получить больше.

— И тебе, моя Снегурка!

Христина захихикала, как от щекотки, принимая шоколадный батончик в красной обертке, и спрятала в карман юбки. Одна из конфет отлетела Луке под ноги — «Коровка». Он поднял, развернул, слопал.

Отец Демьян повел всех в соседнюю комнату, где на тарелках лежали нарезанные колбаса и сыр, и были открыты консервы с горбушей. За столом поместились только дети, но батюшка нависал, метко схватывая скоромные ломтики и отправляя в рот:

— Сегодня не постимся, сегодня не постимся! — повторял он, точно убеждая самого себя.

На столе стоял графин морса, но, когда батюшка прокружил около Луки, сладковато повеяло выпивкой. Может, кагором. А может, самогоном?

Христина смастерила двойной бутерброд, и сунула Луке в лицо:

— На!

Он не сразу сообразил, что делать.

— Кусай!

Укусил, как мог, широко.

— Ну ты акула!

Она доела, не отхваченное им, смеясь. В этом смехе опять был тот обнадеживающий туман, в котором хотелось тонуть.

Лука столкнулся глазами с Сашей, и отвел взгляд, похолодев.

Потом, рассердившись на себя, глянул на него исподтишка. Христина переходила к поповнам по другую сторону стола, Лука быстрым шагом последовал за ней, приобнял, наклонился, зашептал на ухо. Он спросил: встречают ли они полночь, и не расслышал ответ.

— С телевизором и оливье! — повторила она громко.

Лука снова хотел что-нибудь шепнуть, но ничего не придумал и поцеловал ее в шею, сбоку, невинным чмоком. Она смешливо и довольно пихнула его плечом.

Саша на том берегу стола не моргал.

У него был особенный взгляд, слишком мрачный и странный, радиоактивное озеро без дна…

Батюшка врубил старый кассетник, песню про голубой вагон, кто-то из детей ритмично захлопал в ладоши, подхватили другие... Хлопал и Лука, нисколько не заботясь о том, чтобы быть взрослым.

Это был его первый Новый год.

Он дожил до совершеннолетия без Нового года. Кому рассказать — не поверят. Наверное, даже отец Демьян удивился бы, но Артоболевские не отмечали Новый год — пост…

Однажды маленький Лука прокрался на кухню, налил воды в чашку, чтобы хоть так праздновать, и стал смотреть на циферблат, который недавно постиг, в ожидании заветной полуночи. Он включил радио, совсем тихо, и все-таки мама проснулась и пришла, за ней нагрянул папа. Они потребовали идти спать, папе рано вставать на службу. Луку тащили по коридору, а он упирался. Под конец, зареванному, дали в постельку очищенный мандарин и расцеловали. Но охота отмечать Новый год с тех пор пропала.

И всегда Новый год обходился без елки.

У Артоболевских она появлялась в рождественский сочельник, когда многие уже выносили елки на помойки.

Как-то во дворе мальчик-сосед стал хвастаться тем, как развешивал украшения и будет встречать праздник со взрослыми. Луке пришлось наврать, что и у него то же самое. Не хотелось объяснять, что елку они наряжают неделей позже.

Черт дернул этого мальчика показать на свое окно, где высоко и далеко угадывалось ядовито-заманчивое мерцание гирлянды: змеиное царство, запретное древо познания… В тот сизый зимний час почти в каждом окне мигали лукавые огни Новогодья.

— А где ваша? — спросил мальчик, переводя рукавицу на их окно, расположенное беззащитно близко, на втором этаже.

— Да вон же, — потерялся Лука.

— Где? Нет там ничего!

— Ты просто не видишь! Ее еще не зажгли.

— Что ты врешь? Нет у вас елки! — мальчик даже залез на скамейку, чтобы лучше разглядеть.

В этот момент в смутном стеклянном сумраке мелькнул силуэт отца, который задернул штору, и — Лука знал и понял — зажег свечу. Штора была желтой, и теперь от свечи окно окрасилось нежнейшим золотисто-розовым перемигиванием. Такого не было ни у кого!

— Видишь? — победно сказал Лука.

