|
АРХИВ
Василий Аксёнов
«Мы-то думали, что мы для всех»
Выступление у Александра Кривомазова 9 февраля 1980 года
О литературных вечерах, организованных в 1975–1982 годах физиком Александром Кривомазовым1 в его московской однокомнатной квартире на Каширском шоссе написано за последнее время немало. «Виной» тому — недавно оцифрованные материалы из личного архива А.Н. Кривомазова, касающиеся проведенных им «квартирников»: фотографии и автографы выступавших, а также записи выступлений, сделанные на катушечный магнитофон. По разным причинам материальные свидетельства сохранились далеко не от всех литературных вечеров — в частности, по словам Кривомазова, значительная часть архива была утеряна в результате действий мошенников. Если брать аудиозаписи, мы располагаем фиксацией примерно пятой части всех выступлений, представленной шестью десятками авторов, — в основном прозаиков, переводчиков и поэтов.
В число самых интересных с точки зрения истории литературного процесса выступлений, несомненно, надо включить два вечера Василия Аксёнова, состоявшихся 9 февраля и 29 марта 1980 года, за несколько месяцев до вынужденной эмиграции писателя. К сожалению, запись второго вечера не сохранилась. По воспоминаниям Кривомазова, как и на первом вечере, когда Аксёнов прочел свой новый рассказ «Гибель Помпеи», он читал на втором выступлении неизвестные публике вещи — комедию «Цапля», посвященную друзьям по альманаху «Метрополь», и отрывок из романа «Остров Крым»2.
В этой публикации мы представляем расшифровку первого вечера Аксёнова, сопровожденную необходимым комментарием.
Вкратце расскажем историю этого квартирника. На момент его проведения Аксёнов мог слышать о вечерах у Кривомазова от многих уже выступивших там писателей и поэтов — например, от участников «Метрополя» Генриха Сапгира, Инны Лиснянской и Виктора Ерофеева. Однако, по свидетельству Кривомазова, непосредственным инициатором, пригласившим Аксёнова, был еще один «метрополец», прозаик Евгений Попов, вечер которого прошел у Кривомазова неделей раньше3. Подтверждает это и сам Попов, отмечая, что «Аксёнову очень понравилось у Кривомазова»4.
Кривомазов вспоминал, что 250-й вечер, прошедший на его квартире, выпал как раз на выступление Аксёнова и сразу установил абсолютный рекорд посещаемости, не побитый, кажется, и впоследствии. Это неудивительно: среди выступавших у Кривомазова авторов Аксёнов оказался единственным шестидесятником-тяжеловесом, соединявшим популярность у советской интеллигенции с необыкновенной широтой его читательской аудитории5. Кроме того, дополнительное внимание к Аксёнову привлекал свежеотгремевший скандал с «Метрополем». Возможность услышать новые аксеновские вещи в авторском исполнении, задать кумиру вопрос, просто посмотреть на него с близкого расстояния привлекала многих. Присутствовал на вечере и его друг и соратник по истории с «преступным» альманахом Виктор Ерофеев, как можно слышать по записи, принявший живое участие в разговоре.
Важно также сказать, чт это был за месяц для самого Василия Аксёнова. 1970-е годы стали для писателя кризисными — и во многом переломными. Основной его читатель и поклонник его ранних исповедальных повестей, собиравший аудитории на обсуждении «Звездного билета», повзрослел и освободился от юношеского романтизма. Поменялась и писательская манера Аксёнова — стала более желчной по тону и сюрреалистичной по исполнению. Тем труднее с такими произведениями было пробиваться в легальную советскую печать. Видимо, опыт написания «проходных» для цензуры вещей писателя не удовлетворил: ни повесть о Леониде Красине «Любовь к электричеству», вышедшая в серии «Пламенные революционеры» в 1971 году, ни выпущенный годом позже в соавторстве с Григорием Поженяном и Овидием Горчаковым (под псевдонимом Гривадий Горпожакс) роман «Джин Грин — неприкасаемый» — пародия на шпионский боевик в духе Яна Флемминга и его «агента 007», ни переводы или адаптации западных романов, ни творчество для детей. Спускаться за своим новым читателем в андеграунд Аксёнов не хотел: он хотел жить на деньги, заработанные литературным трудом, а не идти, как он сам выразится на февральской встрече, в «лифтеры» или «таксисты», тратя на творчество то свободное от работы время, которое предназначено для общения, отдыха или путешествий. Как и Пастернак, он считал, что «большому писателю нужен большой читатель», и чувствовал себя таким писателем, имел амбиции выйти на международный уровень. Но для этого надо было написать произведения, которые были бы интересны не только соотечественникам. Романы «Ожог» (окончен в 1975-м) и «Остров Крым» (окончен в 1979-м) писались для «большого» читателя, и эта работа составляла ту вторую «половину» литературной работы, на которую намекает в своем выступлении Аксёнов.
Чем дальше, тем больше писатель понимал, что мало переправить свои произведения за рубеж — нужно и самому пересечь эту черту, чтобы весь свой талант и обаяние бросить на поддержку выходящих там книг. Его не привлекала идея попасть под неизбежные репрессии после выхода новых книг на Западе, а эти проблемы со стороны «компетентных органов» были почти гарантированы, если бы он остался в стране. К тому же Аксёнову не был близок аскетический этос культурного подполья, он разделял осуждавшиеся официальной пропагандой, но не чуждые в быту многим советским гражданам так называемые «буржуазные ценности»: ценности свободы личности, западного индивидуализма и потребления — и небезосновательно рассчитывал, что на Западе, если приложить необходимые усилия и талант, эти ценности будут ему доступнее, чем в СССР. «Метрополь» был последней попыткой договориться с режимом о правилах свободной игры. После получения недвусмысленного ответа о возможности в СССР неподцензурного творчества Аксёнов сделал следующий шаг к эмиграции, порвав с Союзом советских писателей. Менее чем через полгода после первого вечера у Кривомазова, 22 июля 1980 года, Василий Аксёнов выехал по приглашению центра Вудро Вильсона в США, официально — с целью чтения лекций. В итоге писатель был лишен советского гражданства: государство само сожгло за ним все мосты — и начался новый, эмигрантский период его творчества, не менее плодотворный и драматичный, чем предшествующие6.
Закончить эту заметку будет уместно рассказом Александра Кривомазова о подготовке к проведению аксеновского вечера.
«У нас были вечера, когда слушателем был я один, а были вечера (допустим, Аксёнов), когда люди чуть друг на друга не вставали. Самое интересное с вечером Аксёнова: я утром озаботился: “Люди приедут, — ну что же им — стоять буквально?” Я должен был что-то найти. И с этой мыслью утром я вышел, — а это район Орехово-Борисово, и там вечно: только трубы уложат, асфальт зальют, трали-вали, через неделю снова расковыривают. Градоначальников озаботило, что люди через грязь [ходят], глину месят — и они положили две длиннющие, метров шесть, слеги. Мне нужно было эти слеги поднять на девятый этаж. На секунду себе представьте! Я до сих пор замираю от того, что я все это совершил. Во-первых, у меня тикали часы — к шести часам приедут люди. А с другой стороны, я столкнулся с тем, что сил у меня хватало на одну палку. И я одну метров 30 протащу, иду назад, беру вторую, тащу вторую. Потом с ними врываюсь в свой подъезд. Из-за их длины я не мог развернуться на лестнице, и я каждый раз открывал окно в подъезде, выставлял в окно половину этой длиннющей штуки, втягивал хвост, потом вытаскивал из окна… Когда я втащил их в квартиру, пришлось открыть окна в комнате, чтобы часть бруса свешивалась на улицу.
На вечер Аксёнова пришли люди, и я им сказал: “Девушки, вот газеты, — оборачивайте каждую грязную слегу газетами”. “Парни, вот вам пила, режьте на такие-то куски”. “Другие парни, вот вам фанерные толстые брусья, режьте их, прибивайте стояки, — чтобы можно было между ними поставить слеги и на эти слеги сесть”. Да, и уже Аксёнов приехал! И мы у него на глазах все это спешно собирали. Это было очень смешно и трогательно. Мы были очень молоды, энтузиастичны, говорили на одном языке…
В альбом Аксёнов записал стихотворение:
Есть в Московии зараза —
Это Саша Кривомазов.
Свалка шляп, пальто и шуб —
Наш литературный клуб.
Океан, шоссе и поле…7
В центре люди Метрополя…
И, заканчивая фразу,
Браво, Саша Кривомазов!8
Меня это потрясло, потому что Аксёнов был моим кумиром еще в мои школьные годы. Мать мне выписывала “Юность”, и я там читал “Апельсины из Марокко”, “Звездный билет”, рассказы…
Вечер Аксёнова имел колоссальный успех»9.
Через некоторое время на магнитофонной «катушке» с записью квартирника Аксёнова появились еще два небольших дополнения. Кривомазов зафиксировал на ту же пленку сообщения о жизни писателя в эмиграции, переданные зарубежными «голосами», которые он, как и тысячи советских граждан, ловил на своем радиоприемнике.
Расшифровка вечера дается нами с небольшими сокращениями. За помощь и консультации в подготовке отдельных комментариев благодарим Юлию Коновалову.
Михаил Павловец,
Илья Симановский
Василий Аксёнов (далее — ВА): Так, ну хорошо. Я могу вам прочесть рассказ. Последний рассказ. В прошлом году довольно много всего навалял… Это одна из последних [вещей]. Потом еще после этого я написал один рассказик. Этот рассказ называется «Гибель Помпеи». Вы знаете, был такой город Помпея?
Слушатели: Знаем, да! (Смех.)
ВА: Картина Брюллова: падают статуи, все такое. А рассказ этот написан для Беллы Ахмадулиной. Так и называется «Рассказ для Беллы». Она мне посвятила рассказ в альманахе «Метрополь»10, и я в ответ ей написал. Можно прерывать по ходу чтения, если какие-то неясности возникнут.
Аксёнов читает «Гибель Помпеи».
Приведем здесь сделанную им по ходу чтения ремарку-автокомментарий: после цитаты из научной работы героя («…к выводу, основанному на теории возмущений, можно подойти и с другой точки зрения, применив его к распаду системы, происходящему под влиянием каких-либо возмущений, где Е-ноль есть уровень энергии системы при полном пренебрежении возможностью ее распада»), Аксёнов со смехом констатирует: «Пардон, вы тут все физики, по-моему. Но это из Ландау!»
Действительно, этот текст — неточная цитата из классического учебника Льва Ландау и Евгения Лифшица по квантовой теории («Курс теоретической физики. Том III. Квантовая механика (нерелятивистская теория)».
ВА: Исторический рассказ… Смешно более-менее?
(Смех, неразборчивое обсуждение, отдельные голоса: «И ничего смешного». «К сожалению, не очень смешно...».)
Александр Кривомазов (далее — АК): Прекрасный рассказ!
ВА: Понравился вам?
АК: Очень!
Виктор Ерофеев (далее — ВЕ): Ты ничего не взял больше?
ВА: Ничего больше не взял. Я знаю по опыту, — трудно больше читать. Уже и аудитория устает от прозы, когда много читаешь. И сам устаешь. Примерно час я читал, да?
Слушательница: Меньше.
ВА: Чуть меньше. По две минуты на страницу всегда идет. Двадцать девять страниц… Час, примерно.
АК: Сорок минут.
Слушательница: Пятьдесят.
ВА: Нет, [не сорок,] больше… Попов мне говорил, что он два часа читал. Да? Но это трудно.
Слушательница: Ерофеев у нас вообще…11
ВА: Ерофеев — он молодой, он вообще двужильный такой человек. (Смеется.) <…>
Этот рассказ я очень давно задумал. И в основе его некоторые реальные события (не считая самой гибели Помпеи). Много лет назад мы гуляли с прототипом Арабеллы12, — и вдруг на Ялту стал падать пепел. А у нее на шее действительно была змея. Живая. Вот этот желтопузик. Так мы гуляли со змеей — было довольно забавно.
Слушатель: А вы ей рассказ читали?
ВА: Я ей подарил его. Просто подарил.
АК: Василий Павлович, расскажите о своей поездке в Америку!
ВА: Ой, это сто лет назад было…
АК: [Попов?] пытался рассказать, я [сказал,] что это очень интересно и лучше мы дождемся вас.
ВА: Это очень давно было. В 1975 году. Я уже забыл13. Там, видно, за это время очень много изменений произошло.
Слушательница: Василий Павлович, а теперь, в свете всех событий14, о печатании вообще никакой не может быть речи, да?
ВА: Ну как вы думаете, такой рассказ можно напечатать?
