НЕПРОШЕДШЕЕ

Об авторе | Геннадий Евграфов — член Комитета московских литераторов. Публиковался в Советском Союзе, России, Франции, Германии и Австрии. Автор эссе о поэтах и писателях Серебряного века — Аделаиде Герцык, Надежде Тэффи, Александре Блоке, Иване Бунине, Василии Розанове и др. Лауреат премии журнала «Огонек» за 1989 год. В 1986–1989 годах — один из организаторов и редакторов редакционно-издательской экспериментальной группы «Весть», возглавляемой Вениамином Кавериным. Составитель, редактор, автор предисловий и комментариев к книгам Зинаиды Гиппиус, Василия Розанова, Андрея Белого, Евгения Шварца, Григория Бакланова, Давида Самойлова, Юрия Левитанского, Венедикта Ерофеева, к собранию сочинений Сергея Есенина и др., выходившим в издательствах «Аграф», «Вагриус», «Время», «Прозаик», «Текст», «Терра» и др. Предыдущая публикация в «Знамени» — «В искусстве важно “что”, а не “как”: Из неизданной книги» (2025, № 7).

Геннадий Евграфов

Чтение должно быть беспорядочным и огромным…¹

Из неизданной книги

Я уже писал, что в течение многих лет мне доводилось беседовать с Давидом Самойловым на самые разные темы. И довольно часто и много мы говорили о книгах, о культуре чтения и о влиянии прочитанного на самих писателей. Что-то я записывал, что-то нет, публикую, что осталось в дневниках.

Набросаю несколько штрихов к портрету времени, когда велись эти разговоры. А велись они на переломе восьмидесятых, когда существовало такое понятие, как книжный бум, исчезнувшее вместе со страной «развитого социализма» в декабре 1991 года.

Книги, вернее, хорошие книги, были таким же дефицитом, как икра или колбаса. В разряд дефицитных входили не только Бунин, Ремизов или Ахматова, Мандельштам, Пастернак (каждый, кто помнит это время, может продолжить список), но и серия «Зарубежный детектив», псевдоисторические романы Пикуля (не могу объяснить, почему, но больше всего гонялись за романами «На задворках Великой империи», «Из тупика» и двухтомником «Слово и дело») или сочинение Анатолия Иванова «Вечный зов». Совсем безумные читатели всеми правдами и неправдами пытались достать сразу же ставший бестселлером роман «Чего же ты хочешь?» Всеволода Кочетова² и даже — сочинение под символическим названием «Тля» Ивана Шевцова (оказавшееся востребованным в наше время), разоблачавшего, как и его коллега по писательскому цеху, «гнилую либеральную интеллигенцию»³.

У Самойлова были две библиотеки — одна в Москве, другая в Пярну. И та и другая собирались в течение многих лет. О том, как и для чего они собирались, чуть ниже. Д.С. много рассказывал о детстве, юности и тех временах, когда я еще не был с ним знаком. Довольно редко мы говорили и том, как добывались в текущие времена и выходившие небольшими по советским меркам тиражами (по нынешним — огромными) все те же Мандельштам, Пастернак или Белый — ну что толку обсуждать общеизвестное.

В стране процветал книжный черный рынок, валютная (книжная) «Березка», и те, кто интересовался книгами больше, чем другим дефицитом, доставали желанных и Ахматову, и Кафку (помните, для чего мы были рождены?), переплачивая втридорога. У меня в знакомых ходил вполне интеллигентный книжный «жучок», еще в те (теперь почти былинные) времена успешно освоивший азы рынка — за сто советских полновесных рублей (не чета нынешним) он предлагал комплект из «Мастера» Булгакова, «Петербурга» Белого и только-только вышедшего в «Библиотеке поэта» Мандельштама. Покупать каждого по отдельности выходило дороже, и я соглашался, как и мои друзья.

Но кому-то книги (и не только книги, в стране существовали и другие «спецраспределители») доставлялись просто на дом.

Советское общество было довольно строго:  в стране существовали и другие «спецраспрелелители», каждому слою полагались от щедрот власти те или иные точно отмеренные блага. Не имеет смысла сейчас распространяться о том, как распределялись эти блага среди номенклатуры, — это подробнейшим образом описано Михаилом Восленским в книге, которая так и называлась — «Номенклатура»⁴. Скажу только, что писательская прослойка тоже кормилась с барского стола, хотя не все члены СП входили в привилегированную часть общества. Поэтому и кормились все по-разному — чиновникам от литературы (Г. Маркову, К. Федину, А. Васильеву и прочим — кто сегодня помнит их имена?) полагалось одно. Тем, кто литературу делал, — другое. Потому что, как у Оруэлла в «Скотном дворе», некоторые «животные» были равнее других. Хотя в приобретении книг — формально — все были равны: достаточно было быть членом союза.

