Об авторе | Мария Затонская — поэт, прозаик, главный редактор литературного журнала «Пролиткульт». Лауреат премии «Лицей» в поэтической номинации (2025). Дипломант конкурса «Русский Гофман» в прозаической номинации (2025). Автор трех книг стихотворений. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Письма, которые не отправляют» (№ 7 за 2025 год). Живет и работает в Сарове.

Мария Затонская

В конце истории

рассказ

1.

Если пройти электричку, можно много чего узнать. В конце вагона спят парень и девушка, один напротив другой, подложив под головы куртки. Растерянно по проходу женщина ходит, раскачивая испуганного младенца. У нее приоткрылся рот, хвостик на голове растрепался. Мужик, к которому она подошла, отмахнулся и продолжил упрямо смотреть в окно, растопырив колени, как будто его так влек пейзаж, где одни только листья шумят, перехватывая звук друг у друга.

Уезжать — весело, как будто шутка такая. Я шла к туалету, в тамбуре открытые форточки, и взорванное грохотанье поезда перебивало все разговоры о боге, которые могли бы вестись. Бард, зашедший на предыдущей станции, дернулся, пряча айкос, но, увидев, что я не проводница, развернулся к окну и прижал стик к губам. Курение вредит вашему здоровью, всплыла строка и ускользнула в щелку.

На двери уборной, там, где когда-то был врезан замок, зияла дыра, и, смотря в нее, можно было понять, свободно ли, занято. Я поглядела: никого. Открыла, забралась в комнатку, задвинула шпингалет. Нарвала бумаги, забила ее заботливо в глазок. Надеюсь, следующему понравится.

Когда я вышла, барда уже не было.

— Вы стоите? — спросил у меня незнакомец, пока я зависла у окна.

— Не, я просто смотрю.

Сейчас заценит.

Когда я вернулась на свое место, Антон улыбался сквозь сон гладкой и светлой улыбкой и выглядел, как дед, мол, все бывает, проходит все, милое, нежное, запах тюльпанов из клетчатых сумок бабулек. Лысина его светилась от солнца, и лучи играли в бороде, которую он тщательно налачивал по утрам.

— Мы отдыхали, на даче-то, а чего работать все время, — объясняет одна из старушек. — Вы тоже?

— Я там рядом живу, — отвечаю, — в К.

— А, в К. хорошо! Это город для семьи.

Там все удобно: панельки одна к другой, четыре школы, все знают друг друга, никто не потеряется. Даже Дом культуры есть. В нем КВН проводят. В единственном торговом центре одежка дешевле, чем заказывать по интернету. Только и семей, и детей почему-то мало. Почему вы здесь остаетесь, спрашиваю я их. Потому что это город для семьи, отвечают, у меня будет семья — и будет здесь хорошо.

Младенец притих и стеклянно смотрел в одну точку, женщина прижалась к нему щекой, не шевелясь. Неудобно косясь на мужа, она потянулась к нему рукой, нашептывая: вода, достань воду. Он развел руками, мол, нету, и уткнулся обратно в окно. Антон вдруг встал, вытянулся, вытащил с верхней полки свою бутылку, подкрался к женщине и одними губами:

— Не хотите воды? — отвинчивая при ней крышку.

Она смутилась, аккуратно взялась свободной рукой и отпила.

— Спасибо, — ей было неловко.

— Оставьте себе, у меня еще бутылка есть, — широко улыбаясь, соврал он.

Вагончик поскрипывал, как флюгер.

Флюгер, флигель, факел, слова подсвечивались и хрустели, как будто кусаешь ветки.

— Красиво, — вздохнул Антон, чуть прикрыв глаза.

Пару дней назад мы сидели в конце истории, теперь я уезжала, он подсел посмотреть, все ли случится, неужели и правда уеду. Мне бы его спокойствие.

Ленка тоже пришла, заправляя бунтарские кудри за уши. Села, азартно закинула ногу на ногу в белых кедах, из-под юбки нагло выглядывали острые коленки. От нее пахло сигаретами, видимо, она нашла тамбур, где можно покурить в хорошей компании. Ей все время нужно было быть среди людей, слушать их истории, радостно кивать или хмуриться.

