НАБЛЮДАТЕЛЬ

дважды

В дегте мед искать и воск

Алексей Улюкаев. Тюрьма и другие радости жизни

В 2017 году сайт РАПСИ (Российского агентства правовой судебной информации) опубликовал комикс: пожилой мужчина в очках предлагает вниманию читателей книжную подборку с ключевыми цитатами. Это Алексей Улюкаев делится прочитанным и перечитанным за время судебного процесса. С профессорской кафедры он вдруг оказался на скамье — но не студенческой, и ряд авторских трудов Улюкаева, представленный в основном исследованиями в области экономики, пополнился художественной литературой.

Улюкаев писал стихи и до рокового 2017 года, но те, что вошли в сборники «Чужое побережье» и «Авитаминоз», очень отличаются интонацией от новых, порой полных тоски, но никогда — слабости. Даже в удушающе вязком дегте автор отыскивает мед и воск. Таков принцип его книг «Тетрадь в клетку» и «Тюрьма и другие радости жизни».

Сборник открывается автобиографическими очерками, — некоторые были опубликованы в «Знамени». Лирические отступления («в Кремле так не читают, как на зоне») и бытовые наблюдения «сколько надо пачек сигарет, чтобы постричься» чередуются там с заметками экономиста: «зачем труд зеков бизнесу промзоны». В прозаическую часть вошел и краткий «толковый словарь», объясняющий не только оттенки смыслов рациона, ларька и передачи, которые эти слова приобретают по ту сторону ограждения, но и научные понятия рутинизации и нормализации. Очерки адресованы широкой аудитории: от растерянной матери юного курьера до профессора психологии.

За очерками — Приложение: избранные места из переписки с дочерью. Поэтические обращения к ней важны для понимания книги в целом.

Дочь была «до жучка»,

А сегодня уже «до морковки».

Без этого образ лирического героя состоял бы только из пытливого наблюдения, анализа и неприятия, хотя и принятия обстоятельств. На самом деле он — внимательный папа, отлично знающий картинку домашнего ростомера и даже на расстоянии разделяющий с дочерью радость ее вырастания. Между тюремной прозой и тюремной поэзией послания от командировочного папы звучат щемяще нежно — и удивительно, как на двух персональных метрах можно было не замарать подарок для дочки всем, с чем пришлось соседствовать.

В поэтической части книги автор позволяет себе свободу метафор и образов. Воплотившись в лирическом герое, он отделяется от своей паспортной личности, что можно проследить в стихотворении «Сохранение своей идентичности»:

Простая фабула — tabula

Rasa: приняв очищение,

Нет ни мужского, ни бабьего,

Чист, как лицо на мишени.

И нам стоит рассматривать стихи Улюкаева вне политического контекста — насколько позволяет объединившая их тема.

В сборнике, как в календаре, — занятия на каждый день: и литература дня, и рецепты, и плановые досмотры, и анекдоты — иногда смешные, и детские считалки, и молитвы. Все это автор составил для себя, восстанавливая реальность, от которой его изолировали, и архивируя ту, в которую поместили.

Молитва Иосифа Прекрасного «Кому повем печаль мою» в интерпретации Улюкаева протягивает нить не то что через колючую проволоку, а через рубеж Рождества Христова. Авторов разделяют столетия, но основные строки и мотив звучат современно — и своевременно. Здесь же автор исследует паронимическую связь понятий, с которыми ему пришлось иметь дело:

Кому повем печаль мою?

Казенный дом. Казна — и козни.

Казна — и казни. Север, юг,

Восток и запад: всюду розни.

Православные традиции трансформируются здесь сообразно обстоятельствам. Понятие веры в сборнике не раз заменяется ее суррогатом, плацебо:

Черные робы, черное солнце —

Сплошь антрацит.

С диагнозом атрофия эмоций

Ждут молодцы

У входа в медчасть номер раз,

Чтоб ангелы дали плацебо.

Номинальна сама медицина. Принцип формально-поверхностного лечения вшит даже в молитву в виде неуместного канцелярита:

Тюремная медицина

В помощь костлявой старухе

Во имя отца и сына,

а также¹ святого духа.

В основе многих стихов сборника — текст-прецедент, переосмыслямый автором. В условиях лишенности новых источников и впечатлений лирический герой погружается в архивы своей памяти, где, снимая слой за слоем, отыскивает запомнившиеся истории и применяет их к себе. Многие оказываются про него. В стихах видны отсылки к прочитанным в детстве «Робинзону Крузо» и «Графу Монте-Кристо», к басням Крылова («Прислали как-то зеку сыра») и декабристским стихам Пушкина («Несчастья верная сестра? Пожалуй, только медицина»). Детско-взрослые считалки

Летела белая ворона

(когда-то белая, а ныне грязная

и все же стае посторонняя:

те одинаковы, а эта — разная)

соседствуют с притчей о Лазаре: «В такое утро, словно Лазарь, / Встаешь с одра, выходишь вон». Каждодневный выход вон как восстание уже смердящего Лазаря.

Обилие аллюзий к классике можно трактовать как реинкарнацию литературных персонажей — чтобы они пришли и утешили.

Интеллигентная тюремная поэзии нашего времени избегает арго или использует его иронически. Так пишет и выпускница Литературного института Валерия Балобанова в книге «Ни мужнина, ни собственная, ничья», посвященной тюремному заключению любимого. И она, и Улюкаев сохраняют традиционные литературные образы. Особенно их сближает образ птицы-вестницы.

Улюкаев:

Перебирая наши строки,

Как провода под сильным током,

Я новость на хвосте сороки

Ловлю, дыханье затаив.

Балобанова:

Пролечу синицею

Сквозь колючий хмурый риф

Стражников темницы.

Образ птицы-вестницы неизбежен в тюремной лирике. Он произрастает из плача Ярославны (полечу рече зегзицею по Дунаеви). Самое раннее упоминание, пожалуй, — вылеты голубей из Ноева ковчега. Так смотрят на птицу только залетные гости тюрьмы, у профессионалов же птица — постоянный обитатель зоны.

Как бы ни был интеллектуален заключенный, гастрономической теме у него не избежать наивности:

И, набирая скорость, прет

Все то, чего не надо,

Но я жую, набивши рот

печеньками² и мармеладом.

Но не только маленькими радостями, присланными из дома, представлена эта тема. Автор изобретает изысканное ресторанное блюдо из самого себя — основываясь на горьком каламбуре собственной должности и названия из меню:

«Только не надо крови.

И без того ведь мерзко.

Средней прожарки». Готовят

Шницель по-министерски.

Процесс приема пищи, инстинктивный и во многом интимный, становится точкой психологического давления на заключенных:

Бросают конфеты, бросают огрызки.

Двуногие в робах рады.

Зона для смотрителей — зоосад, где обитают не человеки, а двуногие, что можно сказать и о приматах.

Такой способ издевательства тянется как минимум со времен Некрасова, о чем напоминают строки:

Преломи со мной пайку, попутчик:

Там мука на две трети с мякиной.

Да, <…> времена! знали лучше.

Но они еще будут такими.

Перед нами вневременной текст, диалог лирического героя с крестьянином-попутчиком. Фраза «Но они еще будут такими!» произнесена будто не нашим современником, но каторжной дореволюционной тенью. Подтверждение этому прорицанию — весь сборник, вобравший в себя быт, размышления и ужас, царящий в преддверии ада.

Алиса Лоскутова

1 Выделено мной. — А.Л.

2 Выделено мной. — А.Л.