Слушательница: Нет-нет, я не об этом рассказе. А меня интересует — вообще. Дело в том, что и всегда было плохо…
ВА: Всегда было плохо, но всегда мы искали… С одной стороны, работал, думая напечататься. А с другой стороны — иногда работал, уже не думая напечататься. И в конце концов пришел к элементарной мысли: когда не думаешь напечататься, получается лучше. А жизнь проходит, и уже много лет… В конце концов, надо не думать об этом. Другой альтернативы этому нет. И, конечно, получается тупик. Но, будучи каким-то неисправимым оптимистом, я думаю, что этот тупик не навсегда.
В Союзе писателей, откуда часть из нас была исключена, часть добровольно вышла15, за долгие десятилетия возникла атмосфера, которая невероятно отстала от современной жизни. Это гигантская неподвижная туша, похожая на монгольскую каменную жабу. Знаете, есть в Монголии такая? Лежит неподвижно, не изменяясь. Это невероятно тормозит творческие силы страны. Колоссально! Почему мы, собственно говоря, и «Метрополь» здесь выпускали. В Москве, именно здесь! Потому что мы хотим сказать, что здесь — центр нашей духовной жизни. Что поле русское никогда не оскудеет талантами. Что всегда будет существовать. И, несмотря на это беспрерывное давление, все-таки будет жить. И неизбежны процессы, которые — если действительно вулкан не заиграет16 — в конце концов заставят изменить это отношение. Заставят каких-то людей понять, что нет запретных тем в литературе. Что литература свободна. Что она может отделиться, как религия хотя бы, от государства. (Смех, неразборчивые разговоры.)
Слушатель: Это сверхоптимизм, конечно, у вас относительно России.
ВА: Мы, может, его и не увидим, но когда-нибудь это все-таки произойдет.
Голоса: «Когда?..», «Блажен, кто верует…».
Слушательница: Василий Павлович, извините, я человек от литературы очень далекий, поэтому меня интересует: в нашей жизни, не будучи членом Союза писателей, печататься есть какая-то возможность, или она вообще отсутствует?
ВА: Много людей, не членов Союза писателей, печатается. Например, я был членом приемной комиссии Союза писателей долгое время. И однажды принес товарищ две кучи книг вот такой толщины каждая, массу журналов… Это все он издал! Пожилой уже человек. Но он не был членом Союза писателей. Несколько раз пытался — и не пробился в члены Союза писателей. Почему — потому что приемная Союза писателей все-таки состоит из профессионалов. И там, кроме всяких прочих побочных… (Слушательница:Центурионов в штатском!17) мнений, существует профессиональный какой-то критерий. А этот человек издавался всю жизнь, он живет литературным трудом, он пишет на потребу, всегда. Когда абстракционистов громят — он абстракционистов громит. Когда дружба с Китаем — он дружит с Китаем. Когда дружба с Америкой — с Америкой… И так далее. (Смеется.) Бесконечная книжная продукция. И таких довольно много. Это раз. Во-вторых, есть много начинающих писателей, среди которых много талантливых, которые, не являясь членами Союза, печатаются. Но вот в такой скандальной ситуации, естественно, уже никуда никакого хода нет. Это понятно.
Слушатель: И на что же жить?
Слушательница: Очень хороший вопрос…
ВА: Жить? Жить трудно. Продавать, что есть.
Слушательница: Себя.
Слушатель: Себя неинтересно продавать.
Слушательница: «С себя», я говорю. Себя-то нельзя продавать…
ВА: Жить трудно. Но есть некоторые способы жить. Можно работать «негром». Не видели фильм «Подставное лицо»?18
Слушатель: Нет!
ВА: Там вот такая ситуация была, там люди жили…
Слушатель: Это наш фильм?
ВА: Нет, американский. О временах маккартизма.
Слушательница: У нас фильмов нет, у нас есть действительность, так что зачем фильмы...
ВА: В общем, жить, конечно, очень трудно, но как-то можно. Можно. Можно и нелитературным трудом жить. Писать, но жить, скажем… Лифтером поступить или таксистом.
Слушатель: Лифтером — это невыгодно, таксистом еще ничего.
ВА: Таксистом ничего. Два дня отдыхаешь, сутки работаешь. Но потом все-таки все меняется, время меняется. Тут все-таки в обществе появляется какой-то нравственный…
Слушатель: Нравственный заряд?
ВА: Нравственный минимум какой-то в людях появляется. Я уж о максимуме не говорю, но минимум этот, который хочется сохранить.
Слушатель: Василий Павлович, а вы вышли бесповоротно, вычеркнуты из списка? Как происходит эта формальная процедура?
ВА: Формальная процедура была… Видите ли, у нас Союз писателей — как бы такая священная организация, из которой самому выйти нельзя.
Слушатель: Вот я тоже так думаю, поэтому не было [случаев…]
ВА: Было-было19. И, хотя ты сам вроде выходишь — подаешь заявление, что ты вышел, — они тем не менее собираются и тебя как бы исключают. Это еще одна из нелепостей. Исключить человека, который уже вышел, — это смешно. Но тем не менее они так делают, — собираются и исключают. Так что они не восстановили Ерофеева и Попова, а потом исключили меня, Липкина и Лиснянскую20.
Слушатель: Липкина исключили?
ВА: Липкина, да, старика.
Слушательница: С Пастернаком было так же, да? Он тоже писал заявление?
ВА: С Пастернаком нет. Его просто исключили из Союза писателей. И оставили в «Литфонде». А нас и из «Литфонда» поперли.
ВЕ: Меня оставили в «Литфонде».
ВА: Тебя оставили, а нас поперли21. Причем это была такая мелкая месть… Я подал до Липкина и до Лиснянской за три недели. И им почему-то не приходило в голову меня из «Литфонда» выгнать. А когда старик Липкин, который очень от поликлиники зависит…
Слушательница: Какой ужас…
ВА: Они специально, чтобы его лишить поликлиники… А лишить поликлиники можно, только выгнав из «Литфонда».
Слушательница: Садизм!
ВА: Тогда они уже оформили изгнание из «Литфонда».
ВЕ: Интересно, что продолжение было: после того, как вас выгнали, они, видимо, проверили нас. И нас из всех наших ЦДЛовских списков вычеркнули. И все уже перестало приходить к нам как к членам «Литфонда»22…
ВА: Ах вот как?
ВЕ: Нам тоже уже все перекрыли.
ВА: Значит, может, вас тоже выгнали из «Литфонда»? Мелочные очень люди сидят, к сожалению, у нас там. Такие центурионы.
Слушательница (шепотом): В штатском.
Слушатель: Василий Павлович, а у нас вначале были сообщения, что Искандер, Ахмадулина тоже вроде бы собирались…
ВА: Они собирались, но по некоторым причинам каждый… У каждого ведь разные дела.
Слушатель: То есть есть возможность просто надавить, видимо, и… Уговорить…
ВА: В общем, пока еще не вышли. Не знаю. Друг друга мы не можем ни принуждать, ни призывать, ни агитировать. У каждого свои дела.
ВЕ: Дело в том, что мы с Женей в свое время написали письмо такое… (ВА: Да…) Видите ли, люди попали в очень сложную ситуацию. Потому что шесть человек, которые нас поддержали с Поповым, сказав о том, что они выйдут из Союза, если нас не восстановят23, прежде всего добились того, что был целый процесс восстановления нашего в Союзе, который длился около полугода. Такой гнусный процесс, долгий, мучительный, неприятный, который кончился провалом. 17 декабря нас окончательно исключили на неопределенное время24. Так что мы уже были благодарны, потому что… Если бы за нас не вступились шесть человек, включая Василия Павловича… И те американцы, которые нас поддержали, — это было тоже очень мощно. Знаете: [Джон] Апдайк, [Артур] Миллер, [Эдвард] Олби, [Уильям] Стайрон и [Курт] Воннегут25. И вот когда они, маститые шесть человек — действительно лучшие наши писатели, и пять американцев, они эту лягушку монгольскую зажали. (Смех.) Тем более, в те времена, когда была все-таки разрядка. Я помню, как заверещал один из функционеров Союза [писателей], когда он прочитал эту телеграмму пятерых американцев. Это была мощная телеграмма. Очень сильная телеграмма. И он был вынужден нам с Поповым ее прочитать даже. Поэтому, возвращаясь к этой теме, шесть человек действительно нас поддержали, и мы, благодаря этому, были пущены опять в этот оборот. И полгода велись какие-то беседы бесконечные, шла тайная и явная дипломатия. Но в конце концов просто пятьдесят рыл взяло и проголосовало — все единодушно против нас. В общем, сорвали весь этот процесс, и мы…
ВА: Чуда не произошло, короче говоря.
ВЕ: Да, чуда не произошло. Но пятьдесят секретарей — все единогласно проголосовали против нас.
Слушатель: Это тайное голосование?
ВЕ: Тайное…
ВА: Среди них много так называемых либералов.
ВЕ: Среди них много людей, фамилии которых вас бы удивили. Потом либералы говорили, что вот, мы сделали все, — мы не то что их выгнали, мы опять их примем. В общем, это была чистая форма исключения из Союза. Уже в мае, как раз, когда мы с Василием Павловичем и с Поповым ездили в Крым. Тогда нас исключили.
Слушатель (обращаясь к Аксёнову): Каковы ваши планы дальнейшие? Не творческие, а…
ВА: Не могу ничего планировать. Просто не знаю, что будет завтра. Это совершенно невозможно. Особенно сейчас, когда каждый день что-то происходит.
<…>
Слушатель (тихо): Но вы не хотите эмигрировать?
ВА (тихо): Не исключаю этой возможности.
Слушатель (тихо): Желания у вас нет?
ВА (тихо): Желания нет…
ВЕ: Но я хочу ответить на ваш вопрос. Многие нас спрашивают сейчас: почему не вышли…
Дело в том, что мы с Поповым после 17 декабря написали открытое письмо. Открытое дружеское письмо, нашим друзьям было адресовано. И мы сказали, что мы благодарны за все то, что вы сделали для нас, но мы считаем, что сейчас каждый поступает, как… Мы не хотели, чтобы была такая блокировка сплошная. То есть каждый выбирает свой путь. В данном случае зависит от ситуации. Причем мы это письмо послали в Союз писателей. В то же время его читали по «Голосу [Америки]» и напечатано оно в «The New York Times». Не то что мы просто дали им по экземпляру — и никто не знает. Мы хотели, чтобы оно было гласным. Но, естественно, гласность его оттуда пошла26.
Но вопрос в том, что эти люди, которые не вышли, — как Василий Палыч сказал, мы считаем, что и морального, и никакого осуждения этих процессов не может быть. Каждый из нас находился в разной ситуации, c разной степенью готовности к событиям.
Слушатель: Просто если бы еще вышли… Это была какая-то возможность создать противовес официальному Союзу писателей.
Слушательница: Ой, сомневаюсь. Потому что количество…
ВЕ: Фактически противовес был создан самим альманахом.
ВА: Альманахом, да, конечно. Это впервые такая беспрецедентная... Большая группа писателей разных возрастов. Интервал колоссальный — сорок лет между самым молодым и самым старым27.
ВЕ: И очень плюралистский в смысле эстетических поисков. Потому что там есть и авангардисты, и консерваторы. В кавычках консерваторы, в смысле — традиционно пишущие. И люди, которые… У нас там один писатель впервые напечатался. Первое его произведение28.
Слушатель (со смехом): Такой дебют…
ВЕ: Да… А есть, как Липкин, например, который тоже чуть ли не первый раз напечатал свои стихи.
ВА: Нет, у него маленькая книжечка выходила29. Он перевел тысячи строк эпосов всяких восточных… А свои стихи у него лежали.
АК: Нет, своих у него вышло две книжки в «Советском писателе». Одна толстая, другая потоньше30.
ВА: Две, да? Но это замечательный поэт. И Лиснянская очень хороший поэт.
ВЕ: Они замечательные оба поэты.
Слушатель: А почему такое… это что, тайное голосование, когда, как вы говорите, пятьдесят человек голосуют?..
Слушательница: Это же все профанация! И при чем тут тайное — не тайное…
ВА: Да какое уж там тайное…
Слушательница: По форме тайное, а по существу — предопределенное.
ВЕ: Тайный был сам акт голосования. (Шум.) А вообще, что тут говорить, там просто было… Дело в том, что нас с Поповым вызвали поодиночке, задавали всякие вопросы…
ВА: Непристойный такой был допрос.
ВЕ: Непристойный был допрос, когда они пытались столкнуть наши взгляды и как-то…
Слушатель: Посеять рознь.
Слушательница: Ловили-подлавливали?
ВЕ: И в допросной форме… Понимаете, там такие вопросы… Михалков мне задал вопрос: «Считаете ли вы предисловие к альманаху антисоветским и клеветническим?». (Смех.)
Слушательница: Интересный вопрос!
ВЕ: Но вы попробуйте ответьте на такой вопрос «Да!» — и тогда о чем вообще в Союзе писателей… То есть, это делалось… вопросы… которые торпедировали моментально… И господа как, например, Шундик — мы с удивлением с Женей [Поповым] обнаружили, что он, оказывается, могущественный человек, директор издательства «Современник»31. Шундик и Шундик, у него толстенные романы и всё… Вот он занимался такими… Молчаливым, но очень красноречиво молчавшим был Юрий Бондарев, который, собственно, это и сделал32.