В советские времена члены союза могли приобретать книги на втором этаже в Лавке писателей (затем она стала называться «Пушкинской») на Кузнецком Мосту. Там безраздельно властвовала некая Кира Викторовна, сухая, пожилая дама в очках, с довольно тяжелым характером. Она и решала, кому из простых смертных выдать те или иные дефицитные издания. Секретари союза, лауреаты Государственных и Ленинских премий, писатели — члены и кандидаты в ЦК, естественно, в эту категорию не входили — в иерархической табели о рангах они были небожители.

Но, как это обычно бывает, из каждого правила есть исключения, и, как правило, эти исключения вызывались обычными человеческими проявлениями чувств — знакомством, симпатией и так далее (я не говорю сейчас о том, что в те времена именовалось блатом). В нашем случае — любовью к тому или иному поэту или прозаику.

И поэтому иногда «обычным» членам (Битову, Искандеру или Левитанскому) перепадало то же, что и привилегированным.

Поскольку Д.С. постоянно обитал в Пярну, список необходимых ему книг он присылал мне в Москву и просил отправиться с ним в Лавку к Кире. Самойлова Кира любила и потому редко отказывала ему в просьбах. Но иногда я натыкался на отказы. Отказы, в основном, зависели не от «дефицита», а от ее настроения. А настроение у нее, как у всех желчных людей, часто бывало скверным.

Не раз мне доводилось наблюдать, как она осторожно выносила из подсобки (на прилавке, как правило, лежала литература, которую можно было встретить и в других книжных магазинах) кому-то из членов СП или их женам Сологуба или Цветаеву, в которых она отказывала Самойлову. О чем я и сообщал ему в очередном письме. А он, будучи по натуре человеком добрым, на «хозяйку» Книжной лавки не только не обижался, понимая и прощая человеческие слабости, но и дарил ей во время приездов в Москву свои сборники с автографами. Такие были времена, как говорил в известное время один известный тележурналист, ныне исчезнувший с экранов ТВ.

* * *

Г.Е.: Давид Самойлович, с чего начиналась ваша библиотека? Я вижу на полках и отечественную, и зарубежную классику, книги по искусству, очень много сборников стихов, энциклопедии, словари и другие издания справочного характера. В то же время я бы не сказал, что библиотека у вас очень большая. Чем руководствуетесь вы, желая иметь ту или иную книгу в личном владении?

Д.С.: Я не могу назвать себя библиофилом или библиоманом, потому что никогда книги не были моей такой уж одержимой страстью, и я никогда не приобретал книги просто так, для коллекционирования. Я всегда покупал их для чтения.

В детстве у моих родителей была небольшая библиотека, довольно пестрая, как это бывает у людей, которые специально не собирают книги, а читают их. Когда же я научился читать, то решил прочитать все, что у нас было. Так, подряд, несколько сот книг.

Я считаю, что мне очень повезло, потому что первым попался мне Жуков­ский. Его баллады очень понятны для ребенка, и он остался моей первой поэтической любовью. Следующая книга была гораздо более сложного содержания — «Грядущий хам» Мережковского. Я ее внимательно прочел и, конечно, ничего не понял, но увлекал сам процесс чтения. Потом я прочитал Крылова, Есенина, у нас было несколько разрозненных томиков из его первого собрания сочинений, некоторые романы Тургенева, «Белые ночи» Достоевского, что я вспомнил только потом, когда начал уже всерьез изучать литературу. Знаешь, как бывает у детей, когда название помнишь, а автора не всегда…

Г.Е.: Значит, программы чтения, какой-то направленности не было?

Д.С.: У меня никакой программы чтения ни в детстве, ни в юности не было. Я читал то, что имелось дома и у близких знакомых. Помню, у моих друзей была библиотека, где на полках стояли Брокгауз и Ефрон, брокгаузские же издания Шекспира, Байрона, Шиллера, русских классиков. Это все я прочитал. Можно сказать, что чтение тех лет — детства, отрочества и ранней юности — определялось, прежде всего, наличием тех или иных книг в библиотеках родителей, друзей и знакомых. Хотя я часто ходил в библиотеку имени Сурикова на Сущевской и брал книги и там.

