Об авторе | Юрий Евгеньевич Ряшенцев стал по итогам 2023 года лауреатом журнала «Знамя». Предыдущие публикации в «Знамени» — «Сапсан»,  «Генералиссимусы» (№ 6 и № 9 2025 года).

Юрий Ряшенцев

Адамыч и господь

1.

А до Пупков, где друг накрыл «поляну»,

осталось мне — сто метров вдоль реки,

объехать историческую яму,

свернуть на мост, и вот они, Пупки.

Я ухом не повёл, когда Адамыч

мне так представил гостя своего,

у нас в Пупках оставшегося на ночь:

— Евсей. Господь. Прошу любить его,

поскольку нам и Церковь так велела

и, позже, согласился с ней ЦК,

который перед этим так умело

освоил паству с помощью штыка. —

Я за сокурсником знавал такое:

кого-то расхвалить иль обозвать.

Его язык не оставлял в покое

ни нашу столь общительную мать,

ни нас самих. Я только глянул мельком

на человека с мелкой бородой,

сидящего безмолвно над тарелкой

с какой-то неопознанной едой.

Беседа наша двигалась неспешно,

не как моя «шестёрка», а пешком.

Кого-то вспоминали мы и нежно,

кого-то с издевательским смешком.

А гость при том не говорил ни слова.

Не напрягая зрение и слух,

на нас глядел не то чтобы сурово,

скорей без интереса, как на мух.

А мухи, над тарелками кружа ли

иль ползая по нашим потным лбам,

жужжали, будто август провожали

в укор окрестным липам и дубам.

Тем хоть бы хны, поскольку жить им долго:

десятилетья, может, и века.

А мухам остаётся ночь и только.

Что ж, эта ночь не так уж коротка…

Но вряд ли эта бронзовая стерва,

ползущая по локтю моему,

успеет оценить, что козырь — черва

перед исчезновением во тьму…

Да, кстати, мяч забыли мы в ту пору,

и преферанс был спорт любимый наш.

И я взял прикуп. И открылся взору

червонный упоительный марьяж.

Евсей же, раздражённый восхищеньем,

отображённым на моём лице,

а может, недовольный посещеньем

той мухи, знать не знавшей о конце:

своём, игры, иль августа, иль света,

вдруг зыркнул хищным глазом: муха — брык!..

Что врать, мне показалось странным это.

К такой вот смене поз я не привык.

Осеннюю в ней не приметил вялость,

когда на блюдце (прикуп был не мой!)

мушиному красавцу отдавалась,

жужжавшему над нею, как немой…

Не знаю… Лист кружил. Луна лучилась…

Я посмотрел на друга. Он — молчок…

А впрочем, ничего же не случилось.

Ну, так совпало: мухе вышел срок,

а у Евсея, может, катаракта.

конъюнктивит, да мало ль что в глазу.

Не будем мракобесничать. Вот так-то!

Сейчас две лишних карты я снесу,

и …вдруг при синем небе дождь — на сад наш,

на стол, на прикуп, дождь как из ведра!

Конечно, куш не крупный, но досадно:

по-моему, моя была игра.

Евсей спал на втором. А мы — на первом.

Мы подышать решили перед сном.

Минувшего дождя живые перлы

блестели, как тогда, на выпускном.

Тогда был май. Теперь был август. Даже

не август, а его последний час.

И ночь была не та, что в Эрмитаже,

а та, что в жизни: всё — в последний раз.

И вялый лист, как будто с перепою

кружил, не помня, где перёд, где тыл.

Ещё не слёток, брошенный совою

совёнок с клёна ближнего вопил.

Он был в таком отчаянье, что лето

ушло, что не вернётся утром мать…

И мой Адамыч, понимая это,

ворчал, но что же мог он предпринять?

Клён — за соседским агрессивным тыном.

Он пары слов с соседом не сказал.

Сосед с совой по правилам единым

жил: что ни ночь — куда-то исчезал.

