НАБЛЮДАТЕЛЬ

дважды

«В том времени, что шлет на нары»

Алексей Улюкаев. Тюрьма и другие радости жизни

В прошлой жизни книги-инструкции писались о том, как разбогатеть, похудеть или испечь пирог. В позапрошлой, не на нашем веку, были и Шаламов, и Солженицын, и не только — о жизни в лагере. Их упоминает и автор новой книги о жизни в колонии, бывший министр экономического развития Алексей Улюкаев: первый говорил, что тюрьма калечит, второй — что в ней (если не больше двух лет) есть польза. Улюкаев склоняется к мнению Солженицына: польза есть, но для меньшинства, в том смысле, что у зека появляется неограниченное количество времени «для осмысления себя» и для того, чтобы «прочитать то, что не смог или не захотел прочитать на так называемой воле». И не один раз автор упоминает волю именно так: «так называемая». Все повествование подтверждает этот тезис: «жизнь в исправительной колонии мало чем отличается от жизни в РФ в целом. Просто масштабы меньше, отношения прозрачнее, все более весомо, грубо, зримо». Здесь ад явствен, а на воле приглажен настолько, что его можно не замечать. Чем выше гражданин начальник, тем он страшнее («рыба здесь, как и везде, тухнет с головы»), лучше всех для местного населения те, кто без звездочек на погонах, они человечнее. «Хуже всего сотрудники отдела безопасности. Вот эти как раз при любой возможности властью злоупотребляют, ведут себя хамски, щедро разбрасывают взыскания, с удовольствием лишают зека возможности получить УДО или улучшить условия содержания».

Улюкаеву повезло: интеллигентный человек, с опытом руководителя, не политический (не гнобили, не держали в ШИЗО, обращались, как со всеми), а скорее, «корпоративный», на воле его ждала любящая семья, и это была мотивация все выдержать и дождаться, работал в библиотеке, каждый день с 9 до 19 («это меня спасало»), просвещал массы, организовал кружок по экономике. Для большинства же «тюрьма — это просто тяжесть, выпадение (часто безвозвратное) из социальной жизни, распад семьи или невозможность ее создать, реальное поражение в правах, в том числе в праве на достойную работу и ее достойную оплату. Кроме того, тюрьма поощряет этическую девиантность — двуличие, лицемерие, наушничество, лакейство, — которая потом приклеивается к своему носителю навсегда».

А можно ли стать меньшинством, как Улюкаев? Книга эта, как я уже сказала, не просто тюремное жизнеописание, а еще и инструкция, актуальная сегодня, когда сажают по бесконечному потоку доносов за инакомыслие (как это называлось некогда), будь оно выражено в песне или двух словах. Главное — «подниматься ввысь в метафизические сферы», как это формулирует автор: «стремление воссоединиться с родными и любимыми, выдержать для этого любые испытания и муки может стать субститутом религиозной веры в смысле поддержания воли к жизни. Я выжил. Значит, меня сильно любили». Тут можно было бы вспомнить и Синявского, написавшего в лагере «Прогулки с Пушкиным», — сам Улюкаев писал стихи, они составляют вторую часть книги. Это и теплая переписка с маленькой дочкой в стихах, и мрачные стихи о времени:

Но в нем придется умирать —

В том времени, что шлет на нары

И даже не дает привстать.

Читать книги, заниматься самообразованием — это тоже позволяющие держаться «сферы». Работать-то на зоне все работают. Я почему-то думала, что зеки живут на содержании государства, очень скудном (72 рубля в день, как пишет автор), оказывается, себе на жизнь они зарабатывают сами (просто больше потратить на себя не имеют права, но раз в месяц можно отоварить заработанные копейки в «лабазе»), там есть и натуральное хозяйство, огороды, куры и прочее, и разные цеха, даже чаеразвесочный. Один из соседей-зеков получил как-то от родных из Смоленска пачку чая, которую сам же и собирал, расфасовывая чай в пакетики. Но есть (там говорят либо «кушать», либо «принимать пищу») можно только то, что дают: буханку хлеба в день, разделенную на три трапезы, кашу, суп, остальное, по словам Улюкаева, несъедобно. Праздничная еда — яйцо и винегрет. Яйцо еще можно получить тем, кому прописана диета, но Улюкаев, отлежавший три месяца в больничке (на зоне в ходу уменьшительные формы слов) и имевший право на «диетпитание», его не получил, а некоторые, вовсе здоровые и молодые, получали. Не заслужил, значит. И можно только догадываться, чем заслужили здоровые.

Улюкаев удивлялся сам себе, что выдерживал в течение всех пяти лет температуру в камере 10–12 градусов, двадцатиградусный мороз на улице — тут важно себя не жалеть и беречь для будущего одновременно. А как себя не жалеть, если «по моим прикидкам, значительная часть колонистов вообще не совершали приписываемых им преступлений», — пишет Улюкаев. Если электричество отключается по целым неделям из-за изношенности (с 1947 года) сетей, он и тут не злится, а просто наблюдает: поначалу зеки воспринимают блэкаут (отчего ужасные условия становятся еще ужаснее) как катастрофу, а потом смиряются с «новой нормальностью». Во время одного такого «конца света» зеков повели на Бессмертный полк. «Холод, ветер, противный моросящий дождь. Полторы сотни зеков ходят с транспарантами, на которых скачанные из интернета портреты каких-то военнослужащих, вокруг стройки церкви. Их мотивация — обещанная за этот подвиг гречка с тушенкой из полевой кухни (на дровах приготовленная) и чай. Возле баков с этим богатством стоит ряженный в солдата ВОВ зек».

Автор, судя по всему, воздержался от гречки с тушенкой, и это тоже важный элемент выживания: мочь воздержаться от того, что воспринимается как «подачка». Похудел на 25 кг. И доволен этим. Продолжает наблюдать (а это смиряет гнев) — всюду симулякры: «в каждом бараке поставлено по бачку с водой (современного вида) и прикованной цепью кружкой, но вода не питьевая, и никто ни разу из нее не пил. Около каждого барака установлено по сварной конструкции для спортивно-гимнастических упражнений, но на них запрещено залезать. При входе в барак облегченных условий содержания установлен телефонный аппарат, но он не работает». Похоже и на воле нынче: слова стали означать не то, что обычно, как и специфические титулы людей, обязательных при их упоминании.

Нет, все же пользы в нарах никакой, следует из этих «записок из мертвого дома» (автор отмечает много схожего с описаниями Достоевского), разве что самоутешение «спасибо, что живой», но польза самой книги — для тех, кому достался этот несчастливый билет или, не дай Бог, достанется, учитывая, что тюрьма все больше становится визитной карточкой страны.

Татьяна Щербина