— Помнишь, мы сидели в кофейне, — говорю ей, — наше место, маленькое, среди гаражей, сюда иногда байкеры приезжают, но тут же уезжают обратно, выхватив кофеек на вынос, — это я для Антона. — И вот мы сидели, и ты говорила: что, мол, я без тебя делать буду, с кем дружить буду? Так говорила, как будто до этого мы ходили-искали людей, но людей нигде не было, как будто только ты да я остались посреди улицы, смотрели на трубы — две высоченные, устремленные к небу котельные. А пар этот холодный или горячий, как ты думаешь — ты спрашивала. Наверное, холодный — я отвечала, если там какой-то обогрев стоит внизу, то весь туда уходит, все свое тепло отдает, а остается только холод, словно осень скоро и как раз из пара этого и пойдут дожди.

— Я уже нашла себе парочку, — Ленка задорно кивнула, кудри подпрыгнули. — Друзей, я имею в виду. Буду с ними на танцы ходить.

2.

Мы сидели в конце истории, на Ленкиной даче, решили, что разойдемся, когда догорит костер. Мы договорились. Осина трещала, запах удушливый, словно кого-то заперли в комнате, где-то у стариков на огороде, среди ковров и иконок, а тебе гулять хочется, но нельзя, до конца каникул нужно дочитать книжку.

В остальном было тихо, даже в домике, в котором, мы знали, прибирается Оленька, ее привел Антон. Они работали вместе, в одной смене на заводе, и он иногда приводил ее с собой, говорил, чтобы ей было не одиноко. Она была аккуратной, почти незаметной, так что казалось, что ее и не было, но иногда улыбалась, обозначая свое присутствие, и тогда мы понимали, что она здесь. Что у нее было, кроме улыбки, сказать сложно. Ну, волосы мелированные. Худая, маленькая. Только отвернувшись, мы забывали, как она выглядела.

— Я не знал, что я тут окажусь, — Антон помешивал палкой угли, и лицо его было оранжевым, с влажными порами, ночной апельсин далекой Византии.

Когда он приехал сюда, он думал, что ненадолго, так, поработает и поедет в столицу, но здесь тишина такая, что боже мой, и еще собаку завел, помидоры в «Тандеме» мясистые, аж сок вытекает, только укусишь. Разве что одному засыпать тоскливо, обложится Кортасаром и дремлет, думая о пыльных проспектах и комнатах, когда оттого, что все лицо в женских волосах утонуло, нечем дышать, да и незачем — ради такого.

— Однажды я приведу сюда жену и положу здесь, вот прямо сюда, от меня справа, ближе к стенке, и буду слушать, как она сопит, нюхать ее ночную и теплую шею. Это же город для семьи. Будет у меня семья, и все наладится.

Он кого-то встречал, но только тех, кого встречал раньше. Кого уже не хотелось нюхать и прижимать к себе, кто уже был с тем или этим. Здесь все друг друга знают. Знают мысли, чувства, все прошлое, прошлое как на ладони. Это не нужно. Нужен человек без прошлого, чтобы оказался здесь, и все прошлое Антона вообще исчезло бы как факт, как феномен, чтобы даже слово это исчезло, лишившись сути.

— Иногда я молился, вот так закрывал глаза и шептал про Иисуса, а потом Харе Кришна, имена богов перечислял, крутил бусины в руках. Молился вообще о том, чтобы что-то произошло. А потом надевал ботинки и шел на завод, крутил свои гайки и ждал. Приходила комиссия, начальник ругался, болванки не привезли, все грохотало, он перекрикивал. А дальше что-то происходило: сквозь гуд станков я начинал слышать биенье листвы, поднимался ветер и звучала музыка. А еще у меня собака. Поэтому я остаюсь, — он отбросил палку и поднес свои крупные ладони к костру, стал тереть их, чтобы согреться.

— А Оленька?

— При чем тут она? — он отмахнулся, и в ярком свете костра не видно было, покраснел ли этот большой человек. — К ней Никита приехать должен осенью, у него дембель, они поженятся. У меня есть принципы.

— Ты хороший. И Никита хороший, — Ленка закатила глаза. — Хотел подарить мне бушлат, когда вернется, потому что зимой я здесь подмерзала все время. Какая же ты мерзлячка, смеялся. Конечно, я мерзлячка!

Что бы я сделала ради любви?

Иногда кажется, все готова положить, борщ варить, нянчить детей, и только этим и заниматься, а потом стряхиваешь с себя сон: что от меня останется? Или я там остаюсь тоже? Просто в другой форме, меняю форму, как этот огонек.