Мой друг лишь кинул павший сук в котяру,

Маркиз жил без сомнений и стыда,

зато с мечтой отведать с пылу-жару

живое содержимое гнезда.

Друг промахнулся. А ведь он, я помню,

был мастер спорта и по городкам.

— Мазила! — я сказал ему для понту. —

Вне лидеров по брошенным сучкам!.. —

Потом про муху вспомнил: — Вот умора!

Смешное совпадение… — А он:

— Не торопись. Не то увидишь скоро,

чего тебе ни явь, ни даже сон

до этой встречи и не предлагали… —

Он без улыбки всё это сказал…

А звёзды в небе, как Евсей, моргали.

Сентябрь всё тяжелее нависал.

И было стыдно, что такую дань я

вновь болтовнёй досужей заплатил.

И тёмное молчало мирозданье

под пристальным мерцанием светил.

2.

И было утро. Жёлтый лист светился

сквозь пожилые кроны сентября.

И полдень был, когда я убедился,

что мой Адамыч слов не тратит зря.

В тот месяц все ТиВи и все газеты

смешали клику Бомбеля с говном.

Все наши либералы, наши зеты

сошлись с поддержкой Запада в одном:

шах Бомбель — людоед, вампир, зверюга,

вор и палач народа своего,

враг севера и расхититель юга,

нет никому покоя от него.

В единстве Капитолий, Кремль и НАТО.

Нет времени ни есть, ни пить, ни спать.

Унять его, унять, унять бы надо!

Но как, но как, но как его унять?

Мы завтракали поздно. Рот сводило

от этих невесёлых новостей.

Адамыч теребил усы уныло.

Я пиво молча пил. Ну а Евсей…

Евсей всё гладил от ночного страха

ещё не отошедшего кота.

Послушав о деяньях «слуг Аллаха»,

он и не огорчился ни черта,

а лишь спросил: — Вас это огорчило?

Как будто нас обрадовать могло,

что тёмная неведомая сила

без продыху творит на свете зло.

По нашему молчанью всё он понял.

А дальше… чтоб я сгнил, кретин, болван!

Он старый свой айпад со стула поднял,

Шепнул ему, прищурясь на экран.

И на экране что-то заметалось,

взлетел куда-то диктор, свет погас…

Нельзя сказать, что это продолжалось

минут пятнадцать, но уж и не час.

Экран внезапно стал предельно чётким,

и юный и пленительный араб,

дарящий новый звук древнейшим чёткам,

предельно весел, вдохновенно слаб,

сказал: — Салам алейкюм, дорогие,

известного вам шаха больше нет.

Он был плохим. Теперь придут другие

и, может быть, порадуют наш свет… —

Мы — в шоке… А Евсей гулял по саду.

Он был невозмутим, устал и тих.

— Старик, ты веришь этому айпаду?

А надо бы проверить на своих… —

Адамыч отвечал с насмешкой скверной,

как циник-врач наивному врачу:

— На воду дуешь? Ишь, Фома неверный…

Что ж, вправе. Хочешь радио включу? —

Включил ТиВи. И так всё ясно было.

И каждый диктор был правдив и мил.

Пред нами на экранах проходило

согласье, охватившее весь мир.

И тот, кто эту радость обеспечил,

шёл к нам из-за пупковского моста,

где он гулял, чтоб с нами пить весь вечер,

шёл к нам. И нёс под мышкою кота.

3.

Как осень началась! Я и в июле

Таких не вспомню искренних небес.

Адамыч на кривом скрипучем стуле

упрятался от солнца под навес,

из веток им сооружённый в мае,

когда мы знали: солнце — навсегда,

ведь, помня возраст свой, мы понимали:

надеяться на большее — туфта.

А у соседа за крутым забором,

совёнок всё вопил, ведь блудня-мать,

представ в вечерней мгле пред нашим взором,

поцеловала крошку и — опять!