АК: То есть он это и сделал?
ВЕ: Ну, практически…
ВА: Да и Гранин тоже.
ВЕ: Гранин — это просто… Единственное светлое пятно — это был Расул Гамзатов, поначалу. (Смеется.) Но потом, когда он понял, что дело пахнет жареным, он просто ушел.
Слушательница: Сказался больным и ушел!
ВЕ: Нас по очереди с Поповым… тогда действительно было ужасно противно, гнусно. [Попову] говорит Михалков: «Вас если восстановят, вы идете в Союз как оппортунист или как единомышленник?». Тот говорит: «Единомышленник!» И вдруг Расул: «Правильно, парень! Вот это ответ! (Смех.) Ну, слушайте, надо принять этого человека! Он правильно сказал: “Единомышленник”!» И тогда Шундик встал и говорит: «Э, нет!..» (Смех.)
Слушательница (со смехом): Вы плохо по-русски понимаете!
Слушатель: А Трифонова там не было? Он не ходит на собрания?
ВЕ: Нет, Трифонова не было33. Там был Распутин, как-то тоже так… Я ничего не хочу сказать, но…34
Слушательница: А какой там вообще состав, расскажите…
ВА: Это секретариат РСФСР. И из областей они там, да…
ВЕ: Вся Россия съехалась. А Михалков, показывая на этот зал, который состоял из пожилых людей очень неприятной наружности, говорит: «Вот цвет нашей литературы!» (Хохот.) При мне говорит: «Вы должны ответить перед ними — вот цвет нашей литературы!»
ВА: Там было очень смешно — на первом секретариате. В этом предисловии есть фраза такая: «“штука” литературы». Немножко иронически: «внекомплектная “штука” литературы»35. И один из секретарей стал обижаться, как баба, у которой тесто утекло. «Что ж, вы говорите “штука литературы”? Это что же я, значит, штуку пишу литературы? Великий поэт Егор Исаев36 рядом со мной сидит — штуку литературы делал?». (Хохот.) — «Да это мы про себя же, про себя!»37 (Смеется.)
ВЕ: Юрий Жуков там замечательно сказал, по-моему: «Советская власть сейчас — прочная власть. Вот мы уже многое позволяем сделать. (Смех.) Вот еще немножко — мы и это вам позволим. Ну, еще чуть-чуть — и это будет»38.
ВА (со смехом): Но, между прочим, он прав! Он прав!
Слушатель: Нет, ну это просто исторически неверно говорить так о советской власти. Это нарушение исторического процесса… Но он этого не знает просто, он не читал.
Другой слушатель: Он заблуждается.
ВА: Ну лет сто, двести пройдет.
ВЕ: Нас вызвали впятером… Вот Василий Палыч об этом говорит. Нас пригласили повестками, мы явились, мы думали, там будет человек пять-шесть. И произойдет какой-то обмен, так сказать… Конфронтация уже шла до этого... Мы в дурном сне, как у Кафки, — открываем дверь, а там сидит человек восемьдесят (смеется.) Мы садимся там впятером, и вдруг председатель начинает читать: «Юрий Жуков. Приготовиться Грибачёву. Грибачёв, приготовиться Алексееву»39. Вот так вот один за другим. То есть все было отрепетировано уже, и тут же был проект постановления. Уже все было!
ВА (отвечая, видимо, на вопрос слушателя): Жуков? А вот по телевизору он письма читает40.
Слушательница: Ну, как же — этот… обозреватель.
ВЕ: Обозреватель «Правды»!
Слушатель: Все, вспомнил!
Слушательница: Свои глубокие мысли читает.
ВА: У него маленький такой лобик… Глазки злые, жуткие.
Слушательница: Он вопросы обсуждает, обсасывает.
Слушатель: Он письма, да, действительно… Я редко смотрю телевизор, но как-то видел.
ВА: Он письма, да… «Дорогой товарищ Жуков, вчера, бродя по эфиру, я случайно наткнулся на клеветнические измышления. Что вы думаете по этому поводу?» (Смех.)
Слушатель: Причем все письма, которые он читает, они удивительного такого дегенератства… (Шум, все говорят одновременно.)
Слушательница: Так он выбирает такие письма!
ВА: Нет, он письма такие получает. Нет, большинство… умные люди не пишут письма ему.
ВЕ: Еще об обстановке в Союзе писателей… Дело в том, что, когда началась эта история, нас вызывали по одному. Знаете, прямо всех… Вызывали на день… Меня вызывали, я помню, в одиннадцать, Попова — в двенадцать, Искандера — в час. Когда я пришел туда, на секретариат, там тоже воспаленная была ситуация, и я сказал, что не хочу быть один. А Попов сидел за дверью… И мы [в итоге] были с ним вдвоем. Вот иллюстрация, что нам говорили: «Ну что вы связались с Аксёновым?! Вы знаете, у него полмиллиона в западных банках!» (Смех.) Причем не уточняя валюты! (Смех. ВА: «В слитках!») В лирах это мало, а в фунтах стерлингов — это неплохо!
Слушатель: Юрий Жуков — он политические брошюрки выпускал?
ВА: Юрий Жуков — это… Вы знаете, он обозреватель, и он пишет…
Слушатель: Автоматически, что ли, выбирают в члены [Союза писателей]? Это же все-таки надо какие-то романы написать, или…
ВА: Не-е-ет! Масса толстых книг у него. «Письма с фронта идеологической борьбы», например41. Помню, в 1964 году был семинар творческой молодежи Москвы. Мы тогда были еще творческой молодежью. И приехал нас учить Юрий Жуков и другие господа. И он показывал нам, как низко упала буржуазная культура. Как она деградирует. Привез из Парижа книжечку такую, он купил. Она не сброшюрована, роман. И написано, что можно перетасовать, как колоду карт, и читать с любой страницы42. По-моему, милая шутка такая довольно. Он с такой страстью, яростью и ненавистью говорил об этой книжечке, что вот как они, мерзавцы, издеваются вообще, декаденты, проклятые империалисты, над читающей публикой, и как они разлагаются…43 И я тогда подумал: «Ну я-то сижу, — я понимаю. Но там много молодых ребят, они могут и всерьез подумать, что это что-нибудь такое ужасное. И я взял слово. И стал ему возражать. Говорю… Я забыл, как его отчество, не помните?.. «Товарищ Жуков показал нам книжку несброшюрованную, и этим он иллюстрирует состояние всей западной культуры наших дней. Во-первых, книжка сама по себе ничего не доказывает — это просто прием литературной игры. В литературе нельзя без игры. Литература без игры — это звериная серьезность, которая к хорошему не приводит ни к чему. И так далее. Но кроме этой книжки в западной современной культуре ведь есть вот такие-то имена, такие-то имена». И начал просто перечислять имена. (Смеется.) И поймал на себе взгляд совершенно зоологической ненависти.
Слушатель: Василий Павлович, а сколько ему лет примерно?
ВА: Юрию Жукову?
Слушательница: Ему лет шестьдесят.
ВА: Больше. Лет семьдесят.
Слушатель: Сколько? Семьдесят?
Слушатель 2: В вашем вопросе прозвучала надежда. (Смех.)
Слушатель 3: Не меньше двадцати лет он, по-моему, в газетах пишет. Причем так, эпизодически появляется. Видимо, как меняется как-то климат…
ВА: Нет, он… Это уже мастодонт такой. Для него там никаких тонкостей уже не существует. Всякие обозреватели как-то еще пытаются цивилизованно говорить хотя бы, а он уже так жмет…
Слушатель: Он всегда, насколько я его помню…
Слушательница: Это его стиль.
ВЕ: Хотя они уже усталые люди. Он, Грибачёв, их вот вытаскивают на такие идеологические форумы, они влепляют… А так, действительно, в нюансах не разбираются. А такое среднее поколение, как председательствующий того форума был, Феликс Кузнецов44, еще такие люди… они сейчас гораздо более активны.
ВА: Феликс Кузнецов прославился на «Метрополе».
Слушатель: Теперь депутат Верховного Совета РСФСР.
ВА: Кандидат в депутаты. Может, еще не выберут. (Смех.)
ВЕ: Я бы голосовал против.
Слушательница: Там же стоят и смотрят…
Слушательница: По-моему, у нас настолько уверены, что никто и взгляда не бросит.
ВЕ: Я имею в виду по отношению к Феликсу Кузнецову. (Смех.) Он первый секретарь московского отделения Союза писателей. Он в основном вел эту историю. Он развернулся так. И вообще был главным [исполнителем].
<…>
Слушатель: Василий Павлович, а вот этот Гранин сейчас не печатается вообще?
Голоса: «Печатается!», «Он же создал тут что-то новое!»
ВА: Гранин — это из тех людей, о которых говорят… Вот мы уже забываем, как он вел себя по отношению к Бродскому — хорошо или плохо45.
Слушатель: Гибкий такой?
ВА: То ли сам он украл, то ли у него украли. Это все уже забыли обстоятельства. (Смеется.)
ВЕ: Есть такая группа в Союзе писателей, которая балансирует на грани либерализма и в то же время постоянно в нужный момент делает пакости.
ВА: Гранин в этом случае мог бы за них заступиться прекрасно. Он там сидел, он мог бы сказать: «Не нужно, товарищи!» Тем более что там действительно все колебалось. Если бы указание сверху было — никто бы и не пикнул, все бы просто проголосовали «за». Но было мнение: «Посмотрите, может, восстановите». И в этой ситуации как раз мнение, скажем, Гранина могло бы оказаться даже решающим. Однако, он…
Слушательница: Ну, это же проще.
ВА: Проще, конечно. Потому что жмет такая сила, директора издательств, все в руках у этой сволочи…
Слушательница: Обеспечить спокойную старость…
ВА: Конечно…
ВЕ: И потом они бы не простили ему.
Слушатель: Действительно, у писателей очень сложная жизнь.
ВА: Очень сложная.
Слушательница: У любых творческих работников очень [сложная жизнь].
ВА: Нет, вы знаете, не у любых. Вот Союз писателей — это самая мрачная сила сейчас из всех творческих союзов. (Слушательница: Мы теперь это видим.) Я в этом глубоко убежден. Я член еще одного творческого союза, — так, на всякий случай. (Смех.)
Голоса: Какого? Кинематографического?
ВА: Киношников, да. Тот гораздо более…46
Слушательница: Демократичный?
ВА: Просто более порядочные люди! Более деловые люди. Они дело все-таки делают. Как-никак, но кино — это производство. Любой, даже плохой фильм — надо что-то уметь. А писать можно совсем не уметь. И Союз художников, например, сейчас значительно либеральнее. Все-таки все эти бунты художников не прошли бесследно.
ВЕ: Даже можно сказать, что отчасти наш альманах был как-то навеян этими художественными [выставками]47.
ВА: Да.Мы даже называли [его] «Бульдозерный альманах», «Бульдозерная выставка».
ВЕ: Бульдозерная выставка русской литературы.
ВА: А Союз писателей — это какая-то немыслимо мрачная неподвижная сила. Они как министерство существуют, они даже первого секретаря называют «наш министр». И вообще… сидит такая масса. Один мыслитель говорил: «Общество несовершенно — это понятно. Нет совершенных обществ. Но кроме всего прочего в нашем обществе существует еще диктатура профессиональных клик»48. Это очень точное замечание! И в науке, и в искусстве, и везде какая-то группа захватывает позиции… И так как она беспринципна, она выполняет любой приказ. И в то же время пугает начальство. Пужает! Начальство пугается. Начинает говорить: «Давайте, давите!» Они давят и тем временем сохраняют все свои…
Слушатель: Закрепляются.
ВА: Закрепляются!
Слушатель: Мафия такая.
ВА: Абсолютно! Конечно!
Слушательница: Страшная картина, вообще-то…
Слушатель: В науке бывает другая ситуация, когда бывают две клики. (Смех.)
ВА: Две клики — это лучше!
Слушатель: Лучше, но тоже плохо.
ВА: Было и в литературе две клики. В шестидесятые годы две клики было в литературе.
Слушатель: А что вы имеете в виду?
ВА: Ну как [же]! Я помню даже смешную историю. Мы в Японии были. В монастыре одном синтоистском. И там один старенький монах водил нас, писателей… несколько человек. Он показывал там все это… их культы… а потом говорит: «А вы к какой группе относитесь? От “Нового мира” или от “Октября”?»49 (Хохот.) Мы потрясены были — старичок-японец…
Слушатель: Василий Павлович, а уже не секрет, — прошло десять лет, в «Октябре» печатался роман Кочетова «Чего же ты хочешь?». Вроде даже какие-то протесты поступали от, говорят, итальянской компартии…50
ВА: Да-да.