Ленкина дача сузилась до нашего маленького костерка в мангале, до трех маленьких лиц вокруг него, чем дальше — тем меньше от этих лиц оставалось, сейчас едва только глаза и носы, рот уже погружался в темноту, пламя затихало.

— Что я буду делать без тебя? — спрашивает у меня Ленка. И взгляд у нее испуганный, удивленный. Ей кажется, что она делает что-то со мной.

— Наверное, это конец, — Антон не обратил внимания на ее вопрос. — А что, если нет? — он любил так: сначала сказать одно, потом другое, полностью противоречащее, это у него игра такая.

— В смысле? — я нахмурилась.

— Ну, допустим, ты просто обманываешься, бежишь.

— Да я и не уезжаю еще, я только еду на собеседование, и совершенно не факт, что меня возьмут. Я даже до конца не знаю, что за работа. А вы уже тут взялись. Дра-ма-ти-зи-ро-вать.

— Но чувствуешь-то ты по-другому? Как будто это конец?

— Да, конец.

— Это какая-то условная конструкция, безжизненная. Вот волосы мои не вернуть, ну и черт с ними. А остальное... — он задумался.

— Что за ерунда? Ведь люди уезжают, переезжают, как же условная?

Антон вздохнул, вздохнул огонек, последний раз дернулся и погас.

Мы включили фонарики на телефонах, взяли сумки и пошли к калитке. Прозрачная Оленька ждала нас у забора. Несколько поворотов ключа, дверь щелкнула, на еле освещенной дорожке стояла машина.

Мы уехали, как обещали.

3.

Когда ложишься спать, сквозь сон слышишь выстрелы салюта, но как бы под ватой, похожие на попкорн. Медленно, с томлением он лопается, похрустывают колеса проезжающих под окнами автомобилей. Тишина никогда не наступает, но однажды ныряешь в промежуток между звуком и звуком, тогда и приходит сон.

Мне казалось, что Ленка в одиночестве вот так засыпает, вытягивает свои мечтательные ноги, раскладывает по-киношному по подушке кудри, хотя она не была одна, по утрам к ним с Жекой влетали дети и копошились, а родители умилительно отмахивались: ну хоть чуть-чуть еще бы поспать. Совсем скоро она вставала и набрасывала на себя материнский халатик, как надевают на себя форму служащие, и выходила в кухню, набитую светом, варить каши и яйца.

Она никогда не говорила, что К. — город для семьи, она просто никогда не хотела уехать, разве что на дачу. Вот так взять, собрать все подчистую и переехать с мужем и мальчишками туда, где, хоть и с одной стороны, стоял новый забор, с другой — никаких границ не было, одно только поле, переходящее в рощу, а потом и в лес.

— Мне там всегда хорошо, и я забываю о том, что было когда-то плохо.

Как-то мы с Антоном и Ленкой смотрели передачу про охоту и рыбалку, случайно наткнулись, пока переключались с видео на видео, и там говорили, что это у нас в крови, что когда-то мы охотились и собирали, а теперь это не нужно, цивилизация, все такое, но мы не можем перестать желать этого. Мы снова и снова выбираем, заводим себе огородики, окучиваем ягоду или сидим на берегу в ожидании рыбы.

Наши предки были намного счастливее нас, объявляет ведущий: они целыми днями занимались тем, что мы выбираем как хобби.

— Так вот почему! — воскликнула Ленка.

Иногда Ленка смотрела вокруг и ничего не узнавала. И никого. Даже детей. А особенно Жеку. Он тогда спрашивал, что с тобой, но что она могла сказать?

— Откуда я знаю?

Разве это я, разве это все про меня? — это она ему никогда не сказала бы. Только в дневничок заметки писала. Как будто ей это все только кажется, а по правде стоит тут одна, ночью, и вокруг листья шумят, как море, остальное размыто, остались лишь оболочки, пустышки — слова, только вслушайся, если говорить их долго, то становится ясно, они совсем ничего не значат, один только дыр бул щыл.

Конечно, если он тут же обнимет ее, она об этом забудет, забудет, что смыслы утрачены, выдохнет новые, разве это сложно? Ничего подобного. Самое простое. Человек победил хаос.

Но иногда она не хотела, чтоб он побеждал. Можно, он хоть один раз проиграет?