Полны событий были наши бденья:

то перепады в бренной жизни мух

и совпаденье их, то сов паденье

во мненье нашем — всё смущало дух.

Но это всё — пониженная планка!

Что говорить об всякой ерунде,

когда проблема мирового ранга

предстала в очевидной простоте.

И я был нынче весел и спокоен.

Лежал, дышал теплом и млел, и млел,

как будто я и был тот самый воин,

который злого шаха одолел

и заслужил всемирное почтенье…

Вот старый идиот! Но солнце жгло.

И на карачках перебрался в тень я,

И там вздохнул легко и тяжело.

Весёлые оранжевые листья

чуть колыхались в волнах синевы.

Кошачья ли повадка, то ли лисья

сквозила в поздней прелести листвы.

Маркиз, напоминая человека,

который раньше, может, был котом.

лежал, из-под прищуренного века

следя за приглянувшимся гнездом.

Адамыч встал, дошёл до ветхой клуни,

пошёл назад, потом вернулся вспять.

Я, потрясённый тем, что накануне

случилось, — я не мог его понять.

Мне показалось, что с творцом победы

был он и сух, и непонятно строг.

Как странно: что бы ни плели газеты,

то, что свершилось, мог свершить лишь Бог!

И стало быть… И тут я умолкаю.

Я честно дожил до преклонных лет

и алчу правды… Я её… алкаю.

Но, кажется, такого слова нет.

А те, что есть… произносить их стрёмно…

Да и какие у меня права?

Молчать — невмочь, а говорить — нескромно.

Когда есть Слово, что они, слова.

Евсей… какой Евсей. Он — Бог. Он мимо

идёт. Его дорога — в туалет.

— Пути Господни неисповедимы, —

Адамыч говорит ему вослед.

4.

Похоже, летний отпуск у Евсея

легко и плавно подошёл к концу.

Зарядки ежедневная затея

пошла на пользу нашему жильцу.

Не знаю, где он эту подготовку,

в каком спортклубе получал досель:

Адамыча родную двухпудовку

швырял, ловил, как детскую гантель.

И вот он вышел к нам, цедящим пиво,

с роскошной сумкой «Nike» через плечо

и стал прощаться. Выглядел красиво.

Прощался же не больно горячо.

И вдруг он сумку снял, поставил в ноги,

прокашлялся, и голос был суров:

— Вы тут, я слышу, спорили о Боге.

Рискну и я сказать вам пару слов.

Быть Богом — просто. Надо только точно

знать, что за мир ты строишь вкруг себя,

тогда ты понял: можно хоть заочно

им управлять, за нити теребя.

Ведь каждый сущий, пахарь он иль воин,

ни жертвой не рождён, ни палачом.

И если он чего-нибудь достоин,

пусть существует. Бог-то тут при чём?

Но вы, Адамыч, тот, кто миру, прессе

мог явлен быть как факт большой судьбы,

как явлены Пеле, Стрельцов и Месси,

вы, сущий Бог для свищущей толпы,

кем стали вы? В своём быту убогом

вы шли как средний форвард: по прямой.

Могли кумиром стать, а значит — Богом.

А стали? Кем вы стали, милый мой?

Всё дело в том, что веры, веры мало —

не в Господа, в себя… — Он замолчал.

Оранжевое солнце тихо, вяло

плыло на свой неведомый причал.

Совёнок к материнскому отлёту

с лихвой затеял свой ночной бедлам.

Кот ухом шевельнул, прервал дремоту

и удалился по своим делам.

Евсей продолжил: — Помню, на Востоке,

на Ближнем, — уточнил, — был страшный день.

Пылало всё. Похоже, вышли сроки

для мировых столиц и деревень.

И те из наших, кто умел хоть что-то

(конечно, в высшем смысле!) все тогда

отчаялись, и нужная работа

вдруг развалилась намертво. Беда!