Читал много.

Повзрослев, я стал уже сознательно собирать какие-то книги, преимущественно поэзию. До войны еще у букинистов была масса томиков предреволюционных изданий и 20-х годов, так что у меня довольно быстро скопилось много сборников поэтов, которых я любил, но собирал я и те поэтические книги, которые выходили в то время. У меня было ныне очень редкое собрание сочинений Хлебникова, конечно, Блок, первая книга Цветаевой «Версты», «Камень» Мандельштама⁵. Были стихи Антокольского, Сельвинского, Заболоцкого и более молодых, почти современников и ровесников — Симонова, Твардовского, Смелякова. Очень увлекался Хлебниковым и Маяковским.

Так у меня появилась весьма приличная — почти все, что хотелось — поэтическая библиотека. А во время войны она пропала. В семье были книжки в красивых добротных обложках и такие порой растрепанные томики стихов. Поэтому люди, которые жили в нашей квартире — я был на фронте, — по доброте душевной решили сохранить в тяжелые дни хорошие книги, скажем, «Жизнь животных» Брема, а плохие, растрепанные, они сожгли.

Ну, я им, конечно, простил.

Г.Е.: После войны вы хоть как-то решили восстановить утраченное?

Д.С.: И утраченное, и то, что мне было необходимо для работы. Постепенно собиралась библиотека, то, что ты сейчас видишь на полках. Здесь не только классика, но и, главным образом, книги, отражающие мои последовательные увлечения.

Г.Е.: Можно сказать, что по характеру библиотеки можно судить о характере ее владельца, и не только о вкусе, но и о профессиональных пристрастиях?

Д.С.: Конечно. Одно время, когда я писал драматическую поэму о Меншикове⁶, у меня стали появляться книги о XVIII веке. Потом я начал заниматься историей рифмы, и у меня скопилось довольно большое количество книг по литературоведению. Значительную часть моей нынешней библиотеки составляют книги, присланные мне друзьями. Особенно много сборников поэтов, ровесников и более молодых.

Г.Е.: И, наверное, все с автографами. Есть среди них и редкие?

Д.С.: Да, надписывает и стар и млад. У меня есть автографы всех поэтов моего поколения — Наровчатова, Слуцкого, Левитанского и более молодых — Жигулина, Старшинова. Много книг подарено мне Кушнером. Есть автографы молодых поэтов Андрея Чернова, Олега Хлебникова, Михаила Поздняева, Олеси Николаевой и других. Но есть и автограф на старой книжке Светлова, хранятся книги, подаренные Кирсановым и Сельвинским.

А с автографом Анны Андреевны Ахматовой произошла вот какая история. Когда появилась ее небольшая книжка в «Библиотеке советской поэзии» — она вышла в зеленом переплете, — Ахматова была недовольна, зеленый переплет ей очень не нравился, и для нее сделали некоторое количество в черном. А про зеленый, помню, она сказала: «Фу, он как лягушка». И вот такая черная книжечка есть у меня с ее автографом, и, что любопытно, она надписала мне: «В память московских встречъ». «Встреч» с твердым знаком. А на следующее утро позвонила и сказала: «Там есть один лишний твердый знак, уничтожьте его». Я понял, что это, видимо, произошло оттого, что она привыкла писать по старой орфо­графии с «ъ» в конце и по инерции так мне и написала. Но самое главное, что она это запомнила. Но я «лишний знак» не уничтожил, в этом виде у меня ее автограф и остался.

Г.Е.: А как вы относитесь к желанию многих людей иметь пусть небольшую, но все же личную библиотеку? Ведь иногда это связано с желанием угнаться за модой — все собирают, а я что — хуже? — то есть быть как все. С другой стороны, так называемый книжный бум свидетельствует и о неподдельном интересе к книге, о возросшем уровне культуры.

Д.С.: Действительно, в последние годы книгу порой было купить очень трудно. Началось то, что получило впоследствии название книжного бума. Правда, сейчас он пошел на убыль. Но это было и свидетельством какого-то роста интереса к книге вообще, и во многих домах появились библиотеки. Много бывавшие за границей всегда удивлялись, что там, в европейском среднем частном доме, книг, как правило, маловато. У нас сейчас почти в каждом доме есть стенка, заполненная всевозможными изданиями. К сожалению, покупка книг, рост книжной торговли, по-моему, несколько опережают рост самого чтения. Во многих домах есть престижные издания, но зачастую они только стоят на книжных полках, их никто не трогает, и поэтому всегда жалко, что они пропадают вот таким образом.