20

Эти звуки разрушили его сон. Он подскочил. Кто-то в темноте без перерыва дергал ручку комнатной двери.

— Открывай! — крикливый голос Саши.

Открыть? Или позвать в окно на помощь? За окном густела тьма.

Лука спрыгнул на пол и зажег свет. Стрелка круглых деревянных часов показывала всего-то полвторого. Саша настырно ковырялся в замке, подбирая ключ. Замок лязгнул, он оказался внутри.

— Ты чё не открывал? — скользнул презрительным взглядом по худому телу, несвежим трусам, босым ногам. — Ты чё лыбишься? Смешно?

Лука понял, что и правда непроизвольно тонко усмехнулся, видя всю эту сцену как бы со стороны.

Саша схватил его за плечи и тряханул. Руки были шершаво-ледяные.

От Саши пахло чем-то крепким — опасный запах. Он глядел дико и непре­клонно, сдвинув брови и поджав рот. Или под наркотой? Странные глаза…

— Ехай давай.

Он крутанул головой вбок, призывая куда-то за пределы жилища, и слабо хрустнул толстой шеей.

— Куда? — зачем-то уточнил Лука.

— В Москву твою! — Саша хлопнул по карману пятнистой куртки. — Одевайся!

Лука, которому и так не нравилось быть перед ним раздетым, стремительно натянул джинсы и футболку.

— И этот, как его, — Саша показал головой на свитер, накрывавший стул. — Все бери!

Он угрожающе громыхнул связкой ключей. Увесистая, остроугольная, такой можно изувечить.

— Погоди, — Лука сделал шаг назад. — Ты же понимаешь… Я у батюшки в гостях. Ты его спросил?

Попытка отступления только раззадорила недруга.

— Ты батюшку не впутывай, как его. Это наше с тобой дело. Она моя, ясно? — Саша отвел локоть и нанес короткий удар Луке в грудину.

Лука качнулся назад и отступил снова.

Ему показалось, что он сейчас заплачет — не от боли, а от неожиданности.

— Ясно? — следующий удар, резче и сильнее, пришелся на скрещенные в обороне руки. — Чё ты лезешь?

Лука молчал, взглядывая и сразу отводя глаза.

— Ты чё к ней лезешь?

— Стой, — Лука уперся спиной в стену, держа неумелый блок, и придумывая, как вернее защититься.

Одной рукой Саша поигрывал ключами, другой намечал новый удар, пыхтя.

— Слушай, — Лука продолжил тоном просителя, — давай честно. Идем спросим. А? Пусть она скажет, чья она!

Конечно, это была уловка. Добраться до Христины, до большого дома, поднять ее, а может и батюшку, и там избавиться от этого…

— Сходим? — Лука отлепился от стены.

— А идем! Ваще не вопрос! — Саша поднял губу и показал редкие зубы, — У нас свадьба скоро. Это моя баба. Знаешь, как она тебя называет?

— Как?

— Малявка, — сказал он будто что-то особо обидное.

Лука промолчал, опасаясь удара, а сам подумал: «Баба? Разве Христина баба?»

— Она спит, конечно, — вырвалось у него.

— И чё? Не соскакивай, — у Саши опять округлились кулаки. — Мое дело… Моя жена, считай.

Он шумно дышал, ему нравилось предложение Луки, это было видно по глазам, заблестевшим кошачьим довольством.

— Идем, идем… — приговаривал он, казалось, больше пьянея с каждым повтором. — Идем, идем, идем…

В черном небе ярко твердела луна со смутными разводами. Была тишина зимней ночи, лошади помалкивали. Овчарка сопроводила их бесшумной тенью. Едва они вступили в длинный пенал конюшни, Саша, словно оробев, шлепнул Луку по затылку, вяло, школьно. Лука уже чувствовал новую тревогу, может быть, более острую, чем та, которую вызывал у него Саша. Как их встретит Христина? Разозлится, что разбудили? Что она скажет? А если и правда решит сейчас его судьбу?

Те метры тускло освещенного коридора с несколькими фантиками на грязном полу он будет вспоминать еще много раз.

