|
Об авторе | Валерий Игоревич Шубинский (16.01.1965, Киев) — российский поэт и переводчик, критик, историк литературы. С 1972 года жил в Пушкине (Царском Селе) и Ленинграде (Санкт-Петербурге). Окончил Финансово-экономический институт, работал экскурсоводом, служил в издательствах и газетах. Один из создателей ассоциации современного искусства «Камера хранения», был одним из кураторов сайта «Новая камера хранения». Автор биографий Н. Гумилёва, М. Ломоносова, Д. Хармса, В. Ходасевича и др., статей о русской литературе XX и XXI веков. Выпустил поэтические книги «Сто стихотворений» (1994), «Имена немых» (1998), «Золотой век» (2007), «Вверх по теченью» (2012), «Рыбы и реки» (2016), «Тёмная ночь» (2020), «Контракт» (2024), книги статей «Игроки и игралища» (2018). Лауреат литературной Премии Андрея Белого (2018) в номинации «Критика», премии «Поэзия» (2020) в номинации «Критика», премии «Неистовый Виссарион» (2022). С 2021 года один из издателей нового поэтического журнала «Кварта» http://quarta-poetry.ru/. Предыдущие публикации стихотворений в «Знамени» — «Тёмная ночь» (№ 8, 2016); «Ради краткого эха» (№ 2, 2024).
Валерий Шубинский
Грозоотметчик
Январь
Здравствуй, луч, прогибающийся на снегу,
крик вороны над парком, а в ответ — ни гу-гу.
Сеть из трепетных веток за балконным окном.
Явь, которая пробует сделаться сном.
Это явь? Это весть. От кого эта весть?
Здравствуй, воздух, который пока ещё есть.
В червоточинах крови, в разбитых кусках
покосившихся жизней (говорят, что моих),
в этом потном снегу, в этих рысьих зрачках
неумелых чудовищ (я чувствую их)
из бетонных коробочек, из-за ручья
есть ещё одна жизнь. Говорят, что моя.
Всё непреодолимей, смешней и ясней.
Эта жизнь — всё никак не разделаться с ней.
Эта жизнь фонарей, разложивших слюду,
поездов, расползающихся на ходу,
комаров, подхвативших на жала звезду,
асфоделей в лучащемся полуаду.
Это жизнь пароходов, вцепившихся в лёд,
мореходов, без толку опускающих лот,
скороходов, под гору убегающих влёт,
тайных кодов, которых никто не сболтнёт.
И пока этим воздухом не додышу,
мне не даст она отдыха, и не прошу.
Потому что я должен её превратить
в белый пар, в разгибающиеся лучи.
Потому что я должен её возвратить
человеку, молчащему где-то в ночи
в смутно снящемся мне городке со стрельбой
на рассвете и с тучами в сизых угрях.
А потом и отпустят собой-не-собой
поболтаться в несчётных вселенских углах.
Или просто распасться на тут и не тут
и расти лопухами, как другие растут.
* * *
сгустками радужной пыли
пятнышками на луне
как бы мы как бы мы жили
если бы если бы не
плоской землёй домотканой
змейкой в огне веткой в окне
детской считалкою странной
стали бы если бы не
глиной послушной до дрожи
в память о древней вине
красной как Марсий без кожи
были бы если бы не
дул бы нас ветер бесслёзный
в синюю степь вещества
нас бы словарь неродной и бесхозный
спрятал в себе как слова
тихо б как перья роняла нас птица
если б никто нас не видел во сне
если бы даже кому-то присниться
нам и случилось но не
* * *
тем кто стал на сторону огня
не дадим ни хлеба ни воды
ни сапог ни койки у окна
им ни музыки ни слова не дадим
лучше слово египтянам продадим
лучше музыкой наполним животы
тем кто стал на сторону воды
не дадим ни крова ни огня
мы не пустим их на звёздные возы
не возьмём с собой и воли не дадим
потому что сами воли не хотим
в животе дощатого коня
те кто стал на сторону дождя
воздуха безумья воробьёв
встали и стоят не выходя
пахнут паром крутятся как дым
и никто не знает что ответить им
обступившим нас со всех краёв
Семенцы
И.Д.
в пятой роте на козьем болоте
по псоглавцу на каждой колоде
зинзиверы поют в вертограде
безголового призрака ради
бестолкового выползня для
и гарцует урод на юроде
в петрашевскую прелесть паля
грибоеды кусают поганки
канониры идут после пьянки
и подземную песню орут
и потешный полковник в исподнем
вдохновится глаголом Господним
чтобы страны поджечь что твой трут
чтоб тирана на меч что твой Брут
нелегко-то дышать тяжело-то
никогда не просохнет болото
и на что бы супружнице Лота
обернуться раз града-то нет
но унюхает пятая рота
чернолюдков пахучее злато
и пойдёт словно мухи на свет
ни мундиров ни душ их не надо
люциферам подсобного ада
но свирепая шайка шаля
забирается в дырку нуля
и кусты кажут ветками дули
и танцуют как девочки пули
и разламывается земля
Кто-то
Я здесь, и я говорю
о человекословах, оборачивающихся не собою,
о голосах без голоса, об их беспризорной тьме,
о тенях, вывороченных исподом вверх,
о враге, которого стыдно побеждать
и ещё стыднее ему сдаваться,
но также о крови осенних кустов,
о построенном ею подземном городе,
о том, что оттуда гудит как пчёлы,
что неназываемо и поэтому неосквернимо.
Меня здесь нет, и я говорю
о чёрной крысе, перебежавшей дорогу
тридцать лет назад на задворках какого-то рынка,
о её болтавшемся на ветру хвосте,
о том, что это и есть память, и только она
имеет право на имя, имеет право на голос,
и если тени теней срастаются вместе
и пытаются вспомнить, чем они были чему
прежде, чем их вывернули наизнанку —
это одно и даёт подобье надежды.