Слушатель: Тем не менее его допечатали до конца. А сейчас вроде бы изъяли из библиотек?
ВА: Вот этого я не знаю.
Слушательница: Кочетова нигде нет. «Чего же ты хочешь?» — нигде нет.
Слушатель: Изъят журнал из библиотек.
Слушательница: Но само имя, так сказать…
Слушатель: Интересно: как такие процессы происходят. Это ведь те же самые вроде бы…
ВА: Он как раз был лидером этого ультраправого крыла.
Слушатель: Видимо, оно в какой-то момент потерпело поражение, где-то 1969 год…
ВА: А потому что он в этом романе даже по аппарату нанес удар. (Слушатель: А, вот как! Ну да…) Он говорил, что аппарат разъеден крамолой. (Смех.) Аппарату это дело не понравилось.
Слушатель: То есть, кто-то сумел воздействовать, убедить, что, мол, это тоже опасно.
ВА: Да-да-да. Перестарался парень.
Слушатель: Тот самый французский епископ, который говорил, что папа римский недостаточно хорош.
ВА: А там он изобразил одного видного очень коммуниста итальянского в отрицательном персонаже. Тоже были, действительно, протесты. Потому что очень прозрачно изобразил.
Слушатель: А сейчас все-таки луч света в этом царстве какой-то брезжит?
ВА: Думаю, что да.
Слушатель: Где, какой?
ВА: Вы знаете… Луч света очень узкий становится, но яркий. (Смеется.)
Слушательница: Как лазер!
ВА: Как лазер, да. Он сужается действительно, тем не менее, он все-таки существует. И он в какой-то момент расширится.
Слушатель: В какой момент?
ВА: Ну, трудно сказать, в какой момент. Вы знаете, мы живем сейчас в такое время неспокойное. Бог знает… Вдруг действительно сейчас мировая война начнется. А если она не начнется, то рано или поздно все-таки… Общество просто не может развиваться без каких-то изменений в духовной жизни.
Слушатель: Китай просуществовал две тысячи лет спокойно без всяких изменений.
ВА: Там было много в это время изменений всяких.
Слушатель: Династии менялись, по крайней мере.
Другой слушатель: Династии менялись, но общий скелет оставался неизменным.
Слушатель: Это нам издалека кажется, что у них ни черта не менялось.
ВА: На самом деле менялось.
(Неразборчивые разговоры.)
Слушательница: Может быть, в этой ситуации и лучше, что кое-кто из наших людей все-таки остался в Союзе писателей…
ВА: Вы знаете, я вообще не смотрю на Союз писателей как на сборище бездарностей. Я об этом даже в заявлении писал.
Слушательница: Не бездарностей, но, по крайней мере, по духу…
ВА: Да… Я думаю, что в Союзе писателей много талантливых людей. Действительно. Но, к сожалению, верховодят там бездарности. Это я могу сказать категорически и прямо им в лицо могу сказать.
Слушатель: Да, тот же Юрий Жуков…
ВА: А талантливых людей очень много в Союзе писателей. И интеллигентных людей много. И страдающих от всего этого. Но запуганные, боятся, молчат. И, в общем-то, их меньшинство, конечно. Вообще говоря, я бросил эту фразу об отделении литературы от государства — это, конечно, шутка. Но тем не менее в этой шутке есть некоторая основа. Мы все виноваты в том, что такое положение возникло. Ведь после революции масса талантливейших и великолепных писателей просто из кожи вон лезли, предлагая свои услуги. Можно было прекрасно этого не делать. Власть в конце концов бы поняла, что литература имеет право на некоторую… (АК: Автономию!) Автономию, да.
Слушатель: Этот упрек можно в первую очередь к Маяковскому отнести.
ВА: Конечно! Не только он, масса других.
Слушатель: Но он самый крупный был из них.
ВА: Да-да-да. Ну зачем так уж предлагаться. Ты любишь это все? Пиши и воспевай. А в другой момент не пиши, не воспевай. И так далее. Но это все… масса талантливых людей создала эту атмосферу такой вот… (Слушатель: Угодничества.) Да, подчиненности. Что это как бы часть такого общего тела государственного. А на самом деле культура — это не общая часть государственного тела. Государство — само по себе. Никто на него не посягает, пусть оно само развивается. А у нас сложилось впечатление, что любое отклонение от этого так называемого творческого метода уже грозит самим основам государства. Вздор, конечно, полный. Государство только сильнее бы стало, если бы позволено было…
Слушатель: Вряд ли они задумывались над такими вопросами. Говорят, причина в том, что просто нужно помнить, что крепостное право только за полвека до этого было отменено. И, видимо, очень сильно…
ВА: Крепостное право… Да. Но в то же время страшно быстро возникла русская интеллигенция — одна из самых блестящих в мире.
Голос: Еще при крепостном праве.
ВА: Еще при крепостном праве…
[Перерыв в записи.]
ВА: …не(?)виновные страдают(?). А они виновны были. Они высовывались чуть-чуть. А надо было, чтобы было ровно. Кто чем высовывался.
Слушатель: Сейчас действительно… Мне попалась случайно книжка Пильняка — издали где-то года два-три назад. Он, видимо, написал за короткий срок очень много, но не все равноценные вещи. Как вы говорите, он метался… И вот то, что воспевал, — собрали. Такие романы известные, как «Волки и машины», правда, упоминаются в предисловии…51
АК: Там, с другой стороны, есть художественно полноценные вещи.
Слушатель: Полноценные, да? Может быть, у меня мало времени было. То, что я пролистал…
АК: Несколько жалко, что там не было «Корней японского солнца»52.
Слушатель: Ну, не знаю… А в предисловии (я не помню, кто его писал) написано так, что «…он закончил свою литературную деятельность в тридцать седьмом году»53. (Сдавленные смешки.) «Его последний роман был не окончен. И до того момента, до которого он написал, мы все-таки видим, что писатель встал на рельсы социалистического реализма»54. (Смех.) То есть это такая дикость!
ВА: Так же и Булгакова сейчас предлагают… Так же о нем говорят, бесстыдно совершенно.
ВЕ: Вы знаете, вы вот говорите так о предисловии, но надо иметь в виду положение предисловщика. Ведь он, наверное, самый большой любитель Пильняка и, может быть, самый большой враг социалистического реализма. (Слушатель: Думаю, что нет.) Но ему хочется, чтобы напечатали Пильняка. И вот он… Все это печально. Он сам прекрасно понимает. И вот так он пишет. Я не оправдываю, я хочу просто объяснить.
АК: Дело в том, что Пильняка издали, но все равно в широкую продажу он не шел. И только в валютных магазинах…
ВЕ: Но это уже другой вопрос. Дело в том, что когда его печатают, когда он выходит тиражом хотя бы пять тысяч экземпляров, то это уже становится фактом официальной… жизни.
ВА: Конечно! Мы просили для альманаха тираж тысяча экземпляров. Если бы его издали — тысячу экземпляров — никто бы его все равно не купил. Но это был бы факт. Великий литературный факт!
Слушатель: Вот в этом плане… предисловия… Наш известный писатель, юморист дореволюционный. После революции он жил в эмиграции некоторое время… (Голос: Аверченко?) Правильно, Аркадий Аверченко. У нас была одно время издана его книжка рассказов. Один рассказ был — «Полевел», что ли, называется?55 Может быть, кто-то читал? Непрерывная болезнь, — человек от крайне правых за короткое время перешел, меняя постепенно платформу… От правых эсеров, левых эсеров, дальше… социал-демократов… И в конце над ним читают критику Готской, что ли, платформы…
ВА: Готская программа56.
Слушатель: Да. И в конце приходит жандарм, говорит: «Дозрел, наконец-то!» — и находит у него в карманах железные штучки какие-то, начинку гранаты [?] Потому что с самого начала он говорил: «Заберите меня». Я уже, мол, сам собой не владею, меня надо забирать. Жандарм приходил, но было еще рано. И вот, наконец… А в предисловии написано, что он высмеял буржуазные партии, что-то такое57. Может, я неправильно воспринял рассказ, но знакомые читали и все решили, что тот, кто писал предисловие, решил спасти рассказ, потому что вряд ли [иначе напечатали бы].
ВА: Ну, конечно.И так — массу раз бывало.
ВЕ: Такая сложная фигура была… Сейчас умер… Сучков, директор Института мировой литературы58.
ВА: О-о-о… Потрясающий человек.
ВЕ: Очень интересный человек был. Он сидел в лагере. Сначала сделал молниеносную карьеру в конце тридцатых – начале сороковых годов. Потом попал даже в аппарат еще более высокий, нежели писательский. А потом оттуда сгорел. Сгорел невероятно! Потащил за собой целую группу. Его хотели натянуть на какое-то политическое дело… создание партии, что-то такое. Чуть ли не к расстрелу его приговаривали. В общем, он очень крупно сидел, долго. Потом вышел уже в хрущевские времена.
ВА: И стал директором института. (Смех.)
ВЕ: И стал директором института. И вот этот человек, который… Я работал при нем тогда в этом институте, я знаю его. Человек с фантастически трогательной любовью к тому, что у нас называется словом «модернизм». А он — во главе института, который должен проповедовать социалистический реализм. Я помню, как мы в каких-то писательских домах хоронили кого-то. И я ехал вместе с ним в одной машине. И он сказал скептически: «Ну кто здесь из писателей живет? Разве что Василий Аксёнов». То есть он даже здесь и то находил модернизм, модерниста. Он ценил, при всем таком… Конечно, он в жизни никогда бы не заявил такого с трибуны.
ВА: Прости, я перебью… Я с ним участвовал вместе в одном международном конгрессе. И там был вечер, когда слились писатели международные на почве коньяка и стали брататься. Такая атмосфера очень хорошая возникла. И Борис Леонтьевич тоже вместе со всеми общается чудно… А завтра ему выступать. И я его спросил: «Борис Леонтьевич, о чем будете говорить?» Он вдруг упал мне на грудь и зарыдал: «Вася, я буду ругать то, что я люблю». (Смех.)
ВЕ: Как раз в те времена он Кафку издал с чудовищным предисловием, потом Гамсуна59. И я помню, что незадолго перед смертью он сказал… Чувствовал, что иногда можно что-то такое сказать… Он сказал так: «Вот я издам “Улисс” Джойса и смогу умереть спокойно». Потрясающе вообще! И при этом был… Он не умер спокойно, он не издал.
Слушатель: А «Улисс» не издали!
ВА: «Улисс» не издали...
Слушатель: Хотя он переводится.
ВЕ: Он переведен давно. Уже все готово.
Слушатель: Хинкис, да?
АК: Да, Хинкис. Но он не перевел еще. Потому что он обещал к нам приехать…
ВА: Но «Улисса» еще до войны печатали.
АК: [«Улисс»] разные переводчики переводили. Каждый переводил маленькую главку.
ВЕ: Довоенный перевод… Там было переведено все уже. И уже он ходил… Есть полностью готовый перевод «Улисса» — от первого до последнего слова60.
АК: Вы видели?
ВЕ: Да. Могу точно сказать.
Слушатель: Он в переводе Хинкиса?
ВА: По-моему, там два…
Слушатель: Для «Худлита» делал и, может быть, до сих пор делает Хинкис. На какой стадии он сейчас — трудно сказать…
Слушатель: Василий Павлович, ваш рассказ заставил немножко вспомнить Булгакова. (Слушательница: Да…) Что вы в связи с этим скажете? Испытываете ли вы какие-нибудь влияния?..
ВА: Да ведь все влияния испытывают.
Слушатель: Это естественно. Я не с осуждением спросил.
ВА: На эту тему много шутили, говорили, что тот, кто пишет, не испытывая никаких влияний, это графоман. (Смех.) Но они тоже под влиянием Кирилла и Мефодия хотя бы находятся. (Смех.) А здесь… По-моему, здесь есть один парафраз булгаковский, прямой. Мне уже это говорил один товарищ. С этим осетром. Когда там украл этот…
АК: Да! Из Дома Герцена украл. Пожар…
ВА: Из Дома Герцена61 украл какую-то рыбу. А в остальном же все реалистически. (Слушательница: Весьма!) Историческая реальность.
ВЕ: Я как раз совсем не почувствовал Булгакова здесь.
ВА: Мне Левин(?) говорил на счет этой рыбы.
Слушатель: Каждое произведение надо разбирать независимо, как самостоятельное и индивидуальное, мне кажется. Поэтому тут Булгакова…
ВЕ: Его можно разбирать по-разному, я думаю, и с самых разных точек зрения, но мне кажется, и интонационно, и стилистически как раз Булгакова совсем тут [не чувствуется.]
Голоса: «Это Аксёнов! А не Булгаков...», «Аксеновская вещь, по-моему».
ВА: Аксеновщина! (Смех.)