Тогда явился я к Илону Маску,

остановив его на полпути… —

— На полпути — куда? Небось, к Дамаску, —

съязвил Адамыч…

—Да! Он не ахти

тогда и в Бога веровал — лишь соску

младенческую, так сказать, сосал.

И я тогда ему, как недоноску,

перед Дамаском нынешним сказал,

когда в трактире на ночной дороге

вдвоём проговорили мы всю ночь:

— Не верь в меня. Поверь в себя. — В итоге

он смог своё неверье превозмочь.

И Богом стал, пока другие сдулись.

А Цукерберг? А Дуров? Огнь — из глаз!..

— Так, стало быть, евреи лоханулись

с единобожьем? Вон ведь сколько вас!.. —

Евсей озлел: — Оставьте ваши хохмы!

Вам пива б выпить да поспать в раю.

Да не вложи в свой каждый выдох-вдох мы

всю прану, правду дерзкую свою —

да кто б вы были! Жизнь свою итожа,

ты, коий мог быть славен в двух веках,

на кресле вон того гнилого доджа

доедешь до некрополя в Пупках!.. —

Он в праведном настойчивом запале,

не понял сам, как перешёл на ты…

— Ты ездил бы не то что на «импале» —

на «ламборгини» дивной красоты!

И, от обиды растеряв весь юмор,

призвав весь скепсис к марке дорогой,

Адамыч брякнул то, чего не думал:

— Я не бандит, чтоб ездить на такой… —

Тут оппонент, сглотнув начало мата,

демонстративно принял скучный вид:

— Ну да, ну да, машина виновата,

что за её рулём сидит бандит. —

Тут понял я, что друг его не слышит,

а напряжённо смотрит он туда,

где в чаще клёна, и всё выше, выше,

всё ближе для совёнка тень кота.

Наш гость заметил направленье взгляда.

Я глупо крикнул: — Брысь!.. — Позвал: — Кис-кис!

В одних глазах был вопль: — Маркиз, не надо! —

В других живой азарт: — Давай, Маркиз! —

Кот оказался на краю гнездовья

и подтянулся. И совёнок смолк.

Мечта свершилась, долгая, котовья.

Свершилась. Кот в себя поверил. Смог.

Луна была кривой, сентябрьской, наглой…

Теперь до лета ждать стрекоз и пчёл…

Адамыч вдруг сказал: — Пошёл ты на …! —

И гость наш поднял сумку и пошёл.

5.

Прошло неважно сколько лет. Немало.

В Пупках бывал я реже. Но бывал.

Адамыча то дома не бывало,

то я его в той фазе заставал,

когда поговорить с ним было трудно:

он судей крыл, болельщиков пинал

и долго, скрупулёзно, скучно, нудно

рассказывал про купленный финал.

Но вот случилось. Мы с ним на веранде

сидим. И я неспешно говорю:

— Послушай-ка, давай-ка, бога ради,

к забытому вернёмся сентябрю.

Евсея помнишь? Ты его как Бога

представил мне. Забыл, небось? А вдруг!.. —

Адамыч помолчал и тихо, строго:

— Какой он Бог? Так… Сраный демиург… —

Я выпучил глаза. Не потому что

в обсценной речи видел криминал,

а просто удивился: да неужто

он слово «демиург» и раньше знал.

Я, например, не так давно — недавно

знакомство свёл с ним. Надо вам сказать,

я неуч был. Адамыч и подавно.

Мы дети атеизма, что с нас взять.

И вот сейчас я, преуспев во многом,

но в сфере инфернального — дебил,

я разницы существенной меж Богом

и демиургом, нет, не находил.

И тут Адамыч, свойство неземное

(его за ним не знал я) проявив,

развил ещё не высказанный мною,

но верно им угаданный мотив:

— Не трогаем дела Отца и Сына.

Но кто он, демиург? Скажу одно:

в его крови почти Господня сила —

эмпатии Господней не дано. —

Опять словечко новое для друга.