Но я все же за личные библиотеки. Личная библиотека должна быть у каждого. Не прочтут родители, прочтут дети и дети детей. Если бы я был издателем, я бы сделал такую серию — «Личная библиотека», типа БВЛ⁷, может быть, очень ценного и важного издательского мероприятия, но дешевле и несколько разнообразнее, не столь академичного, что ли. Такие книги, как и всегда серия, хорошо бы и раскупались, и читались. Здесь главное, чтобы выбор оказался разнообразным, чтобы литература была представлена во всех своих основных направлениях: и произведения старых мастеров, и классика XIX века, и произведения зарубежных и советских авторов, ныне здравствующих. «Художественная литература» издает нечто подобное — серию «Классики и современники», которую все называют КИС, но мне кажется, что там не очень продуманные планы и получается она уж очень какой-то рассредоточенной — рядом с «Трагедиями» и «Комедиями» Шекспира выходят малозначащие, не тянущие на такой уровень книги. Да и полиграфическое оформление серии оставляет желать лучшего.

Г.Е.: Раз уж заговорили о полиграфии, то хотелось бы узнать, как вы относитесь к внешнему виду книги, ее художественному оформлению, подбору иллюстраций и т.п., в том числе и своих книг.

Д.С.: Внешнее оформление книг для меня лично, в том числе и авторских, никогда не играло большой роли. Я никогда не видел оформления до выхода в свет большинства моих книг, и всегда это было такой некой неожиданностью — какой она будет. Но, конечно, красивая книга, хорошо изданная, всегда влечет к себе, и я покупаю, например, художественные издания и с удовольствием не только их прочитываю, но и рассматриваю иллюстрации. Если же говорить в более широком аспекте, то я думаю, что книга должна быть издана просто и компактно. Жаль, что у нас очень однообразны габариты выпускаемых изданий — будь то классика, однотомники или сборники стихов. Больше нужно выпускать книг портативных, поскольку у нас большие расстояния, люди много путешествуют, и в дорогу нужны карманные книги, удобные для человека, едущего куда-то.

Г.Е.: Может быть, выход в миниатюризации? Правда, сегодня мини-издания имеют чисто библиофильский характер, их именно коллекционируют. А что если расширить этот тип издания? — ведь и экономия бумаги какая.

Д.С.: Все это верно, но я не думаю, чтобы это был единственный выход. Сразу возникает ряд полиграфических трудностей, и людям все-таки приятно иметь некоторые такие издания как раритеты. Главное, чтобы книги были портативны и дешевы, и вместе с тем наши дешевые книги печатаются на очень дурной бумаге, что очень их портит. Иногда весьма случаен подбор иллюстраций, художников отнюдь не лучших. Неужели нельзя печатать какие-то классические иллюстрации? Тем более что существует какой-то психологический закон, что книга, особенно прочитанная в детстве или юности, запоминается не только как текст, но и как оформление этого текста. Впервые я прочитал Грина с гравюрами Козлинского⁸, а «Три толстяка» Олеши с иллюстрациями Добужинского⁹, и с тех пор меня не тянет почему-то перелистывать другие издания. Мне кажется, что именно там были найдены очень точные рисунки к данному художественному тексту. Возникал образ книги. По-моему, сейчас детские классические книги в том оформлении, в каком они существовали когда-то, переиздает издательст­во «Искусство». Кажется, вышли книги с иллюстрациями Дейнеки, Лебедева¹⁰ и других замечательных художников.

Г.Е.: Видимо, отношения складываются не только между людьми, но и между людьми и книгами. Причем, наверное, у человека творящего (в нашем случае — сочиняющего книги) отношение к ним другое, нежели у человека, читающего эти сочинения. Что вы можете сказать о поэте и книге, о культуре чтения, о влиянии прочитанного на личность писателя?

Д.С.: У меня страсть к чтению, я думаю, определялась любовью к поэзии. Где-то к восемнадцати годам какой-то основной запас мировой литературы я уже прочитал, потому что читал очень много.