Слушатель: Но вообще-то, если совпадение — то конца, с «Поисками жанра»…62
ВА: Да! Вот это правильно совершенно! И я для этого специально написал, чтобы как-то от этого уйти. Это получилось стихийно. Видимо, все-таки какое-то… А все-таки я окончил на этой змейке, на этой пустте. Именно для того, чтобы несколько смазать [сходство концовки с романом] «Поиски жанра»...
Слушатель: Василий Павлович, в среде критиков полушутя считается, что сейчас у нас, литераторов, представителей искусства, вообще артистов, можно подразделить на три такие условные категории, как: левые в эстетике, левые по духу, по смыслу — и консерваторы. Здесь попытка каким-то образом определить роль искусства в обществе. Насколько искусство вообще способно играть какую-то роль, влиять на общество? Каким образом это происходит, если это реально? То есть реальна ли эта сила? Хотелось бы узнать, как вы считаете. Искусство как таковое — меняет ли оно что-либо? Не элитарная ли эта штука, которая принадлежит только понимающим кругам?
ВА: Это как раз разговор на ту тему, с которой начали. Я-то считаю, что в нашей стране, к сожалению, слишком большое значение придается искусству. Отрицательное значение, но слишком большое. Поменьше бы внимания к искусству от некоторых организаций хотелось бы получать. (Смех.) Поменьше! Ничего оно не сдвинет особенно, искусство. Оно все-таки… Секите, как говорится, меня на месте, но оно все-таки элитарно. Оно все-таки не для всех.
АК: Василий Павлович, а можно с вами не согласиться?
ВА: Можно.
АК: Я, допустим, считаю, что я принадлежу к поколению, которое, будучи еще мальчишками, получили идеологию именно Аксёнова. Я получал журнал «Юность»… не помню: седьмой-восьмой-девятый класс63. И ваш «Звездный билет» с лозунгами, которые всякая молодая душа принимает. (ВА: Ну, это… Да...), «Бей ломом в старые стены!» — для меня это Аксёнов64. Или — «Танцуйте на ночных площадях!»65 Причем это идет текст просто, и вдруг — крик. Переломный.
ВА: Слишком много публицистичности там было.
АК: Секунду! Это все принимается внутрь, и на основе этой струны строится идеал.
ВА: Это не лучшие места. (Смех.)
Слушатель: Просто время изменялось уже…
АК: Я говорю про элитарность. Мне кажется, что элитарности здесь не было, честное слово. И я уверен…
ВА: К сожалению, мы все были тогда в плену этого ощущения поколения — что поколение идет вперед, поколение раздвигает стены и так далее. Я думаю, это не то, чем должно заниматься искусство. В «Звездном билете» и во многих стихах Евтушенко тогда, и в других вещах был такой полемический социальный задор «оттепели»… Но это как раз не лучшее, что есть. Это просто краска времени, показывает время. Что-то такое, может быть, осталось в памяти людей, которые тогда читали, зажигались, и так далее. Но, скажем, как писал в то же время совсем еще молодой Бродский, — это было искусство, а не «Звездный билет».
Слушательница: Но ведь тот рассказ, который вы сегодня прочитали, он же тоже в высшей степени социален.
ВА: Но он никого никуда не зовет.
Голоса: «Почему?..»,«Он больше, чем зовет». «Очень даже зовет!»
ВА: Ну, не знаю… Зовет, но как-то неоднозначно он зовет, все-таки.
Слушатель: Но он не зовет ломать. Это совсем другое дело.
ВА: Да… Но все к чему-то зовет! Вы идете в паршивом настроении и вдруг слышите: кто-то на рояле играет. Поиграл-поиграл — а вы послушали. И вас куда-то потянуло, понесло. Все как-то влияет на человека. Эта прямая публицистичность «Звездного билета»… Хотя, я это понимаю, я от него не отказываюсь совершенно. Я его люблю, и это страница в моей жизни. Но все-таки он… Я бы за один этот рассказ [«Гибель Помпеи»] весь бы отдал «Звездный билет».
Слушатель: Понятно… То есть, вам сейчас уже хотелось бы что-то исправить.
ВА: Да. Во-первых, я тогда был начинающим писателем. Как начинающий писатель старался...
Слушатель: Идти в ногу со временем.
ВА: Да! И кроме того, я был увлечен этим движением. Это можно было назвать тогда движением. А все-таки литература, которая находится внутри движения… возьмите «Метрополь»! Это, с одной стороны, движение, но очень разное. А внутри вот такого движения идеологически-социального это все уже подрубается, подравнивается под какие-то общие стандарты.
Слушатель: На протяжении всех веков было замечено, что те литературные произведения пользуются успехом, которые шли в противовес государственности…
ВА: Да. Каждый писатель должен быть совершенно независим. Может возникнуть какая-то группа на основе эстетической общности, предположим. На основе борьбы против цензуры, например. Возрастная группа или еще какая-то… Это индивидуальное дело. Но каждый должен стремиться к одиночеству. Участвовать в движении — это очень соблазнительно, страшно интересно. Параллельно с нашим движением в Америке шло движение Beat Generation66. Это тоже было движение, и среди этого движения масса интересного возникла. Но все-таки это в одном направлении шло, в одном русле и подчинялось каким-то правилам этого движения. Или движение некрасовской литературы67. Это тоже было движение, он был лидер и так далее… И все подчинялось так или иначе требованиям и рамкам движения.
ВЕ: Это то, что называется на Западе ангажированной литературой.
ВА: Ангажированная литература.
ВЕ: …в самом широком смысле. И эта тоже отчасти была ангажирована, хотя действительно «Звездный билет» очень многое сделал.
АК: Очень многое сделал! Эта вещь сработала…
ВА: Ну да, сработала. Как-то тогда попала, да. Но в то же время у нас в России эта ангажированность в литературе — она считается ее каким-то необязательным качеством. От писателя слишком многого ждут. Писатель должен быть обязательно не просто писателем, не беллетристом.
Слушательница: Трибун!
ВА: Трибун! Пророк какой-то! Вот Солженицын — идеал русского писателя. А он на этом своем пророчестве как писатель теряет.
Слушатель: Скажите, а может быть, элитарность — это просто реакция на время соответствующее? Конечно, трудно пролонгировать, что дальше будет…
ВА: В огромном обществе, таком как наше, должно быть и то, и другое. И такое направление, и другое направление… Это где-нибудь в маленьком Люксембурге может процветать герметическая поэзия, предположим.
ВЕ: Она все равно элитарная. (Шум, смех.) И потом, возьмите Данте, возьмите Гомера. Разве это не элитарно?
ВА: Элитарно, это все элитарно.
Слушатель: Это элитарно для своего времени, но…
ВА: А сейчас? Даже «Дон Кихот» — тоже элитарная литература.
АК: А если взять рассказы Пушкина? Они ведь не элитарны.
ВА: Пушкин? Пушкин элитарен! Пушкин очень элитарен. Пастернак невероятно элитарен. Но дело в том, что в нашем огромном обществе понятие элиты очень широкое.
ВЕ: Вы говорите насчет неэлитарности Пушкина. Но рассказы Пушкина — они элитарны, потому что большая публика не будет читать их [так же массово], как детективы.
ВА: Конечно!
ВЕ: …оценить ее простоту, ее изысканную простоту — это уже элитарный подход (?) Это кайф.
ВА: Кто кайф ловит от фразы пушкинской? Ведь массовый читатель не будет… Он будет листать: «убил – не убил».
Слушательница: Содержание! В чем там дело-то было…
ВА: Да. Но в большом обществе, где огромная интеллигенция, создается элитарный круг любителей литературы. Он может быть очень широк. Он может быть очень велик. Так, собственно говоря, и было в шестидесятые годы. Так и сейчас. Правда, сейчас сужается этот круг…
ВЕ: Но он, все-таки, с одной стороны сужается, с другой стороны — он становится более качественным.
ВА: Более качественным, да. Конечно. Я помню все эти читательские конференции по поводу «Звездного билета». Я тогда просто язык на плече носил. Я каждый день на одной или двух обязательно выступал. Сотни молодых людей сидели! И далеко не всем было интересно то, что мне было интересно в «Звездном билете». Запах Таллинна… Все эти их проходы, ночное небо… А им было интересно: Галя жила с актером или не жила? (Смех.) Они обсуждали часами: «А мы такие или не такие?», «А можно носить узкие брюки или нельзя носить джинсы?» В таком духе…
Слушатель: Василий Павлович, я после «Звездного билета» на следующий год поехал в Таллинн. (ВА смеется.) Первый выезд.
Слушатель 2: Это к слову о влиянии литературы. (Смех.)
АК: Поверьте, Василий Павлович, когда неделю назад, после вечера Евгения Попова, я стал всех обзванивать, я говорил только «старички» и только в единственном числе, потому что этот вечер — награда за все предыдущие (?) Поэтому… Больше того: и Евгений [Попов] и Виктор [Ерофеев] видели, что долго объявление [висело]… Просто: 250. А что будет — никто не знал68. И я очень боялся, если бы столько народу пришло…
ВА: Да, у вас вообще… То, что вы сделали такой клуб, — это гениально, конечно.
Слушательница: Вот она — элитарность!
ВА: Да! Это и есть элитарность, между прочим. Это и есть элитарность. Мы, говоря об элитарности, мы не имеем в виду каких-то дамочек с кокаином.
ВЕ: Элитарность не противостоит демократичности в данном случае. Потому что это вопрос вкуса, воспитания, образования, никто их…
Слушатель: Извините, а не кажется ли вам, что это все идет как круги на воде, и разговоры об элитарности или о демократичности — это разговоры о том, какой круг мы будем брать — первый, второй, третий, пятый… Всё медленно расходится. И те взгляды, которые господствовали среди элит в середине шестидесятых годов, сейчас это уже тривиальность везде.
ВА: В какой-то степени.
ВЕ: Есть какой-то предел, где количество переходит в качество. Есть перепад.
ВА: Не будет никогда, скажем, сержант ГАИ читать Джойса. Правда?
Голоса: «Ну, почему?» «Будет!» «Отдельные…»
ВА: Ну зачем ему?! Отдельные будут, да. Но зачем ему? Не нужно это ему и не надо читать. Но существование Джойса, его вещей, оно, конечно, каким-то образом влияет на мир. (ВЕ: «И на сержанта»). И на сержанта, совершенно верно! И на сержанта! Существование свободной литературы имеет непосредственную связь с содержанием гастрономических витрин! С качеством колбасы! С присутствием или отсутствием мяса! Ко всему [имеет отношение]! Хотя это может быть и элитарно.
АК: Тут некоторое противоречие…
ВА: Все очень связано в мире. Я думаю, прохождение по улице Горького человека с чертами свободы на лице, оно уже… (Смеется.) Оно уже как-то повлияет на настроение публики.
Слушательница: [Это признание] того, что литература очень сильно влияет на общество.
ВА: Литература влияет! Но не пропагандистским путем, не призывом, а…
(Неразборчивые разговоры.)
Слушательница: С точки зрения тех, кто зажимает (?), это, может быть, даже более опасное влияние.
ВА: Ну, может быть, может быть. Литература еще должна напоминать вот об этом. О небесах. О небесах надо думать.
Слушатель: Вы можете назвать себя религиозным человеком?
ВА: Абсолютно. Совершенно. Я не могу себе представить, что можно быть не религиозным человеком. <…>
Сейчас есть некоторая мода — быть религиозным человеком. Правда? А религиозность для некоторых людей — это такой атеизм в атеистическом обществе [оговорка: вероятно, подразумевалось «атеизм в религиозном обществе» — М.П., И.С.]. Но что касается себя, то я могу сказать, что для меня это очень глубоко, с большими страданиями продуманные вопросы. Я себе просто не мыслю иного взгляда на мир, как на проявление Божьей воли. Это влияние не Церкви на меня… Потому что я с Церковью, к сожалению, мало сталкивался. (Неразборчивые разговоры, смех.) Нет, я действительно жалею о том, что я был мало в лоне Церкви. Но некоторые намеки на мистический опыт имелись и у меня. Какие-то ощущения… Они у всех есть.
Слушательница: Извините, пожалуйста… Вы верите в Бога?
ВА: Конечно! В Бога, да. А как же?
(Неразборчивые разговоры.)
Слушательница: Я, может быть, не вполне правильно сформулировала… Но воспитывали вас, наверное, как нас всех — пионеры, комсомол, полный атеизм?
ВА: Да-да.
Слушательница: В какой период жизни вы пришли к этому?
ВА: С шестнадцати лет я видел колымские лагеря. Я узнал недавно очень забавную вещь, это такая очень личная штука. В семье были разговоры о том, что меня крестила бабка. Нянька. А родители были коммунисты. И, естественно, в 1930-е годы это категорически запрещалось. Даже опасно было. И вот недавно мне прислали письма мои крестные родственники. Оказалось, что тайно от моего отца, члена бюро обкома и секретаря Горсовета, бабка и шофер его… Причем шофер интересный человек был. Он кончил школу прапорщиков до революции. Сражался на стороне красных и был, мне кажется даже, чекистом. Потому что он с пистолетом ходил. Он тайно крестил детей! (Слушательница: Ой!..) У него [отца Аксёнова. — И.С., М.П.] был друг священник, который тайно крестил детей. Вот этот вот шофер69. И они меня тогда крестили с нянькой. (Смеется.) Это было безумно опасно. Можете себе представить — тогда… Он бы не только с работы полетел, его могли бы посадить просто.