Похоже на симпатию, но нет,

не одного лексического круга

слова: из разных сфер, из разных лет.

Он рюмку выпил. Я полчашки чаю.

— Он к бедам равнодушен. Скажешь, вру? —

— Но с Бомбелем-то помнишь? — отвечаю. —

— Мне подвиги его не по нутру.

Ему что Лазаря поднять из гроба,

что в гроб загнать тирана — всё одно.

Он мне тогда мотив такого рода

привёл, что до сих пор в глазах темно.

Откуда взял-то: от кремлёвских башен,

от стен Медины? Чёртов пустобрех!

Вообрази: «Ну, чем он так уж страшен,

удел, который посещает всех?»

И эту фразу подтвердил чудную:

чем бомбелевский воин был хорош?

Да тем, что жизнь, свою или чужую,

ценя Эдем, не ставил он ни в грош.

Вот мы, мол, потому с ним и возились,

и потому нам так страшна война,

что слишком с жизнью собственной носились,

а коль всерьёз — какая ей цена? —

Он выпил рюмку. Я глотнул из чашки.

Да нет, он пьяным точно не был, но

мне показалось, что его сетчатке,

кто рядом: я, Евсей ли — всё равно.

Сидел со мной, а говорил Евсею,

не говорил, а прям-таки стонал,

со всею яростью, со страстью всею

он, словно мяч, соперника пинал.

Я подустал. И слушал я вполуха.

И тон его стал раздражать меня.

Ведь мы — о важном. Ну а он? Ну, муха.

Ну, птенчик. Всё какая-то фигня.

И я тут вставил слово, уповая

на то, что он ещё не сильно пьян,

что муха, мелочь… — Да она — живая!

Живая, слышишь?! Муху не болван

придумал — по Евсейкиной ли воле

ей жить теперь и как ей жить, скажи!

Он — кто?! Он секретарь обкома, что ли,

чтоб в личную её вторгаться жизнь?

Она — живая! — и слеза вдруг катит

из глаз. — О птенчике не говорю, —

пробормотал… Я понял: другу хватит…

А день в свекольник выкрасил зарю.

Адамыч был печальным, но речистым.

Мне основоположник бы помог.

Но тут я вспомнил, что под гуманистом

друг понимал безбожника. И смолк.

По-своему он был, пожалуй, прав.

Смеясь над раем, Ноем, древом, змеем,

приоритеты Господа поправ,

рёк смертный: — Я!.. И вот что мы имеем. —

Он выпил рюмку. Я полчашки чаю.

Гляжу, а рюмка снова — по края.

И вдруг чуть слышно: — Я по нём скучаю.

Он всё же мог, чего ни ты, ни я

не можем… Я с ним вёл такие речи!

Уж с ним я отпускал все тормоза.

Я мог ему сказать при личной встрече,

что Богу не скажу глаза в глаза… —

Наш самовар терял скупые блики.

А был бы май — был час для соловья…

Я знал: Адамыч — путаник великий,

при том, что он терпеть не мог вранья…

6.

Как осенью погоду кто похвалит

за бабье лето — тут, пожалте, дождь…

Проехал яму. Еду. Вдруг сигналит

почти меня догнавший древний додж.

— Слышь, если в вашем мире оголтелом

столкнёшься с ним на деловой тропе,

смотри ему не брякни между делом:

Адамыч, мол, скучает по тебе… —

— Ну, ты даёшь! Во мне ты не уверен?

И наконец — мобильник для чего? —

— Да вдруг сболтнёшь. Мобила же потерян.

Так хорошо живётся без него. —

Адамыч развернулся как на ралли

и покатился в сторону Пупков.

Последний дождь пришёл в родные дали.

Испортил всё, что мог, и был таков.

Я еле полз, не повышая скорость,

не разрешал мотору полный ход.

Я ехал плохо. Ехал, беспокоясь,

что друг в развёрстой яме пропадёт.

                                                    Декабрь 2024 г.