Они миновали дверь отца Демьяна со стертой аппликацией иконки, и Лука чуть не постучал за спасением. Следующая дверь, за которой сегодня была трапеза…

Лука притормозил возле полок с книгами и журналами. Сколько еще не прочитано! Саша продолжал идти, вырвавшись вперед, но вдруг замер и как-то пригнулся.

То, что донеслось до Луки, в первое мгновенье показалось ему исходящим из зверинца. Кролик? Шиншилла?

Саша сделал хищное движение всем телом и чутко приник к Христининой двери. Лука подошел на негнущихся ногах. Сомнений не было — звуки доносились оттуда: стоны, сдавленные, придушенные, почти нереальные, как порывы ветра.

Хрипловатые, и все же более нежные, чем ее голос.

— Христин? — Саша ударил костяшками.

Наступила тишина, такая же, как на дворе.

— Христин! — Саша постучал сильнее.

— Не надо, — пробормотал Лука, чувствуя невыносимое смущение.

— Христина! — позвал Саша громко. — Эй! Ей плохо чё ли? — вопрос через плечо.

После Лука вспоминал этот вопрос и все, что в нем звучало: растерянность, уже возникшее знание, и нежелание знать…

Саша звякнул связкой, выудил тонкий ключ с зазубринами, воткнул и повернул.

— А ну пошел отсюда! — каркающий голос отца Демьяна раздался из мрака девичьей пещеры.

21

Проводник был упитанный, с усами.

— Сколько ехать? — спросил Лука, поднимаясь в вагон.

— Пять.

— Чего?

— Суток.

В вагоне было холодно. Луке досталась боковушка у туалета. Холод пришибал все запахи. Замерзшая вода почти не спускалась, и проводник то и дело прибегал в туалет с грелкой, к которой была приделана металлическая трубка — отогревать… С потолка в коридоре свисала серебристая канитель. Столы были завалены снедью и заставлены бутылками, многие встретили Новый год в пути и продолжали пир. Луке не хотелось ни о чем говорить, но, чтобы поесть, пришлось вступить в общение и выпить водки. Он объяснял, что денег и еды нет, так получилось, истратился, а билет взял приятель, повезло, кто-то сдал свой… И все это было правдой, даже с матерящимся Сашей, отвезшим на рассвете на станцию, расстались почти приятельски.

Лука питался дошираком, который разбавлял кипятком, и кусочничал: от кого что.

Вокруг болтали, смотрели кино с планшетов, играли в видеоигры и в обыкновенные карты. И хотя он был малословен, а может и благодаря этому, попутчики заводили с ним беседы, начинали рассказывать о себе. Женщина с плачущим младенцем, когда тот засыпал, пыталась исповедаться за всю жизнь…

Лука старался подольше спать, и насильно топил себя в сон, едва начинал всплывать, или просто лежал, отвернувшись, дожидаясь, когда опять сморит. Он слышал, как разгадывают сканворд, ищут что-нибудь очевидное вроде полковника из «Горя от ума», хотел подсказать, но сдерживался.

Все сходили раньше Москвы: мужчина в черном, не скрывавший, что только освободился, шумливые вахтовики-строители, хихикавшие между собой молодожены-туристы, которые из Владивостока поехали смотреть красноярские Столбы.

Люди жаловались на холод, рыдал младенец, проводник объяснял, что выдают мало угля. Женщина начала скандалить, спрашивая, как ей перепеленать ребенка, и проводник заселил их в свою спалку, где потеплее.

По совету недавнего зэка, Лука постелил тулуп поверх одеяла. Надел папаху на голову, подтянул свитер на пол-лица, так что шерстяное горлышко покрывало нос.

Разгоняясь, поезд стучал множеством железных копыт, по-конски всхрапывал.

Унылая степь сменилась зеленью лесного бора. За окном белели извилистые реки. Лука все время думал о том, что оставил, и дивился на себя, что не возмущается, не злится. Может быть, из-за избытка волнений в момент самой яркой вспышки — перегорел? Отец Демьян правильно говорил: ей нужен другой. А Лука — слепой!

Опять обманут…

В первые минуты он, конечно, испытал шок и стыд. Значит, дурак. Так всю жизнь и будут обманывать.