Нет, никак. Он ведет ее за руку, сквозь непроглядную тьму, и теперь так светло, что она все видит — видит и то, чего никогда не было, по крайней мере, до них этого не было, до того, как они увидели. И теперь с этим всем нужно что-то делать, каждая веточка нуждается во внимании. Шмель терзает цветок. Стыдно отвернуться. Вдруг оно снова исчезнет.

Наверное, поэтому Ленке и нравилось быть со мной. Со мной она слышала только море. Я не вела ее через тьму. Тьма шуршала, как грубое платье незнакомки. Мы в ней вместе стояли, притихнув: тссссс.

— Как дети, ей богу, — журил нас Антон.

4.

Пока поезд сновал и качался вагончик в своем муравьином ритме, лес за окнами пел. Пассажиров становилось все меньше, их вытряхивало из дверей, и они расползались по своим домишкам. Станции были по алфавиту, уже проехали деревеньки Л., М., Н., О. Впереди еще много. Женщина с младенцем на руках задремала на плече у мужика. Ее рот был все так же открыт, тонкие волосы рассеялись по рукам, спали, уставшие темные водоросли.

— Она похожа на Оленьку. Вот глаза закрыла, и я вижу, — шепнул мне Антон.

Антону часто кто-то казался на нее похожим. А иногда он растерянно оглядывался вокруг и удивлялся, насколько все на Оленьку не похожи, и их непохожесть его пугала.

Он любил быть на смене с Оленькой, она никогда не экономила силы, даже если в ночную. Отправляла его спать, а сама следила за тем, как впивается жало в металл, как стружка летит, сверкая. Утром они курили, и она разглядывала ласточек, которые свили гнездо под козырьком. Когда она сруливала в отпуск, выкладывала фотки с подписью: «А я что? Я живая». Вот она сидит среди мальв, вот покоряет Волгу, вот держит монастырь на ладошке. В каком-нибудь питер­ском парке до сих пор летят ее длинные волосы.

Ленка вернулась с очередного перекура веселая и подготовилась слушать, что ей здесь расскажут. Нас с Антоном это смешило, она собирала истории, где бы ни оказывалась. Как будто надеялась, что однажды найдет ту самую, которая объяснит ей все или хотя бы ее саму, какую-то последнюю правду, которая то и дело ускользала, так она говорила.

— Там был Владимир, такой хрупкий, седенький, в очках, он мотался, и поезд мотался, и спрашивает меня тревожно, мол, я выгляжу таким же старым, как тот мужик, или нет? Я говорю: нет, вы молодо выглядите, Владимир. А он и правда бодренький такой, глаза густые. Он тогда успокоился, смягчился: да, я ведь еще молодой, у меня все впереди, вот сколько вы мне дадите? А я понятия не имею, сколько я ему дам, как будто вообще есть какая-то разница, — она добродушно пожала плечами. — Я последнее время про возраст вообще ничего не понимаю.

Не то, не то.

Антон достал телефон.

— Она написала. Никита погиб.

Телефон я у него вырвала. Все так. Даже без точки. Слова упали и разбились, послышался звон стекла.

На заводе гудели станки.

У Никиты на голове одуванчик, я помню его вскользь, как-то не по-настоящему. Кажется, еще недавно он родился в своих забайкальских степях, ступал по языческим сопкам, мама снует в платочке, подвязала под жидкими волосами, у сестры уже дети, он их на плечах катает, на спине, или вот лежит на рыжей траве, а трава сквозь него прорастает, и дети ползают по нему, как жучки, и смеются так, что щекотно. Его повезут хоронить в степи.

Чужая далекая смерть, с того конца коридора крикнули что-то. Эй! Наступает тишина. Нельзя больше жить о своем — некрасиво, неправильно. Стыдно.

Ленка поежилась и стряхнула молчание.

— Ну и что, что нам не больно, — прошептала мне. — У меня тетка была, вся такая боевая, энергичная, с утра до вечера по огороду носилась, сил море. Так вот, у нее, когда рак обнаружили, ей вообще плевать было, дайте нормально пожить что осталось, она так говорила. А все вокруг плакали, сновали, суетились, носили ей еду, одежду, как будто она сама ничего не может. А она могла, и ее эта возня вокруг нее страшно бесила. Жизнь ей была интереснее, чем смерть.