Мне кажется, что существует у ряда молодых нынешних поэтов мнение, что огромное чтение для поэта вредно, мол, начинает давить чужой стиль. Ну, если индивидуальности нет, то чужой стиль действительно может задавить, а если есть, то не задавит. Книга только прибавляет поэту, культурное пространство становится больше. Но я знаю и очень много молодых поэтов, настоящих любителей и читателей книги. И они, пожалуй, начитаннее и образованнее, чем наше поколение. Может быть, это связано с тем, что многие из нас воевали, чему-то недоучились.

Я считаю, что чтение должно быть беспорядочным и огромным, и тогда оно складывается в систему. Если же ограничить себя каким-то набором книг и читать только их, то это означает, во-первых, что у тебя нет собственного вкуса, а во-вторых, всегда в любом списке остаются большие пробелы — все не прочитаешь. Если писательская индивидуальность есть, то она останется, сколько бы и каких бы ты авторов ни прочитал, хотя она вбирает в себя прочитанное. На меня в разные годы влияли и Хлебников, и Пастернак, и Сельвинский…

Г.Е.: …было только влияние или и отталкивание от другой поэтической индивидуальности, манеры, стиля, образной системы?

Д.С.: Нет. Ты знаешь, у меня не было отталкивания от того или иного мастера. Я понимал, что могу быть поэтом, если я есть я. Здесь не нужно изобретать велосипед. «Я» творческой личности всегда уже существует в каком-то культурном контексте, и взаимосвязи здесь могут быть самыми разными. Поэт не изолированная личность, и те, кто считает, что вот он пришел и запел, врут или ничего не понимают в искусстве. Поэт существует в контексте поэзии, в контексте литературы, и, конечно, то, что сказано его предшественниками, он должен знать, а может быть, и повторить. Если ему это надо. Я никогда этого не боялся — никогда не боялся повтора. Потому что я знал, что повторю иначе.

Г.Е.: Я вспоминаю ваши стихи:

               Начнем с подражанья. И это

               Неплохо, когда образец —

               Судьба коренного поэта,

               Принявшего славный венец…

Д.С.: Но дальше у меня идут такие строки:

               Великая дань подражанью!

               Нужна путеводная нить!

               Но можно ли горла дрожанье

               И силу ума сочинить?

               И как по чужому каркасу

               Свое устроенье обжать?

               И можно ли смертному часу

               И вечной любви подражать?

Начнем с подражанья… и если уже есть в тебе что-то самостоятельное, то оно все равно скажется. Может быть, даже это стихи полемические, подражать нельзя — начинать, наверно, с подражания можно. Любимая мною Мария Сергеевна Петровых¹¹ никогда не думала, похож ее четырехстопный ямб на ямб Боратынского или Ахматовой. Она писала стихи — и все, а поскольку индивидуальность была — все получалось. Я считаю, что стимул подражания — более важный, чем отталкивания. Я получаю массу разных стихов, авторы которых то и делают, что отталкиваются, — они не хотят быть похожими на Пушкина или Цветаеву. Но именно они гораздо больше похожи на них, нежели поэты, которые об этом просто не заботятся. Те, кто отталкивается, отталкиваются от кого-то, точка отсчета уже есть, а у поэта, который не отталкивается, у него-то этой конкретной точки отталкивания нет.

Г.Е.: А как начинали вы? Ведь первая публикация была у вас в 1941 году, накануне войны. Первая книга вышла в 1958-м¹². Но вас уже хорошо знали как переводчика. Когда вы определили для себя, что вы поэт?

Д.С.: Это произошло довольно поздно. В моей семье понятие «писатель» было слишком высоким, чтобы я мог где-то там в 17–18 лет вообразить, что буду им. Я себя и не воображал писателем, и думаю, что это был очень положительный момент в моем развитии. И хотя, действительно, первая моя публикация появилась до войны, я еще долго не ощущал себя поэтом. Если бы было иначе, то я, пожалуй, начал бы писать на войне, как и добрая половина моих друзей: Наровчатов, Левитанский, Слуцкий. Многие из них дебютировали в военной прессе. Определился я как поэт где-то к концу сороковых годов — в начале пятидесятых, когда среда, которая окружала, начала считать меня поэтом. Среда, во всяком случае, начала считать меня поэтом раньше, чем таковым начал считать себя я сам.

А переводом я увлекся давно, еще в 1941 году перевел «Пьяный корабль» Артюра Рембо — это был мой первый перевод. В 1946–1947 годах я перевел Юлиана Тувима — тоже для себя. Была внутренняя потребность, которая выросла затем в профессию. Потребность переводить осталась, перевод сидит во мне глубоко.