По внутренней стороне окна ползли струйки, за ночь тулуп примерз к стене, пришлось отдирать, оставляя на ней клочки шерсти. На следующую ночь все повторилось.

Удивительно, он чувствовал не ревность, а почему-то жалость к отцу Демьяну. Жалел их всех: и Христину, и Сашу…

Лежал, закрыв глаза, перебирал лица, как четки, и всем желал здравия.

Снега за окнами становилось больше, пошли здоровенные кедры… Байкал тянулся вдоль железной дороги, покрытый голубеющим льдом. Позади озера громоздились горы, высокие, с овчинно-белыми, косо сидевшими шапками.

В Сибири были большие города. Всякий раз, прежде чем пропустить народ, проводник обкалывал железные ступеньки ломом и подметал веником. Лука выходил, гулял по платформе вдоль вагона, подумывая уйти в город и раствориться в новом сюжете, и укрощал это желание.

После Новосибирска стало теплее, там нормально насыпали угля, но и воздух сделался более тепел и влажен, небо окрасилось серым, стекла потели все обильнее, тулуп пришлось запихнуть на самую верхнюю узкую полку.

Ближе к Москве Лука разжился рыбными расстегаями у бабушки, которая ехала проведать внуков на каникулах.

— Пустой, — меланхолично сказал проводник, оценивая отсутствие у него вещей.

Лука сошел на перрон с мыслями о том, как будет упрашивать пропустить его в метро.

22

Он ждал чего угодно — крика, скандала, битья, объятий, слез — но ничего этого не было: они, стоя рядом в прихожей, просто смотрели потрясенно, во все глаза.

Из квартиры тянуло чем-то позабытым, но привычным.

— Здравствуйте, — хрипло сказал Лука, и сразу, точно ждавшая его голоса, мама прижалась к нему и, с силой нагнув, поцеловала в шею.

Отец коряво благословил и быстро перекрестился. Лука заметил, что у него слегка трясется рука.

— Андрюш, это же чудо! И накануне…

— Чудо…

Они снова уставились на него и затрепетали, и Лука уловил исходящую от них жалобную слабость, словно он стал их старше и сильнее.

У них был такой вид, как будто он умер и вдруг явился, и они боятся лишних слов и движений, чтобы он не развеялся, как призрак.

В ноги ткнулась Чича. Лука подхватил ее, вглядываясь в трехцветную раздобревшую мордашку, она отвернулась и стала вырываться, может, из-за собачьего или лошадиного запаха. Он опустил кошку на пол, и она побежала по коридору.

— Тимоша! — закричала мама, — Иди скорее! Лука вернулся!

Открылась дверь: Лука увидел брата с непривычным лицом, вероятно, из-за очков, которых он раньше не носил.

— Привет, — спокойно сказал Тимоша, не двигаясь с места.

Родители изучали Луку, осматривали его со всех сторон, вздыхая. Папа схватился за пучок своих волос, освободил их, и стал натягивать резинку на руку, щелкая себя по коже.

Лука снял унты и остался в носках.

Мама начала что-то спрашивать, но тут же запечатала пальцем губы:

— Потом… Давай скорее в душ!

Все было по-старому, те же трещины и бельевые веревки, та же духота, круглое зеркало в мелкой пунктуации белых брызг… В стаканчике рядом с оранжевой новой, вероятно, Тимошиной щеткой стояла, отвернувшись, зеленая щетка Луки с засохшей щетиной.

Ступив на облупленное дно ванны, он вскинулся к верхнему углу и не нашел той хмурой паутины, которая всегда там висела. Но ржавая труба была на месте.

Когда он вышел с полотенцем, обмотанным вокруг пояса, за прикрытой кухонной дверью звучал напористый шепот.

— Да? — возмущался Тимоша. — После всего, да? После всего, что он устроил, да?

Лука вслушивался с огорчением и вдруг поймал себя на том, что улыбнулся: речь брата была смешной и суетливой, он старательно понижал голос, но при каждом «да?» срывался на тонкий визг.

Лука понял, что ужасно по нему соскучился.

— Ты разве не понимаешь? — шепотом возразил папа. — То, что он вернулся, — это поступок.