— Кстати, надо записать, — помолчав, добавила.

Кивнув сама себе, Ленка полезла в свою пеструю сумку и стала копаться в ней в поисках блокнота.

— Я долго жила с этим. Такое случается, — говорит мне Оленька по телефону. — Понимаешь, люди оттуда, они так живут. И я так живу. Привыкаешь. Понимаешь?

— Понимаю.

Не понимаю.

— Как ты? — спрашиваю.

Завод гудел и совпадал с поездом. Я была на этом заводе.

— А что я? Я живая, — отвечает.

Так и встала передо мной.

5.

На ее месте я бы пошла на набережную. На набережной К. хорошо, спокойно. Водохранилище в этой части широкое, почти море, только вдалеке тонкая полоска берега его предательски выдает. Когда начинается закат, людей почти нет. Так я и представила: идет она по набережной и думает, ласточек вспоминает.

Я там была недавно, перед отъездом, хорошо было. Похоже на одиночество, но не совсем. То есть ты будто во всем мире один, но не один совершенно. Или как будто исчез, но теперь уже окончательно существуешь, словно наконец проявили пленку, долго лежавшую без дела в темноте шкафа.

Набережная умирала, день умирал, проще говоря, темнело — ничего такого. Разве что провожала.

— Девушка, не скучайте, все будет хорошо, — донеслось откуда-то.

— Я знаю, — я обернулась.

Тоже мне новости, что все будет хорошо.

Просто утро дня рождения всегда начиналось с того, что звонил дед, я думала, ну почему так рано, знает же, что люблю поспать. Он и сам поспать любит, только к старости уже особенно не спится, так и возишься с бока на бок, а сон нейдет. Да еще солнце светит, погулять бы, ноги поразмять, поглядеть, как цветет, а может, даже отыскать дрозда в парке, он вечно скрывается среди листьев, но иногда скачет по тропке, издалека покажется — воробей, а присмотришься — дрозд!

«Я, праздный бродяга, зову мою душу, я слоняюсь без всякого дела и, лениво нагнувшись, разглядываю летнюю травинку».

Он приговаривал это, но нагибался не лениво, а, скорее, с порывом, задором, хотя кости его были уже слабы и частенько ныли, а в тело вживили кардио­стимулятор.

В этот раз дед не позвонил.

Утро пришло тишиной, было светло и влажно. Свет падал на книжные полки, на мои зарисовки, расклеенные по стенам, и они просыпались тоже. Все было хорошо и мирно, но дурацкого звонка не хватало, и я ждала его, хотя его не могло быть, уже не существовало как возможности, хотя бы мимолетной, когда кто-нибудь, кто решил покинуть тебя, иногда все-таки может вспомнить, или может возникнуть какое-то дело, что-то случиться — и случится звонок.

Трое из Ч. сидели на ступеньках, смотря на залив. Они не отсюда, и я не отсюда, то есть впервые здесь вот именно так вижу, хожу по самому краю воды. А день уже кончился, такой оказался короткий, улизнул, а я его подхватить не успела.

— Не беда, — говорят. — Так всегда.

— Я знаю, — киваю. — Ничего такого.

Да и что, в самом деле, такого?

Разве что сердце стучало.

6.

Проводница моталась туда-сюда, то с чаем, то с мороженым, волокла тележку, поскрипывала, вечерело. Должен был уже начаться дождь, небо набухло, но не могло решиться. Лес помрачнел, ожидая, проявляя полную готовность быть смытым, утонуть в грозе, полностью от нас скрыться. Так он и ехал, и темнел, и Антон глядел ему прямо в лицо, иногда сводя скулы, но не отворачиваясь, как бы назло.

— Как она там? — бубнил сам себе.

— И чего нам теперь с ним делать? — прошушукала Ленка мне в ухо. Потом растерянно откинулась на спинку сиденья.

Он старался быть с нами, но теперь у него получалось не очень. Он почти исчез, забыл, зачем он здесь — проводить, посмотреть... Грозный мужик в ре­продукторе объявил «Ш», хотя это вполне могло быть что-то другое, но слышно было одно шуршание, шептание, шебуршание, так что вполне вероятно; двери открылись, ворвался щебет.