Г.Е.: У вас вышло уже около десяти поэтических книг, ожидается однотомник в «Советском писателе». Начиная с «Дней»¹³, почти все ваши сборники имеют четкую композиционную структуру, ощущение законченных циклов возникает после прочтения. Как складывается у вас поэтическая книга?

Д.С.: Я никогда не складывал книгу каким-то рациональным способом. Обычно она складывалась сама по себе, по мере написания стихов, то есть какой-то моей книге соответствует определенный период жизни, и условно его можно обрубать на последней книге. Дальше начинается другой жизненный отрезок — другая книга. Видимо, и я меняюсь, и жизнь меняется, поэтому я смею надеяться, что книги у меня не однообразны. Но иногда, когда я чувствую в этом необходимость, у меня из предыдущей книги переходят стихи в последующую, потому что они были зачатками именно этой книги. Так, например, в «Вести» у меня есть цикл «Пярнуские элегии», а потом я их собрал в «Заливе»¹⁴. Но если в «Вести» они только намечались, то в «Заливе» уже оформились.

В составлении сборников мне очень помогает мой редактор Виктор Фогельсон¹⁵. Он редактор не только первых моих изданий, но и всех книг, выходивших в издательстве «Советский писатель». Это образец редактора поэзии. Он не только тонко понимает поэзию и саму материю стиха, но он очень хорошо понимает композицию поэтической книги. А композиция книги — вещь, видимо, такая, которую можно только от природы ощущать. Так что я могу сказать честно: все мои книги композиционно мы делаем вдвоем.

1 Разговоры с Д.С. 1970–1980-х годов, безусловно, несут на себе отпечаток времени, когда они велись, и сегодня имеют историко-литературный интерес.

2 За роман «Чего же ты хочешь?», опубликованный в 9–11-м номерах журнала «Октябрь» за 1969 год, на «черном рынке» книжные жучки предлагали чуть ли не зарплату младшего научного сотрудника. В это же время в самиздате ходила остроумная пародия на него литературоведа Зиновия Паперного «Чего же он кочет».

3 «Тля» с подзаголовком «антисионистский роман» (Составление, предисловие, комментарии Л.М. Шевцова, ответственный редактор О.А. Платонов) был переиздан Институтом русской цивилизации (!) в 2014 году.

4 Восленский Михаил. Номенклатура. — М.: Захаров, 2005.

5 Цветаева Марина. Версты: стихи. — М.: Костры, 1921. Мандельштам Осип. Камень. — СПб.: Акмэ, 1913.

6 Имеется в виду «Сухое пламя. Драматическая поэма» (1963).

7 Библиотека всемирной литературы — 200-томная серия книг, которую десять лет — с 1967 по 1977 год — выпускало издательство «Художественная литература» гигантским тиражом 300 тысяч экземпляров.

8 Имеется в виду книга Александра Грина: Дорога никуда / Гравюры на дереве В. Козлин­ского. — М.: Советский писатель, 1935.Козлинский Владимир Иванович (1891–1967) — художник, иллюстратор, сценограф.

9 Первое издание Юрия Олеши «Три толстяка. Роман для детей. С рисунками в красках /с иллюстрациями Мстислава Добужинского» увидело свет в 1928 году (М.; Л.: Земля и фабрика).

10 Дейнека Александр Александрович (1899–1969) — живописец, монументалист, график, скульптор. Лебедев Владимир Васильевич (1891–1967) — живописец, график, основатель ленинградской школы книжной графики.

11 Петровых Мария Сергеевна (1908–1979) — поэт, переводчик.

12 Первая публикация Д.С. — стихотворение «Охота на мамонта» — появилась в третьем номере журнала «Октябрь» в 1941 году. Первая книга «Ближние страны» вышла в издательстве «Советский писатель» в 1958 году.

13 Сборник «Дни» вышел в издательстве «Советский писатель» в 1970 году.

14 Сборник «Весть» вышел в издательстве «Советский писатель» в 1978 году , «Залив» — в 1981-м.

15 Фогельсон Виктор Сергеевич (1932–1994) — старший редактор отдела поэзии издательства «Советский писатель». Был редактором книг не только Давида Самойлова, но и Анны Ахматовой, Варлама Шаламова, Бориса Слуцкого, Булата Окуджавы и других лучших поэтов своего времени.