— Это чудо… — с воодушевлением принялась за свое мама. — А она знала как будто, скажи?

Лука не понял, кто такая «она», но догадался, что вопрос обращен к папе и тот отвечает кивком.

Он пошел по коридору, принюхиваясь к книгам на стеллажах, перемешанным и торчащим в той же беспорядочной гармонии.

В комнате привычное тоже было на месте, будто подернутое таинственной пеленой. Так бывало, когда после долгого отсутствия приезжаешь с дачи. Книги, иконы, компьютер… Только разбросанная одежда Тимоши вытеснила одежду Луки, чья застеленная кровать выглядела безжизненно аккуратно, как музейная.

Лука открыл шкаф, нашел и надел штаны и футболку, чистые, глаженые, немного чужие.

С улицы раздался знакомый звон. Он приблизился к окну, и все в нем вспыхнуло узнаванием: далекая колокольня, гремящий и тенькающий трамвай с числом «43» на лбу…

Это было странно и хорошо — то, что он в комнате один, его не мучают расспросами, не ругают и вообще не трогают, быть может, боясь спугнуть.

Подоконник был привычно завален тетрадями и учебниками, среди которых взгляд выхватил пузырьки лекарств и пачки таблеток, откуда-то знакомые.

Лука не успел их опознать — из коридора донесся скрип половиц, он догадался: мама, и открыл дверь.

— Вот, попей, я тебе шиповничка заварила. Чтоб не простыть… Как же ты добирался? Прилетел?

— На поезде.

— Господи, это сколько же? Что ж нам отец Демьян ничего не сказал? Хоть бы позвонили!

Он принял чашку и, обжигаясь, сделал глоток кислого напитка.

— Ты, наверно, голодный. Мы с Тимошей как раз в магазин собираемся, что-нибудь вкусненькое возьмем, чтоб завтра разговеться. А тебе сегодня можно… ты ж с дороги…

Лука прислушался к себе: хотя и мало ел в пути, голод сейчас заглушали нервы, и покачал головой:

— Я пока ничего не хочу.

— Может, вы с папой тогда елку нарядите? А то она голая стоит. Андрюш, ты не против?

— Не против, — ласково отозвался коридор.

Лука понял, что мама хочет оставить его с отцом наедине.

В кабинете отца пахло сыроватой святостью, наверное, потому что запах хвои соединился с запахами ладана и мира. Широкая рождественская елка отражалась в стекле сумрачного иконостаса, и казалось, что там, в глубине, продолжается лес. Она как обычно была воткнута внутрь перевернутого круглого столика и погружена ножкой в трехлитровую банку. На диване ждала открытая коробка с украшениями.

Отец Андрей вытащил из ваты стеклянную рыбку с выпуклой чешуей, повертел за голубую ленточку, нацепил на ветку и стал продвигать в колючую гущу. Лука подумал, что никогда не видел его наряжающим елку.

Их предок новомученик Антоний глядел с тюремного снимка неожиданно радостно, впервые так, и словно в нетерпении.

Лука сразу потянулся к той, которую водружал первым делом — восьмиконечной звезде.

Когда-то крестная начертила и вырезала две половинки из картонки, а он помог их склеить и обтянуть серебряной фольгой. Фольга облезла, кое-где сквозил картон.

Под звездой был размякший от времени конус, который Лука с усилием надел на самую макушку, от чего сотряслась вся елка.

— А я помню, — отец Андрей прикрепил розовую шишку, — как ты на стул вставал…

Лука неуклюже улыбнулся и повесил бумажного ангела со свечкой-салфеткой, над которой желтели нитки, как язычок огонька. Папа, приоткрыв объятия, расправлял серебряную мишуру. Их локти столкнулись.

— Извини, — сказал Лука.

— Ты меня прости.

Они опять затихли и продолжили прицеплять игрушки.

Лука повесил синюю сосульку, отец — прозрачный шар с блестками искусст­венного снега, Лука — рыжий вязаный мандарин, бабушка сама связала, отец — фарфоровый, расписанный цветными узорами колокольчик.

— Только не вешай низко, — посоветовал сын, — а то Чича собьет…

Лука не знал, с чего начать, но хотя бы не ощущал того стыда, который когда-то на исповеди заставлял скрытничать и обманывать. Наоборот, хотелось полнее и откровеннее излить все.