(ВА что-то вручают. Возможно, памятную открытку с благодарностью за проведенный квартирный вечер с подписями слушателей — подобная открытка хранится, например, в личном архиве Венедикта Ерофеева.)
ВА: Спасибо большое!
АК: Спасибо вам огромное от всех нас!
Голоса: «Это ты как будто заканчиваешь». «Не надо!» «Это под конец…»
АК: Еще секунду, ребята… Там все на кухне готово для того, чтобы мы сделали наш традиционный чай. Но, по-моему, сейчас такая изумительная беседа, общение… Я думаю, прервемся… Тем более что Василий Павлович сказал, что у него только этот рассказ. И ничего другого он не прочтет. Если мы его упросим прочесть его второй раз, то давайте сделаем перерыв и…
ВА: Что второй раз? Его? Ну что вы…
Голоса: «Что второй раз?» «Зачем…» «Ну, Саша!..»
ВА: Нет, у меня здесь ничего нет.
Слушательница: Гораздо интереснее [попросить Василия Павловича] через какой-то промежуток времени к нам приехать.
ВА: Пожалуйста! Через какое-то время могу приехать, могу почитать.
Слушательница: Саша! Cогласился Василий Павлович еще раз приехать.
АК: Ну, прекрасно…
Слушатель: Я хотел спросить. Обычно в становлении творчества есть медленный, но уверенный индивидуальный ход. Что-то влияет, что-то не влияет, что-то отбирает человек, что-то не принимает. И вот так развивается. Но всегда — я со многими разговаривал — и из личного опыта [знаю], — иногда бывает какой-то один момент ошеломляющий и резко поворачивающий и коренным образом определяющий дальнейший ход творческого… Я хотел узнать, было ли это у вас — я, в общем-то, уверен, что, вероятно, было, — и что?
ВА: Вы правы!.. Вы знаете, таких моментов было у меня несколько. Но один из очень жестких, сильных таких моментов… Когда я понял, что кончилась молодость, кончилась литература «Звездного билета»…
Слушатель: Сколько вам было тогда лет?
ВА: Мне тогда тридцатый год где-то шел. Это было в марте 1963 года, когда на нас напала вся масса70. Мы-то думали, что мы для всех. Что это все от чистого сердца, для всех. И мы — свои, и все — свои. И просто кто-то чего-то не понимает. И вдруг мы столкнулись с ненавистью, с озверением, с колоссальной жесткостью. И я понял, что дальше я уже не могу писать так, как писал. И для меня начался период почти тотальной такой сатиры. Не все попало, что я тогда писал, далеко не все… Это, пожалуй, был очень резкий момент перелома творческого. А потом мне немножко трудно говорить, потому что вы, к сожалению, знаете обо мне… Виктор обо мне почти все уже знает за исключением последней книжки71. А я ведь существую наполовину на поверхности. А половина…
Слушательница: Айсберг!
ВА (смеется): Айсберг, но который может перевернуться. Потому что у айсберга очень массивно внизу, у меня не так там массивно. Поэтому возникали такие моменты, когда действительно ты понимал, что — и это уже кончилось, — и так уже нельзя, и... опять произошла какая-то смена клеток, смена кожи, смена крови. Это бывает. Не часто, к счастью. Но бывает.
[Перерыв в записи.]
Слушатель: Чем вы лечитесь в моменты отчаяния, которые наверняка бывали?
Слушательница: Вот такими отдушинами, как наш вечер.
ВА: Это верно. Когда думаешь, что все-таки, особенно в том положении, в которым мы сейчас оказались… Это специально искусственно создается ощущение одиночества. Отчужденности тебя от общества. Это тяжелое очень ощущение, потому что, кроме того, что каждый человек имеет душу, безусловно есть коллективная душа народа. И у тебя искусственно создают впечатление, что ты оторван от этой коллективной души. И для того, чтобы остаться на плаву, надо думать все время, что ты не оторван от коллективной души. Что они — дьяволы. Что они не имеют отношения к общей душе. Это тяжелые моменты в такого рода ситуациях.
В то же время действительно ты понимаешь, что что-то нужно делать. Что есть какой-то долг. У каждого есть какой-то долг. Есть потребность, кроме того. Я, когда пишу, испытываю какое-то наслаждение от этого. Удовольствие…
Слушатель: У вас нет отчаяния?
ВА: У меня? У меня бывают такие периоды… Я бы не сказал, что отчаяния. То, что называется сейчас в обиходе «депрессуха». (Смех.) Такая… Как у всех. Как у всех. Но я стараюсь все время чем-то заниматься. Читать какой-то роман английский… радио слушать… Хоккей… Телевизор…
Слушательница: Юрий Жуков. (Смех.)
Слушатель: Вы не исповедуете принцип «мой дом — моя крепость»? Или у вас принцип — как можно более широкое общение? С друзьями, я имею в виду.
ВА: У меня сейчас дома-то определенного нет. (Смех.) К сожалению… Сейчас изменения еще семейного порядка происходят. У меня сейчас только формируется новый дом72.
Я понимаю, о чем вы говорите. В смысле, чтобы замкнуться в очень узкой среде… Это и есть то, что называется внутренняя эмиграция. Я не хочу замыкаться в этой среде. И, к счастью, существует довольно большая среда людей, которые понимают друг друга. Сегодня я убеждаюсь в этом. Кроме того, мы не так уж скучно живем. Мы порой устаем от общения! Например, прошлый, метропльский год, был, пожалуй, самым веселым годом за все время литературной моей жизни. Мы беспрерывно собирались, у нас все время шли какие-то коктейли, мы все время хохотали, веселились отчаянно на фоне этих всех преследований.
Слушатель: У вас возникло движение двадцати пяти!73
ВА: Да-да-да-да-да. К нему там еще присоединялись… Генрих Бёлль приехал, — мы в его честь устроили прием74. Устраивали еще какие-то встречи, дни рождения… чтения… и так далее. Это было очень интересно. И всегда есть какая-то среда, какая-то… То есть я не только стараюсь, я часто и не чувствую себя оторванным от жизни. Вот приходишь в какой-то дом — мы с Виктором недавно были — просто дом, ненамного больше, чем этот. И вдруг там какие-то изумительные музыканты выступают, совершенно свободные люди. Молодежь прелестная, чудные музыканты. Группа «Последний шанс»75. (Смех.) И все это происходит… То есть жизнь нелимитированная. Она все-таки, несмотря ни на что, в Москве существует.
ВЕ: В этом уникальность именно Москвы.
ВА: Москвы, да. К сожалению, в моем родном городе, Казани, там уже обстоит дело иначе. Там довольно…
Слушатель: В Ленинграде еще существует.
ВА: В Ленинграде существует, но хуже гораздо. Из Ленинграда очень много людей за границу уехало.
ВЕ: Или в Москву, как Битов76. (Cмех.)
ВА: Или в Москву.
Слушательница: Ужасно все это…
ВА: Частично ужасно, частично нет. Я вспоминаю Бунина. У него, кажется, в «Лике» — когда он идет и видит: нищий голой задницей сидит на снегу. Он остановился в ужасе и говорит: «Как же ужасно вы живете!» А тот вдруг с вызовом, сверкнув на него зубом оловянным, сказал: «Ровно ничего ужасного, милостивый государь!»77 (Смеется.)
(Неразборчивые разговоры.)
ВЕ: Я думаю, можно сказать о каких-то положительных аспектах отрыва от Союза писателей.
ВА: Безусловно.
ВЕ: Потому что огромное количество сил тратилось на это.
Слушательница: На нетворческие совершенно цели.
ВА: Да я сейчас думаю, что, если бы мне предложили и я бы подумал, что снова с Феликсом Кузнецовым и с Шундиком в одном союзе быть… Да это просто невозможно. Просто невозможно! Что же, так и жизнь вся пройдет? И с ними в Союзе? И вести эту грязную игру? И просить у них прощения?
Пожалуйста, мне предлагается другой ход! Сиди, молчи десять лет. Через десять лет поставим вопрос о переиздании повести «Коллеги». (Cмех.) Неизвестно, решат ли его положительно. Нет уж, извините, господа, так не пойдет. Так что Виктор прав, в этом отношении есть ощущение освобожденности от этого. Потому что этот Союз — это мрачная сила.
Слушательница: Союз мракобесов.
ВА: Абсолютно точно! Союз мракобесов. И циников колоссальных.
Слушательница: Я не побоюсь сказать, что благодаря этому шагу вы приобрели еще большее уважение очень большого числа людей.
ВА: Я очень рад этому. Если это действительно так.
(Неразборчивые согласные голоса.)
АК: Но в то же время люди, которые вас уважали, любили, они будут вас уважать при любом вашем шаге. Они попытаются вас понять. И каким уважением вы у них пользовались, таким уважением вы и продолжаете пользоваться.
ВА: К сожалению, передо мной сейчас стоит проблема печатания за границей. Это не очень приятная проблема, потому что… Но другого выбора нет.
Слушатель: Но на русском языке?
ВА: На русском языке.
Слушатель: Конечно, нужно... Писатель не имеет права себя…
(Неразборчивые разговоры.)
Другой слушатель: Будет статья в «Литературке» через некоторое время.
ВА: Будет, да… Вот недавно у меня вышел… на днях сообщали по радио. Я еще и не видел ее, эту книгу. Я ее написал в 1972 году. Роман. О физиках, кстати говоря. Об ученых.
Слушатель: Это «Ожог»?
ВА: Нет, не «Ожог». «Золотая наша железка». Она ходила здесь, ну везде! Нет ни одного самого завалящего журнала, где бы она не побывала. Это 1972 год. Значит, семь лет она ходила везде. И нигде ее не печатали, потому что приказывали не печатать. Одному негодяю из аппарата не понравилась эта вещь78. Вот это просто, элементарно… в ней не было ничего! Это лирика чистая! Ностальгия! Правда, Виктор? Просто один мерзавец считает, что литература не должна в этом направлении развиваться. А должна развиваться в другом направлении. А у него власть. И он — фить — и все. И в конце концов она выходит в Мичигане. (Смеется.) Конечно, хорошо, что все-таки выходит…
ВЕ: Я уже говорил, что эта штука сначала в Париже вышла.
ВА: В Париже она вышла по-французски.
Слушательница: Эдисон Денисов, композитор, публикуется только в Париже79.
ВА: Композиторам лучше...
Слушательница: Композитор, да еще профессор Московской консерватории. В прошлом году был его пятидесятилетний юбилей, он сказал: «Это мое первое исполнение в Советском Союзе».
ВА: Тоже кошмар, конечно. Но все-таки композиторам-то лучше. Сейчас пьеса моя вышла в плохом очень журнале за рубежом…80 Но мне-то что — какой он, журнал… я за свою пьесу отвечаю, а не за журнал.
Слушатель: А какой журнал?
ВА: «Континент».
Голоса: «О… Да…», «Еще свяжут одно с другим…»
Слушатель: А чем он плохой?
ВА: Там много политики очень.
Запись вечера — Александр Кривомазов.
Оцифровка и расшифровка пленки — Илья Симановский.
Комментарии — Михаил Павловец, Илья Симановский
при участии Юлии Коноваловой.
1 Александр Николаевич Кривомазов (1947–2024) — физик, фотограф, мемуарист.
2 Кривомазов сообщает об этом в неопубликованном интервью Илье Малкину, 2019 год. (Личный архив И. Малкина).
3 Вечер прозаика Евгения Анатольевича Попова (р. 1946) на квартире Александра Кривомазова состоялся 2 февраля 1980 года: https://isiman.wixsite.com/krivomazov/epopov31. Отметим, что первоначально вечер Аксёнова должен был состояться, по-видимому, еще 8 декабря 1979 года, но был перенесен.
4 Из личной переписки Евгения Попова с Ильёй Симановским.
5 Пожалуй, с некоторыми оговорками, за исключением Аркадия Стругацкого.
6 Отметим, что на момент проведения квартирника у Кривомазова информация о возможной эмиграции Аксёнова уже публиковалась в зарубежной прессе. В частности, 24 октября 1979 года корреспондент «The New York Times» Крейг Р. Уитни пишет, что Аксёнов «разочаровал своих коллег, сообщив им о намерении эмигрировать» (Whitney C.R. Writers Say Soviet Yields in a Dispute // The New York Times. 1979. Oct. 24. P. 9), а в номере от 16 декабря того же года Уитни публикует интервью с Аксёновым, который говорит: «Один выход — молчать. Другой — стать политическим борцом. Всё, чего я хочу, — это чтобы меня оставили в покое и я мог писать в спокойной обстановке. Мне уже сорок семь. У меня есть замыслы других книг, и мой долг — написать их. Единственный выход, который я вижу, — это уехать за границу, но я еще не принял окончательного решения» [Обратный перевод с английского — И. Симановский.] (Whitney C.R. On Stalin’s Birthday, Three Soviet Writers Speak Memories // The New York Times. 1979. Dec. 16. P. 3).
