НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Роман-багет

Александр Ильянен. Домик няни / Предисловие Дмитрия Волчека. — Петроград: Freedom Letters, 2025.

В литературе, как и в природе, редкие виды требуют особого подхода к классификации. Тридцать пять лет Александр Ильянен творил свой собственный литературный эндемик — бесконечный текст. Собранный воедино, он очередной раз предстает перед читателем не как череда законченных произведений, а как «роман-багет», пользуясь образом из предисловия Дмитрия Волчека, чьи фрагменты, подобно хлебным крошкам, отмечают путь автора сквозь время. «Домик няни» — последний на сегодняшний день том этого грандиозного свода — не просто новая книга, но кульминация и квинтэссенция его уникального метода, русского автофикшна в его самом чистом и одухотворенном виде.

Если ранние вещи Ильянена были еще попыткой одеть поток сознания в условные одежды традиционной прозы, чтобы обновить метафизические моды, а «Пенсия» ознаменовала полный переход в стихию цифрового дневника, то «Домик няни» — это манифест окончательной капитуляции перед спонтанностью. Здесь форма и содержание достигают абсолютного тождества. Текст, рожденный «в мутных водах ВКонтакте», сохраняет все свои «артефакты»: незакрытые скобки, спешные опечатки, внезапные поздравления с Рождеством. Это сознательная эстетическая позиция, аскеза в пользу сиюминутной правды жеста. Процесс письма коронован, а отдельные записи — не разделы, а, скорее, подразделения ежедневного бытия, в которых оно впервые обрело свой подлинный порядок.

Сюжет здесь, как отмечает Дмитрий Волчек в предисловии, — сама судьба автора, растворенная в пейзажах петербургских окраин, в чашке чая, в подключении стиральной машины, ставшем настоящей одой. Ильянен — фланер постиндустриальной Уткиной Заводи, созерцатель, для которого главный труд — «прогулки и разговоры». Его Петербург — не парадный имперский город, а «заколдованное царство», населенное призраками литературы и кинематографа, где по улицам бродят герои Сосноры и Каурисмяки, а в водах Невы отражается не только небо, но и Франция — его духовная родина. «Домик няни» — это не только аллюзия на Арину Родионовну, но и метафора радиостанции «France Culture», голос которой становится утешителем и собеседником в пенсионном уединении.

На фоне предыдущих книг Ильянена «Домик няни» кажется наиболее медитативным и в то же время наиболее плотным. Автор окончательно освобождается от необходимости хоть как-то оправдывать свою «праздность». Его «профессия — жить» обретает здесь законченную художественную форму. Если в «Пенсии» еще чувствовалась боль отрыва от структуры военного вуза, то здесь Ильянен — абсолютный властелин своего времени и пространства. Он не просто фиксирует быт, но претворяет его в высокий ритуал: стирка становится философским актом, а прогулка по кладбищу — разговором с вечностью.

Мастерство Ильянена в том, что его «дзуйхицу идиотизма с элементами экивоков» (как он сам его определяет) оказывается тончайшим инструментом для постижения мира. Легкомысленные, на первый взгляд, заметки складываются в сложную мозаику, где «цукаты цитат» (от Тютчева до Бергмана, от Параджанова до Хикмета) соседствуют с разговором о ремонте утюга. Это литература как феномен перевода — не с французского на русский, как предположил бы близорукий критик, а с языка хаотичной реальности на язык гармоничного художественного порядка, пусть и построенного по законам, напоминающим «медленный пафос» Гауди (цитату из Ильянена вспомнил Волчек).

Для Ильянена не существует дистанции между «высокой» литературой и жизнью текста. Он не цитирует Гоголя, Камю или Бодлера — он дышит ими. Радиопередача о «Шинели» вызывает не академический интерес, а немедленное телесное действие — латание одеяла, чтобы «не впасть в патетическое состояние». Чтение «Постороннего» в трамвае по дороге в салон — не культурный жест, а естественный ритм дня, где абсурд Камю встречается с абсурдом повседневности. Книги здесь — такая же утварь, как чайник или стиральная машина; они «кормят», как корова, и их можно продать, как любой другой «скарб». Литература — не предмет поклонения, а инструмент для проживания и осмысления реальности, вплетенный в саму ткань бытия.

В книге все уровни реальности в единой сборке, по Бруно Латуру: Вселенское: «закат над морем» (из Рембо в переводе Ильянена), «вечность? это море, уходящее вслед за солнцем». Всемирное: Франция (радио, язык), Италия (Паоло, Данте), география мировой культуры от Дубровника до Сан-Франциско. Петербургское: Уткина Заводь, Невский, Смольный, «промзона Левого берега» — заколдованная топо­графия его личного мифа. Дачное: «философия гладиолуса (фиолетового)», который «стоит красивый, радует и утешает». Бытовое: подключение стиральной машины, варка киселя, который «никогда не варил», поездка в «Пятерочку». Внутрителесное: укус пчелы, мокрые ноги, озябшие руки, «танец в молчании» денди-дервиша.

Так мы подходим к главному: к выворачиванию бытия, когда ты не подключаешься к готовым смыслам или эмоциям, но, напротив, производишь смыслы в момент мучительного выворачивания; и радионяня тебе помощница. Религиозное у Ильянена парадоксальным образом проявляется в профанном. Он находит «новое сказочное православие» в восстановленном храме, где иконы похожи «на коптские», а воздух и люди, пересекающие сквер, «уже и есть новая церковь». Утешение приходит не от молитвы, а от поминальной трапезы с адмиральшей — чая с хлебом и кофе с булкой, вынесенной из столовой. Здесь сбывается тезис: не религия утешает, а утешение религийствует. Все обращается, все выворачивается, все есть обращение к спасению. Спасение оказывается не в вечной жизни, а в способности памяти превратить сиюминутное (поездку в Кронштадт, поминальный хлеб) в вечность. Не память спасает, как при привычном нам подключении к аффектам памяти, а спасение помнит — акт внимания и любви к миру сам по себе, вывернув тебя наизнанку, оборачивается чудесным жестом искупления и сохранения.

Искусство в этой сборке и есть то спасительное начало, которое не возносится над миром, а тотально в нем растворяется. Оно — не храм, а «баня на Достоевского», где «философия та же поэзия. Только высший градус ее». «Домик няни» — книга о счастье, которое не нужно искать где-то, в Таиланде или в «России, которую мы потеряли», потому что оно «созидается, готовится, вышивается» здесь и сейчас, в момент письма.

Это глубоко антиутопический текст в эпоху всеобщего целеполагания. Ильянен предлагает побег не из реальности, а вглубь нее, в ее подлинную, вещную и звуковую ткань, в зеркало, которое настолько обернуто в себя, что обращается и способствует нашему обращению. Это, по Слотердайку, выворачивание из интимного в экстимное, из постоянных границ сфер в способность совершать действие, а не подключаться к готовому действию. «Домик няни» — дзен-буддийский сад, выросший на подоконнике социальной сети, при этом ответственный до невозможности, со всеми западными гранями ответственности, доказательство того, что высшая форма современной литературы может заключаться в искусстве быть собой, наполнив карманы словами.

Александр Марков