— Пап, — он держал перед собой багряный шар, заострявшийся книзу, и видел свое кривое, уменьшенное отражение. — Можно я расскажу?

Отец как будто не услышал.

— Папа! — сказал Лука настойчивее слово, от которого отвык.

— Не надо, — отец был полускрыт за ветвями, — потом, потом…

Лука стоял перед елкой, видя вместо нее большую мутную водоросль, размазывая слезы по лицу, ощущая, как повисают на носу и на подбородке тяжелые капли.

Отец обхватил его вздрагивающие плечи, вдавил лицом в себя, в свою байковую клетчатую рубашку.

Лука потянул сквозь хлюпающие ноздри родной дух, вспомнил, как жил среди чужаков — и слезы побежали со свежей силой.

Он мог бы сказать слишком многое, а значит, пока не мог сказать ничего. И все же было и то, что само просилось на язык:

— А-анечка…

— Что-что? — не разобрал папа.

— Анечка. Све-свечница. Мне сказали, что ты с ней…

Он почувствовал, что добавлять не надо, отец каким-то образом понял все.

— Лука, Лука… — мягкая ладонь прошлась по его голове, наглаживая волосы с темечка на лоб, — Ты поверь, нет дня, чтоб я не думал о том, что тогда случилось. Я видел, как ее лукавый крутит. Она все время обещала, что, если я ее выгоню, покончит с собой. Возможно, я недостаточно сделал. Но ничего между нами не было, это точно, Лука. И ни с кем, никогда, видит Бог… Я же стою у престола и служу божественную…

Он, обрывая проповедь, снял очки, и на Луку уставились голубые туманные глаза:

— Но я виноват, — он глубоко вздохнул. — И не только в этом.

— Прости, что я кидал иконы, — признался Лука, — Прости, что я украл у бабушки деньги.

Отец вздохнул, возвращая очки на нос, и затеребил веточку, ощипывая иголку за иголкой.

— Лука, бабушка от нас ушла.

А вот и главный грех.

Он закрылся в туалете и, рассматривая кафельную стену, приказал себе успокоиться, но все равно думал об одном: как же и когда это случилось — то, о чем не решился сейчас спросить папу.

Он отчего-то вспомнил бабушкин нервный тик, частое смаргиванье. Представить ее с закрытыми навсегда глазами было невозможно. Изо рта рванулось длинное сипение. Лука высморкался в туалетную бумагу.

Вернулся с мамой Тимоша и тут же ушел выносить мусор. Лука покинул туалет и выскользнул за братом на лестничную клетку.

Тот не сразу его заметил, увлеченный запихиванием пакетов, с грохотом улетавших в пропасть.

— Чего тебе?

— Тим…

Брат встряхивал рукой, очищая ее от какой-то протекшей жидкости.

— Как это случилось? — Лука смотрел на него сверху вниз от дверей квартиры.

— Чего?

— Бабушка.

Брат издал скорбное мычание.

— Почему мне не сообщили? — спросил Лука громче.

— Мы звонили отцу Демьяну, не дозвонились. Мама даже телеграмму отправила.

— Давно?

— Второго.

— Я ехал… — понял Лука, и снова спросил. — Как это случилось?

Тимоша захлопнул ковш.

— Ты же знаешь, у нее давление. Во сне… В кровати твоей, — он говорил доверительно. — Я даже ничего не слышал.

— Как в моей?

— После пожара она жила с нами. Где ей было спать? Она очень за тебя переживала. Верила, что ты вернешься. — Тимоша спускался по ступенькам и его слова гулко разносились в подъезде. — Просила, чтоб мы тебя простили. Все с ней хорошо, — он как-то застенчиво улыбнулся, ступив на площадку.

— В смысле? — Лука уставился на его веснушки в безумной надежде.

— Ну как? — улыбка брата была светлая и блуждающая. — Она теперь с Господом, — он заглянул Луке в лицо и, заметив там что-то, перестал улыбаться:

— Ты что, больше не веришь?

На кухне всей семьей поели гречневую кашу с чаем, в молчании ложки звучали перезвоном.