7 Имеется в виду магазин «Океан», который располагался неподалеку от дома Кривомазова на Каширском шоссе и служил ориентиром для гостей.
8 Стихотворение было записано в альбом 29 марта 1980 года, после второго вечера Аксёнова. Автограф стихотворения, а также фотографии с обоих вечеров можно посмотреть на сайте, посвященном квартирникам Кривомазова: https://isiman.wixsite.com/krivomazov/aksenov.
9 В основе мемуара лежит расшифровка неопубликованного интервью, которое Кривомазов дал Малкину в 2019 году. (Личный архив И. Малкина). Небольшие добавления были сделаны из переписки Кривомазова с Симановским.
10 Рассказ «Много собак и собака».
11 Виктор Ерофеев читал свою прозу на квартире Кривомазова 19 января 1980 года.
12 Т.е. с Беллой Ахмадулиной.
13 Речь о поездке по приглашению проф. Дина Ворта в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса (UCLA) с чтением лекций по русской литературе (позднее Аксёнов описал поездку в очерке «Круглые сутки нон-стоп», опубликованном в № 8 журнала «Новый мир» за 1976 год).
14 Имеется в виду скандал вокруг альманаха «Метрополь».
15 Дальше в разговоре этот момент будет прояснен.
16 Отсылка к сюжету «Гибели Помпеи».
17 Отсылка к прочитанному на вечере рассказу. Ср.: «Фарцуют все, кому не лень: и пионеры, и пенсионеры, и лабухи, и даже центурионы в своей форме, и даже, между нами говоря, центурионы в штатском». (Аксёнов В. Гибель Помпеи // «Время и мы». Нью-Йорк — Тель-Авив — Париж. — 1980. — № 56 (сентябрь — октябрь). — С. 123–124).
18 Кинодрама Мартина Ритта (1976) с Вуди Алленом в главной роли.
19 Возможно, Аксёнов имеет в виду писателя Анатолия Кузнецова, как и он, причисляемого к авторам «молодежной», или «исповедальной», прозы 1960-х годов и печатавшегося в «Юности». В июле 1969 года под предлогом сбора материалов для написания книги о II съезде РСДРП к столетнему юбилею Ленина Кузнецов выехал в творческую командировку в Лондон, где уже через несколько дней обратился к британскому правительству с просьбой о предоставлении ему политического убежища, а получив его, заявил о своем выходе из состава КПСС и Союза писателей. Возможно, Аксёнов не называет имени коллеги, потому что вскоре после побега того за границу выяснилось, что Кузнецов (видимо, чтобы заслужить доверие «органов») был осведомителем КГБ и давал показания на своих товарищей, в том числе и на Аксёнова (см. Гладилин А. Улица генералов: Попытка мемуаров. — М., 2008. — С. 131). Аксёнов не мог простить тому предательства и впоследствии вывел его в романе «Ожог» в образе советского скульптора Игоря Серебро, конформиста и доносчика, после бегства на Запад быстро перековавшегося в антисоветчика.
20 Участники «Метрополя» Василий Аксёнов, поэтесса Инна Львовна Лиснянская (1928–2014) и поэт Семён Израилевич Липкин (1911–2003) вышли из Союза писателей СССР в знак протеста против исключения из него Виктора Ерофеева и Евгения Попова.
21 Евгения Попова и Виктора Ерофеева исключили из Союза писателей 16 мая 1979 года. Василий Аксёнов, Семён Липкин и Инна Лиснянская, в соответствии с предварительными договоренностями между ними, о которых позднее рассказывал Липкин в интервью 6 мая 2000 года (см. Липкин С. «Угль, пылающий огнем…». — М., 2008. — С. 151), в ответ вышли из СП сами. Вскоре последовали и исключения из Литфонда, но Аксёнова оттуда исключили постановлением Президиума Литфонда от 18 января 1980 года одновременно с Липкиным и Лиснянской «как исключенных из членов СП СССР», Попова и Ерофеева же — позже почти на целый год, лишь в декабре 1980 года.
22 И на мероприятия в Центральном доме литераторов, и в его знаменитый ресторан и буфет пускали только членов Союза по предъявлении удостоверения либо по заранее утвержденным спискам: утрата членства автоматически закрывала доступ к этим благам. Литфонд СССР играл роль профсоюза писателей и мог предоставлять им материальную помощь, доступ к медицинским услугам, помогал в получении жилья, путевок в пансионаты и дома творчества, «продуктовых наборов» к праздникам и торжественным датам и пр., которые опять же были доступны только членам.
23 «Наши товарищи — Аксёнов, Битов, Искандер, Лиснянская, Липкин — написали письмо протеста: если нас не восстановят, они все выйдут из Союза. Такое же письмо послала и Ахмадулина» (Ерофеев В. Время «Метрополя». // Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР. 1950-е — 1980-е. — Т. 3. — М., 2005. — С. 309–310).
24 Ерофееву и Попову давали призрачную надежду восстановления в Союзе писателей взамен на отречение от «Метрополя» и ряд других компромиссов. Не добившись желаемого, на заседании президиума Московского отделения Союза советских писателей 17 декабря 1979 года обоих писателей окончательно исключили из СП; на следующий день Василий Аксёнов заявил о своем выходе из писательской организации.
25 12 августа 1979 года газета «The New York Times» опубликовала заметку, в которой цитировалась телеграмма Воннегута, Стайрона, Апдайка, Миллера и Олби, направленная в Союз писателей СССР. Писатели называли попытку публикации «Метрополя» «смелым шагом, который ознаменовал бы исторический момент в борьбе за свободу литературы в Советском Союзе», выражали протест против исключения Ерофеева и Попова и «восхищение и поддержку» Аксёнову, Искандеру, Битову и Ахмадулиной. (U.S. Authors Protest Suppression of Soviet Writers // The New York Times. 1979. Aug. 12. P. 5).
26 По-видимому, авторам обращения было важно снять с коллег подозрения в трусости. Оригинал текста письма, как и обстоятельства его отправки, нам неизвестны, некоторые исследователи даже ставили под сомнение сам факт его существования (см.: Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. К истории альманаха «Метрополь» // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». — 2018. — № 11 (44). — С. 39). Архивы «Голоса Америки» мы не проверяли, но как минимум 27 декабря 1979 года фрагменты из этого письма цитировались (в переводе на английский язык) в репортаже Энтони Остина для «The New York Times», озаглавленном «Два советских писателя обращаются к своим сторонникам»: «В своем письме коллегам [в статье “The New York Times” конкретизируются и имена коллег: Искандер, Битов, Ахмадулина, Аксёнов, Лиснянская и Липкин] Ерофеев и Попов выразили “братскую любовь и благодарность” за поддержку, которую они получали во время шестимесячных попыток достичь компромисса с Союзом писателей, и заявили: “Теперь, когда мы потерпели поражение, мы не хотели бы, чтобы силы, препятствовавшие нашему восстановлению и стремящиеся затянуть этот скандал, одержали еще одну победу. Нам представляется, что ваш выход из Союза писателей может ослабить позиции всех творческих сил отечественной литературы. Мы понимаем, что вами движут чувства чести и справедливости, но призываем вас к благоразумию. Мы не хотим, чтобы ваше писательское будущее было разрушено”. <…> В своем письме господин Ерофеев и господин Попов назвали голосование на заседании [17 декабря] “печальным поражением сил разума и здравого смысла внутри и вне Союза писателей”» [обратный перевод — Ильи Симановского.] (Austin A. Two Soviet Writers Appeal to Backers // The New York Times. 1979. Dec. 27. P. 5).
27 Даже чуть больше: самый молодой из «метропольцев» прозаик Пётр Кожевников (1953–2012) младше самого старшего из них — Семёна Липкина (1911–2003) на 42 года.
28 По-видимому, речь идет о Петре Кожевникове, чья первая публикация — повесть «Мелодии наших дневников» — состоялась именно в «Метрополе».
29 На самом деле, к этому моменту у Липкина вышло уже пять книг с его оригинальными стихотворениями, первая — «Родина» — в 1941 году.
30 Кривомазов имеет в виду сборники стихотворений Липкина «Очевидец: Стихотворения разных лет» (1967) и «Вечный день» (1975).
31 Николай Елисеевич Шундик (1920–1995), советский прозаик и драматург, с 1976 года — секретарь СП РСФСР.
32 «За председательским столом сидели Сергей Михалков и Юрий Бондарев. Бондарев не произнес ни слова, но свое негодование выражал мимикой — то за лоб схватится, то руки возденет». (Ерофеев В. Время «Метрополя». С. 311).
33 Юрий Трифонов изначально должен был участвовать в «Метрополе», но затем отказался, объяснив это «тем, что ему лучше бороться с цензурой своими книгами». (См.: Ерофеев В. Время «Метрополя» // Ерофеев В. Шаровая молния. — М., 2005. — С. 183).
34 «Валентин Распутин с половины ушел на другое заседание». (Там же. С. 199).
35 Имеется в виду этот фрагмент из предисловия к «Метрополю»: «Муторная инерция, которая существует в журналах и издательствах, ведет к возникновению раздутой всеобщей ответственности за “штуку” литературы, не только не умеющей быть такой, как надо, но даже такой, как вчера. Эта всеобщая “ответственность” вызывает состояние застойного тихого перепуга, стремление подогнать литературную “штуку” под ранжир. Внекомплектная литература обречена порой на многолетние скитания и бездомность.» (Метрополь. Литературный альманах. Москва. 1979. — Ann Arbor: Ardis, 1979. — C. 9).
36 Егор (Георгий) Александрович Исаев (1926–2013), советский поэт, секретарь Союза писателей СССР.
37 Согласно стенограмме, сделанной Поповым 22 января 1979 года на заседании секретариата московского отделения СП СССР, «штукой литературы» возмущался советский писатель Михаил Николаевич Алексеев (1918–2007): «М. Алексеев. А мне вот оскорбительно, что вы хорошую литературу называете “штукой”. Что же — Белов штука? Астафьев штука? Распутин штука?
Ф. Искандер (шутит с места). Эта штука посильнее Фауста Гёте.
В. Аксёнов (поясняет). Вы не так поняли. Это мы об альманахе несколько шутливо говорим “штука”». (Заламбани М. Дело «Метрополя» // Новое Литературное Обозрение. — № 6. — 2006. — С. 252). В романе «Таинственная страсть», где тоже есть этот эпизод, Алексеев выведен под фамилией Мишатников.
38 Отрывок из стенограммы: «Ю. Жуков: <…> Может быть, если соотношение сил в мировой системе изменится, то мы это напечатаем, мы тогда будем сильны и способны напечатать любую глупость, в том числе и эту». (Там же. С. 256).
39 Юрий Александрович Жуков (1908–1991), журналист, публицист, переводчик. Николай Матвеевич Грибачёв (1910–1992), советский писатель и государственный деятель.
40 Авторская телевизионная передача Ю. Жукова «На вопросы телезрителей отвечает политический обозреватель газеты “Правда” Ю.А. Жуков» выходила на Первом канале Центрального телевидения с 1972 года.
41 Жуков Ю. Из боя в бой. Письма с фронта идеологической борьбы. — М., 1970.
42 По-видимому, имеется в виду роман французского писателя Марка Сапорты «Композиция № 1» (1962), состоящий из 150 начальных абзацев, каждый из которых расположен на отдельной несброшюрованной странице.
43 Ср.: «Неандертальское мурло Юрия Жукова закрыло телеэкраны. Он тасовал несброшюрованные книги эротических писателей Парижа и говорил о кризисе буржуазной культуры». (Аксёнов В. Ожог. Собрание сочинений. — Т. 3.— М., 1994. — С. 369).
44 Феликс Феодосьевич Кузнецов (1931–2016), советский литературовед, публиковал обличительные статьи против альманаха («Конфуз с “Метрополем”», «О чем шум?») и принимал самое активное участие в «проработке» «метропольцев». В романе с ключом «Скажи изюм» (1985), посвященном истории альманаха «Метрополь», Кузнецов выведен под именем Фотий Феклович Клезмецов и показана его неблаговидная роль в деле «метропольцев».
45 Даниил Александрович Гранин (наст. фам. Герман, 1919–2017) был единственным евреем в руководстве ленинградской писательской организации; в 1960 году, после вызвавшего скандал выступления Бродского на «турнире поэтов» в ДК им. Горького с чтением стихотворения «Еврейское кладбище около Ленинграда», Гранин как ответственный за работу с молодежью секретарь правления ЛО СП РСФСР получил выговор. В период подготовки и проведения суда над Бродским в 1963–1964 годах Гранин занимал крайне противоречивую позицию (она подробно проанализирована в книге: Золотоносов М. Гадюшник. — М., 2013. С. 610–680).