Кажется, что сюда ворвется еще кто-то, в этот сюжет, кто-то должен, но этого не происходит. Ничего, когда ждешь кого-то из прошлого, кого уже нет, ладно, это уже привычное. Другое дело, когда ждешь кого-то из будущего, кого еще никогда не видела и даже не представляешь, каким он должен быть. Разве что, встретив, спросишь: ты настоящий? Будешь трогать и никак не сумеешь поверить.

Обычно не так бывает. Обычно оно все-таки вспоминается, что где-то оно уже было. Когда из воды выходит, еще прохладный, и себя обнимает руками, гусиную кожу. Подаешь полотенце, дрожит, улыбается, тянется мокрыми руками.

Что это было? Даже сейчас приходится вспоминать. Что я сижу на скамейке, еду в вагоне, за окном леса. Ваши имена. Я их долго разучивала, чтобы было спокойнее. Я ведь и вас когда-то не знала.

Дальше должно стать легче. Если вспоминать понемногу, не торопясь.

И будущее припомнить. Как там было, когда я приеду?

Ясно как. Посадят тебя на стул, будут смотреть въедливо, начнут с опыта работы, а придут к тому, кто вы, о чем вы мечтаете, чего вы боитесь. Что вы сделали, каково ваше прошлое. Что вы любите. Будет отдавать в солнечное сплетение, отчитайтесь, пожалуйста, любите или нет. Любите ли вы все это и зачем вы приехали.

Потому что ехала, вот и приехала, тихо вздохнешь, как будто жизнь выдыхаешь. Так же всегда происходит: если куда-то едешь, обязательно приезжаешь.

— Совершенно нет, — отрежут. — Во-первых, вы могли ехать по кольцевой и вернуться туда, откуда приехали. Во-вторых, вам могло казаться, что вы ехали, а вы никуда не ехали, так, сидели себе перед огоньком на Ленкиной даче и гоняли свои фантазии о светлом безгорестном будущем.

Да что же это вы за черти, чего вы меня дурите, начнешь злиться, сидят тут в своих костюмах, лица бледные, вытянутые, спрашивают, как будто я им должна, а я, я человек, я имею право.

— На что имеете право? — поинтересуются.

Жить, на что же еще, жить вот так, чтобы не страдать, чтобы не бояться ни света, ни тьмы, чтобы лицом к лицу, разве это нужно доказывать.

— Так чего же вы боитесь? — вернутся к первоначальному вопросу.

И вечно у них никаких эмоций, одни вопросы, одно недоверие, такие казнили Мерсо, хотя он был таким же, как все, это шутка была, что он «Посторонний», один среди всех — ничего подобного, просто правда какая-то некрасивая, вот ее и припудривают.

Но как бы ты ни крутился, выходит, и сам себе не веришь, вот оно, право-то твое, лежит у тебя, представим, под ногами, ну, возьми его. Хотя почему лежит: если оно уже есть, значит, есть уже с тобой, это, допустим, твоя рука, твое сердце, твое лицо. За лицо всегда неудобно, кто его знает, что оно там сейчас показывает, пока ты сидишь о своем думаешь. Лицо как будто не совсем твое.

Тогда рука. В руку свою веришь?

Да.

Вот и право твое там же, почему так сложно в него поверить. А когда будут спрашивать? Соврешь, как обычно? Соврать не сможешь. Это другие разговоры.

— А что, если это кольцевая, и мы можем продолжить ехать и вернуться туда, где были? — спрашиваю вслух.

— Ну и что, все равно выйдешь на Я.

— А что я им скажу? Я не знаю, что им там говорить. Они сухие, странные, их не поймешь. Хотят правды. А правды я не знаю.

Все ты знаешь, говорят, только боишься, но и это пройдет.

Но это уже после, после этой истории, эта уже закончилась, но мы не могли уловить когда. То ли когда сели в электричку, то ли еще на даче, решив разойтись, когда догорит костер, то ли когда я, подъезжая к Я., встала, покачиваясь, достала свою одинокую сумку и, шурша, двинулась к выходу. Антон и Ленка начали уменьшаться, становились все меньше и меньше с каждым разом, когда я оборачивалась. Из окна снаружи они стали размытые, как на старой пленке, а потом исчезли, когда я окончательно отвернулась, пропали в свои собственные истории.

Потом на станции фонари наконец включили, и я поплелась к площади, уже опаздывала.

Потом издалека, сзади, раздался мучительный гудок.

А потом Ленка взяла и написала этот рассказ.