— Ты с нами пойдешь? — проснулась папина бесцеремонность.

— Вот все удивятся! — не утерпел Тимоша.

И тут же Лука представил, как его будут обступать, щупать, расспрашивать и неизбежно стыдить, даже просто разглядывая. Впрочем, пускай. Может, он заслужил…

Когда пришло время собираться, Лука выбрал в шкафу белый кашемировый свитер — маловат, зато рождественский; Тимоша нарядился в белую рубашку и коричневый костюм; мама — в темно-синее платье, и сказала со вздохом:

— Наверное, не надо в черном, — и вдруг полушепотом попросила. — Ты мне все расскажешь?

— Конечно.

— Я так по тебе скучала. Я не спала, молилась каждый день! — ее слова посыпались частой дробью. — Ну как ты? Ты ведь жил на природе? Там хоть молоко парное было? — она пугающе заморгала.

Он остановил маму нежным касанием и сказал то же слово, что слышал от нее и папы:

— Потом…

— Мы ему звонили постоянно. Он говорил, тебе хорошо, ты на конях катаешься, — она как будто оправдывалась, и, внезапно уловив в ее голосе нотки отчаяния, Лука прильнул к ней и прижал к себе.

Он все еще не обмолвился с ней о бабушке ни единым словом, но вложил всю боль сочувствия в это объятие.

23

Спустились вниз, где за рулем «тойоты сидела хрупкая железная Надя, которая держалась как ни в чем не бывало, словно он и не пропадал.

Лука сказал: «Привет, Надя!», — и ее ледяное и колкое, сквозь зубы, без гласных: «Првт» тотчас напомнило ему, какой она неприятный человек.

А бабушку не вернешь. Где ее похоронили? Надо спросить у Тимоши, но, конечно, не в машине, когда рядом мама.

Они проскочили обычным маршрутом вдоль Кремля и въехали в тесный по-зимнему переулок, где все было на месте — старинные здания, туманное марево дома Пашкова, зеленый, присыпанный снегом купол. Во дворе, на утоптанном снегу, машину поджидала группка прихожанок, из которой фары вы­хватили старушку-звонаря Лидию Евгеньевну, как обычно в сером. Лука вылез последним, чуть медля, надеясь, что общее внимание заберет отец и пытаясь стать незаметным позади Тимоши. «А где же наш Лука?» — чей-то требовательный голос подхватили другие голоса. Значит, они уже знали, что он вернулся. Он сделал шаг, и его окружила женская стайка: «Наконец-то!», «Слава Богу!», «Какой нам всем подарок!» Его хвалили и поздравляли, старались коснуться, но никто не стыдил — и он сумел почти моментально освоиться, отвечая налево-направо: «Спасибо, спасибо, спасибо».

Народу в храме было еще немного. Повсюду над иконами нависали зеленые, с проседью брови — еловые ветви с вкраплениями белых цветов. Лука, не отставая, прошел за братом в алтарь. Если раньше после всенощной Артоболевские отдыхали в сторожке перед литургией, последние годы папа соединял все службы в одну, многочасовую.

Войдя в алтарь, Лука отбил три земных поклона, косясь на Тимошу, совершавшего то же самое.

— Это ты или не ты? — подступил пономарь Степан и в неясном восторге мягко боднул Луку лбом в лоб.

Следующим был их дьякон Евгений, он заглянул Луке в глаза долгим взором, серьезным и сострадающим, вздохнул и отошел.

Тимоша сложил белый стихарь, серебристым крестом наружу, Лука сделал это же.

— Благослови, владыка! — повторил он за братом, однако длань отца легла не на ткань, а на его темя.

Длань подрагивала, как и отцовский голос, и Лука чувствовал, что стихарь, который он держит, наливается тоскливой тяжестью.

— Не надо пока… Постой с народом…

Лука в неловкости покинул алтарь, и встал у солеи, на которой расположился хор. Маленькая востроносая регентша помахала ему нотной тетрадью.

Он слышал, как зазывно гудит колокол, хлопает дверь и растет благочестивый шум, ощущал спиной людскую плотность, не оборачивался и почти не шевелился.