46 Точную дату вступления Аксёнова в Союз советских кинематографистов установить не удалось, однако скорее всего это произошло после выхода в 1962 году подряд двух фильмов по его книгам — «Коллеги» и «Мой младший брат» (по «Звездному билету») и картины «Когда разводят мосты» по оригинальному сценарию Аксёнова. По крайней мере, в 1963 году на кинофестиваль в Аргентину он выезжал уже как член Союза кинематографистов СССР.
47 Впоследствии Виктор Ерофеев писал: «В декабре 1977 года, когда я снимал квартиру напротив Ваганьковского кладбища и каждый день в мои окна нестройно текла похоронная музыка, мне пришла в голову веселая мысль устроить, по примеру московских художников, отвоевавших себе к тому времени хотя бы тень независимости, “бульдозерную” выставку литературы, объединив вокруг самодельного альманаха и признанных и молодых порядочных литераторов» (Ерофеев В. Время «Метрополя»).
48 Установить источник не удалось.
49 До начала 1970-х годов редакция журнала «Новый мир» под руководством Александра Твардовского занимала либерально-консервативные позиции внутри советского идеологического поля; непримиримую полемику с «Новым миром» «слева» вела редакция журнала «Октябрь» во главе с Всеволодом Кочетовым, отстаивающим ортодоксально-советскую идеологию в области культуры.
50 Роман одиозного советского писателя-сталиниста Всеволода Анисимовича Кочетова (1912–1973) «Чего же ты хочешь?» (1969), в котором автор выступает в роли прототипа для одного из главных героев — маститого советского прозаика-соцреалиста Булатова. Произведение действительно вызвало широкое обсуждение не только внутри страны (особенно известна стала пародия на него Зиновия Паперного «Чего же он кочет?»), но и за рубежом. Так, итальянские коммунисты увидели в романе критику ИКП, а в отрицательном персонаже — псевдокоммунисте и антисоветчике Бенито Спада — шарж на слависта Витторио Страда. Роману было посвящено несколько материалов в газете «Стампа» и ряде других изданий, а сам роман был выпущен в переводе на итальянский язык с ядовитым предисловием самого Страда.
51 Речь идет об издании: Пильняк Б. Избранные произведения. — М., 1976. Роман «Машины и волки» (1925) в сборник не вошел, но упоминается в предисловии Василия Новикова. Благодарим Михаила Дзюбенко за предоставленную информацию.
52 Документально-автобиографичное произведение, написанное Пильняком по впечатлениям от поездки в Японию в 1926 году. Роман состоит из двух частей — самого произведения Пильняка и «Ноги к земле», разъяснений японоведа (и по совместительству сотрудника советской разведки) Романа Кима, которые являются частью этого романа. Первая публикация — Л.: Прибой, 1927; был переиздан в составе 6-томного собрания сочинений писателя в 2003 году.
53 Точная цитата: «Литературная жизнь Б. Пильняка оборвалась в 1937 году. Умер он 9 сентября 1941 года». (Новиков В. Творческий путь Бориса Пильняка // Пильняк Б. Избранные произведения. C. 5). За этой формулировкой скрываются арест в 1938 году и последовавший в этом же году расстрел Пильняка по сфабрикованному политическому делу.
54 Там же. С. 25: «…в последнем своем, к сожалению, незаконченном романе Пильняк сделал решительный шаг к реализму».
55 «История болезни Иванова» (1910).
56 Готская программа — программа немецких социал-демократов, принятая в городе Гота на партийном съезде в 1875 году, на основе которой была создана Социалистическая рабочая партия Германии. На самом деле в рассказе Аверченко над героем читают Эрфуртскую программу Социал-демократической партии Германии, которая пришла на смену Готской в 1891 году.
57 Ср. с этими словами из предисловия Олега Михайлова к сборнику рассказов Аверченко: «Но среди рассказов [Аверченко] общественно-социальных по содержанию встречаются талантливые, сатирические произведения: “История болезни Иванова”, “Виктор Поликарпович”, “Робинзоны” и др., где зло высмеивается страх обывателя, взяточничество чиновников и эпидемия шпионажа, захлестнувшая российскую империю. <…> Трусливый обыватель, который, чувствуя нежданное “полевение” своих мыслей, сам вызывает пристава — здесь возникает отдаленная перекличка с сатирическими образами Щедрина». (Аверченко А. Юмористические рассказы. — М., 1964. — С. 11). Благодарим за помощь Виталия Ермолина.
58 Борис Леонтьевич Сучков (1917–1973), литературовед. В 1968–1974 годах — директор Института мировой литературы им. А.М. Горького АН СССР.
59 Сучков Б. Мир Кафки / Кафка Ф. Роман, новеллы, притчи. — М., 1965; Сучков Б. Кнут Гамсун / Гамсун К. Избранные произведения в 2 томах. — М., 1970.
60 Переводчик Виктор Александрович Хинкис (1930–1981) переводил роман Джойса «в стол», без надежды заключить договор с каким-либо издательством. После его смерти перевод был закончен Сергеем Хоружим. Впервые «Улисс» был опубликован на русском языке полностью в журнале «Иностранная литература» в 1989 году (перевод Хинкиса и Хоружего, комментарии Екатерины Гениевой).
61 В романе Булгакова «Мастер и Маргарита» «Дом Герцена» (Тверской бульвар, 25) послужил прототипом «Дома Грибоедова».
62 Роман Аксёнова «Поиски жанра» впервые был опубликован в первом номере журнала «Новый мир» за 1978 год. Так же, как «Гибель Помпеи», роман заканчивается чудесным спасением главных героев от, казалось бы, неизбежной гибели в сокрушительном катаклизме (в «Гибели Помпеи» эту роль играет извержение вулкана, в «Поисках жанра» — сход лавины).
63 Александр Кривомазов родился в 1947 году. «Звездный билет» был напечатан в «Юности» в 1961 году, № 6 и 7.
64 «Может быть, вот оно — бить ломом в старые стены? В те стены, в которых нет никакого смысла? Бить, бить и вставать над их прахом? Лом на плечо — и дальше, искать по всему миру старые стены, могучие и трухлявые и никому не нужные? Лупить по ним изо всех сил?» (Аксёнов В. Звездный билет. — М., 2014. — С. 411–412).
65 Речь, очевидно, об этом фрагменте: «Танцуйте, пока вам семнадцать! Танцуйте, и прыгайте в седлах, и ныряйте в глубины, и ползите вверх с альпенштоками. Не бойтесь ничего, все это ваше — весь мир. Пегобородые не поднимут мечей» // Аксёнов В. Звездный билет. С. 276).
66 Речь о движении битников (прозаики Уильям Берроуз, Джек Керуак, поэты Аллен Гинзберг, Грегори Корсо и др.).
67 Видимо, имеется в виду так называемая советская лейтенантская проза (Григорий Бакланов, Юрий Бондарев, Василь Быков, Борис Васильев, Константин Воробьёв, Вячеслав Кондратьев, Виктор Курочкин, Владимир Богомолов и др.), зачинателем традиций которой считается писатель Виктор Платонович Некрасов (1911–1987) — автор повести «В окопах Сталинграда» (1946). «Лейтенантская проза» — советский ответ на творчество западных писателей «потерянного поколения», неслучайно ее авторов часто обвиняли в «ремаркизме», нежелании или неспособности подняться над «окопной правдой» о войне.
68 Речь о рукописных «анонсах» предстоящих у Кривомазова литературных вечеров, которые висели на стенах его квартиры. Как видно по сохранившимся фотографиям, объявление о юбилейном, 250-м по счету вечере на квартире Кривомазова сначала висело с чистым пространством на месте имени выступающего, позднее там появилось имя Василия Аксёнова.
69 См. об этом в интервью Аксёнова «The New York Times»: «Мать была решительной противницей религии. У нас была нянька, настоящая русская крестьянка с иконописным лицом. Как рассказывала мне мать, нянька пыталась крестить меня, когда я был маленьким, но, по словам матери, она узнала об этом и запретила. Несколько недель назад я выяснил, что крещение все же состоялось. Его провели тайно, в частном доме, а не в церкви, и шофер моего отца, сам член партии, помог няньке это устроить» [обратный перевод с английского — И. Симановский.] (Whitney C. R. On Stalin’s Birthday, Three Soviet Writers Speak Memories // The New York Times. 1979. Dec. 16. P. 3). Отголоски этой легендарной истории звучат и в последнем романе Аксёнова «Ленд-лизовские», где вспоминается детство автобиографического персонажа Акси-Вакси, его нянька «русская старуха Евфимия» и «таинственные крестины и дальнейшее приобщение дитяти к Храму Христову» (Аксёнов В. Ленд-лизовские. Lend-leasing. — М., 2010. — С. 73).
70 Речь, видимо, идет о встрече 7–8 марта 1963 года в Кремле руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства, на которой целый ряд художников (в частности Илья Эренбург, Марлен Хуциев, Эрнст Неизвестный, Андрей Вознесенский и др.) подверглись нападкам со стороны официальных докладчиков, а также самого Никиты Хрущёва. В частности, Хрущёв заявил с высокой трибуны Василию Аксёнову: «Вы что клевещете на нашу партию? Мы оплакиваем вашего отца. Борьба идет не на жизнь, а на смерть. Мы не дадим империализму, чтобы здесь росли семена. При оттепели могут расти сорняки. Мы не признаем лозунга “пусть цветут сто цветов”» (Чупринин С. Оттепель: события. Март 1953 — август 1968 года. — М., 2020. — С. 703). Следствием встречи стала «проработочная» кампания в советской прессе, а также на IV пленуме ССП СССР 26–28 марта. Чтобы смягчить удар, Аксёнов вынужден был выступить в газете «Правда» 3 апреля со статьей «Ответственность», с признанием правоты критики.
71 Видимо, уже написанный роман «Остров Крым».
72 Речь, видимо, идет о предстоящем официальном бракосочетании 30 мая 1980 года с Майей Кармен, ставшем возможным после оформления развода с предыдущей супругой писателя Кирой Менделевой.
73 Так иногда называли круг авторов «Метрополя», принявших особенно деятельное участие в подготовке и издании альманаха.
74 Визит Генриха Бёлля в СССР состоялся летом 1979 года, тогда же была сделана известная фотография Валерия Плотникова: Белль в окружении участников альманаха «Метрополь». См. об этом: Рыбакова Е. «Он не работал “большим писателем”». Виктор Ерофеев о Бёллевском сюжете в судьбе альманаха «Метрополь» // Colta. 14 декабря 2017 года. https://www.colta.ru/articles/boell/16877-on-ne-rabotal-bolshim-pisatelem.
75 Интересно отметить, что один из основателей группы «Последний шанс», Владимир Щукин, выступал с концертом в этой же квартире Кривомазова двумя годами позже.
76 Ср. у Андрея Битова: «…пришлось отвечать на вопрос, почему я переехал в Москву. Вопрос этот хронически возмущает меня, так же как и вопрос, почему я не эмигрировал. “Я эмигрировал, — отвечал я. — В Москву”». (Битов А. Раздвоение вечности. Исповедь двоеженца // Звезда. — 1999. — № 1. — C. 6).
77 «Вот я на днях сунул пятак такому же босяку и наивно воскликнул: “Это все-таки ужасно, что вы так живете!” — и нужно было видеть, с какой неожиданной дерзостью, твердостью и злобой на мою глупость хрипло крикнул он мне в ответ: “Ровно ничего ужасного, молодой человек!”» (Бунин И. Жизнь Арсеньева. Ч. II: Лика. — Брюссель, 1939. С. 75).
78 Имеется в виду заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС Альберт Беляев, наложивший запрет на публикацию повести в журнале «Юность» в 1972 году (об обстоятельствах этой истории сам Аксёнов рассказывал в одной из передач на радиостанции «Голос Америки» в 1989 году (расшифровку этой и еще двух передач Аксёнова см.: Радиодневник писателя. Страницы будущей книги. / Публикация, вступительная заметка и примечания В. Есипова // Вопросы литературы. — 2016. — № 3. — C. 225–241).
79 Эдисон Васильевич Денисов (1929–1996), композитор, музыковед. Википедия: «В 1979 году на VI съезде Союза композиторов СССР в отчетном докладе Первого секретаря Союза Тихона Хренникова музыка Денисова подверглась жесткой критике, и Денисов попал в так называемую «хренниковскую семерку» — «черный список» семи русских композиторов. До начала перестройки официальные советские инстанции чинили препятствия распространению его музыки».
80 Аксёнов В. Цапля // Континент. — № 22. — 1980. — С. 118–193.
| 