Я здесь был, и я говорю
о дороге обратно, бесконечной дороге обратно
к первой клетке, к первой точке, к первому знаку,
потому что только в этом пути
снятся словосны о встречных вещах,
в которых мёртвые учатся называться
и вместе с нами смеяться над тем, что их нет,
а и мы-то не очень есть, но идём гулять
в сад осенних кустов, и там увязаем в том,
что пока не имеем права назвать грядущим.
* * *
кореш полудетских лет
ставший пугалом и скверным анекдотом
положить ли мне под крест тебе чего там
нет
подарю ль тебе паршивцу то чего там
нет
двухметровое дитя
гопник питерской окраины утробный
этот воздух до бессмыслицы подробный
знавший нехотя шутя и не шутя
знавший гуд загробных мостовых
хохотавший певший этим гудом
знавший чудо-юд и певший их
ставший чудо-юдом
стали девки девами с веслом
сам ты стал балтийским крокодилом
скверным анекдотом мелким злом
и могилой мы ходили по могилам
Калибан садюга пьяный слон
клептоман Барков ночная птица
лёгкий ли тебе тяжёлый сон
снится
Саари-Мойсе
И.Д.
Чтобы время свернулось (не змеёй, так котом),
чтобы грушею имя упало к ногам,
чтобы пламя послушно виляло хвостом
и служило секретным богам,
чтоб на темя упал жухловатый листок
(такова твоя осень, хорош человек),
чтоб созвучья унёс мутноватый поток
(потому что цена-то им грош, человек),
чтобы навыворот всё показала во сне
разучившаяся отраженьям вода
и в ракушку тебя поселила на дне,
надо было вернуться сюда.
Чтобы сны истончились и шли на размен,
чтоб грядущее стало смешней
оплывающих зеленоватых камен
и пахучих замшелых камней,
чтоб попрятались вещи в свои имена
и оттуда показывали языки,
чтоб дьячки выбегали из каждого сна
и на звуках развешивали ярлычки,
потому что они не твои, не свои,
и уже отслоились года,
но, чтоб дальше открылись иные слои,
надо было вернуться сюда
Чтоб как тот господин, майских гроз генерал,
проскользнуть сквозь незримый вокзал
(про сиянье на западе он не соврал —
как слепит оно, не досказал),
и нырнуть в этот двоякодышащий сад
(впереди оно, пламя садов),
чтоб успеть до суда (несуров этот суд
дрозофил, голубей, светляков и кротов),
чтоб с аллеи на мокрую тропку свернуть
и пойти (всё равно не успеть до суда)
в тот нелепою птичкой предсказанный путь,
надо было вернуться сюда.
Посвящается Каролине Павловой
Ремесло моё — банка окрошки (буду голоден — съем).
Ремесло моё — бабка в сторожке между Этим и Тем.
Перемешаны сны и вещицы чёрт-те кем, чёрт-те как.
Всё и дело — торчать у границы с глупой банкой в руках.
В караульне на сваях когтистых стайка слов заводных —
Складных, смрадных, нечистых и чистых, и дневных, и ночных.
Все хотят этой сладкой окрошки, но не дам, погожу.
Всё гляжу и гляжу на дорожки, что ведут к рубежу.
Банка треснет, окрошка прольётся — вся прольётся, до дна.
То-то стайка наестся-напьётся до пупа, допьяна.
Бабка гаркнет, откроет ворота — всё в них хлынет, до дна:
Что-то чёрное, белое что-то, и цветы, и Луна.
Впереди то ли огненный город, то ли звучная тьма.
Тут-то я почувствую голод — тот, что сводит с ума.
Но — ни пищи, ни вещи, ни стаи, ни просвета во мгле.
Тут я новое что-то узнаю о своём ремесле.
Просушка садов
«после таянья снега
грунт становится влажным и уязвимым»
нега становится важной и уяснимой
труд становится сложным
стыд становится ложным
и кажущееся возможным
скрывается под псевдонимом
прикидывается писаниной
и впитывается дымом
воспитывается дымом
после таянья снега
снег выпадает снова
но садам это больше не страшно
в садах становится страшно
тому кто становится лишним
и он рождается снова
и первым слушает слово
кажущееся неслышным
сказанное садами
говорящими с нами
завалящими снами:
«человек идущий
между деревьев сада
становится фото
деревьев сада
превращается во что-то
вроде деревьев пущи
становится энтом
становится грунтом
становится влажным и уязвимым»
Грозоотметчик
Она рождается, быть может, где-то в Андах,
как девий вор, как дивий зверь,
от искры, вспыхнувшей при споре жадных
криволинейных круч и полусфер.
И через воздух пронесясь разрядом,
стрельнув в словах, пройдясь по снам —
устанет и свернётся детским адом,
который мы предсказывали нам.
Да, так и будет всё, но это позже,
ну а пока, пока
ещё от первой неприметной дрожи
чуть пошевеливаются облака,
и голубые мглы родятся по откосам,
и музыка вещей, не спящих взаперти,
по кочкам прыгает за огоньком белёсым —
ей так не терпится с ума сойти.
Но кто-то маленьким прибором
поймает зародившуюся дрожь,
и угловатых звуков перебором
покатится её ручная ложь,
и вдруг окажется, что это —
всего лишь сообщенье от
того, кто ездит в трубках света,
с изнанки зрения живёт.
Осталось уместить его в одну лишь фразу,
чтобы его услышали с земли,
пошли толпою по его указу
и с нетерпением с ума сошли.
| 