— Не пойму, Лука, что ли? — раздалось справа.

Старуха с выпученными сияющими глазами и кроличьими зубами. Крупная розовая брошь-сердце.

— Отмолили!

Ее восклицание привлекло других, подошел, потряс руку старый писатель Иван Антонович в бежевом костюме-тройке. Лука поневоле заозирался и заметил, как с левого фланга смотрит на него девушка Варя, подросшая, но как прежде нежная.

В это время сквозь открытые врата стало видно, что отец закадил вокруг престола, и Лука, останавливая всех, поднял палец:

— Началось…

Если пасхальная служба была ликующей и бурной, как прорыв талых вод, служба Рождества казалась плавным снегопадом.

И даже счастливое завывание хора: «С нами Бог!» напоминало короткий метельный вихрь, а следом вновь потянулись мягкие мелодии, под которые Луке представлялись белые степи и чахлые перелески.

Смерть бабушки отменила все, что волновало его до этого.

Где ее отпевали? Наверняка здесь. Папа и отпел. В таком же, как положено при прощании, белом облачении.

Бабушка редко здесь бывала, а когда случалось, сидела, прячась в закутке, за свечным ящиком. Даже в святые моменты. Ей было тяжело выстаивать. Папа по-доброму подтрунивал: «Наталья Федоровна, вы как католичка. Это у католиков на службе сидят». Она даже приносила с собой сложенные газеты, которые почитывала украдкой.

Сейчас Лука мучительно мечтал и просил всей душой — верить, уверовать, сблизиться с Богом, чтобы Бог ему открылся, чтобы бабушка была, продолжала свое существование, чтобы не было смерти.

Протяжные песнопения начали казаться Луке погребальными. Все, все сопереживало ему как родное и чудесное — еловые лапы на иконостасе, серебряный крест на спине отца, сладкий дым, теплые волны от потрескивающих свечей, слаженное пение хора, которому подпевали неумело и невпопад и в алтаре, и среди народа:

Ангели с пастырьми славословят,

Волсви же со звездою путешествуют…

И неважно, что на клиросе было наклеено: «Подпевать хору не благословляется», в такой праздник — можно и нужно. Лука подпевал тоже, то негромко вслух, то про себя, сложным словам, которые легко выпрыгивали из груди, и чудилось, что все вокруг участвуют в том, о чем поют, что в две тысячи пятнадцатый раз рождается прямо тут, из этого пения, тепла, пепла. Вначале всего было, плыло, пелось все это, всегда, сколько он себя помнил, звучали эти и другие слова, уже неотделимые от его естества, и сейчас протекавшие вместе с его мыслями, постепенно накрывая их и топя. Пение, в котором звучала великая надежда.

Христос раждается, славите.

Христос с небес, срящите…

Смешное слово ничуть не смущало.

Он стоял с приятно ноющими ногами среди света, дыма, и духоты. В затылок дышали, квохтали, шептали и подпевали знакомые и незнакомые.

Лука оглянулся и увидел множество белых платочков.

Семья.

В ночи он брел через двор в трапезную на разговение, и поравнялся с фигуркой Нади.

— С Рождеством Христовым!

— И тебя! — звонко отозвалась она, вдруг остановившись, как бы чего-то ожидая.

Он смотрел на нее сквозь акварельную синеву темноты, разбавляемой фонарями. Маленькая, гордая, в белой шубейке.

— С Рождеством! — повторил Лука, подался к ней и стремглав расцеловал ее жесткое личико.

Она приняла все его поцелуи, и засмеялась, и ее смешок впервые не показался ему противным.

Это был Рождественский вечер, когда родные оставили его дома, за что он был им благодарен, и опять уехали в храм.

Лука налил полную чашку горячего шиповника, добавил туда меда, включил компьютер, потом — проигрыватель, вытащил и поставил пластинку, которую никогда не слушал.

Он бил одним пальцем по клавишам, мерно и твердо. Возле мышки лежала помятая забайкальская тетрадка.

Луке было, что рассказать, и ему ничуть не мешал молодой и отчаянный голос рядом:

               Видели ночь, гуляли всю ночь

               До утра-а-а-а…