|
Об авторе | Юрий Петкевич — художник, писатель. Постоянный автор «Знамени». Предыдущая публикация — рассказ «Успокоение от любви» (№ 5 за 2025 год).
Юрий Петкевич
Лебеди
рассказ
За ночь навалило снега, а когда поднялось солнце — с крыш полилось, затем надвинулась черная туча — и еще сильнее, ручьями, потекло. На дороге машины разъездили снег. По ямам на асфальте дребезжит на велосипеде женщина. Я сразу узнал, на чьем она велосипеде. Вспомнил, как дядя Коля Каваляев, выхватив у меня вчера деньги за койку на полгода вперед, сел на этот велосипед и уехал по снегу. И вот теперь она на его велосипеде. Одной рукой за руль, а другой перекрестилась, проезжая мимо церкви. На руле в железной сетке два десятка яиц. Скоро Пасха, но весной еще не пахнет.
В сквере перед вокзалом обнажился собравшийся за зиму мусор — тут же за канавой базар. И, вот, на базаре, где после обеда ни души, — только ворота распахнуты, — я скорей из одних ворот в другие — боялся, — за мной закроют ворота, а пока добегу через весь базар до других — и эти закроют — я окажусь за железным забором, а наверху острые пики, — и, вот, когда я так бежал, — чпок! — под ногами — чпок, чпок! За забором построили высотку, и кто-то в меня яйцами с балкона. Чпок! — совсем рядом, а я в ворота, и на улицу к вокзалу. Радуюсь неизвестно чему, а в душе, как в гулком пустом и грязном подземном переходе посреди ночи, когда только голуби по нему пролетают…
У магазина оставили собаку с коляской. Я заскочил в магазин и купил булочку, а когда вышел, — заплакал в коляске ребенок. Собака ко мне, не сводит глаз: покачай! — и я одной рукой качал коляску, а в другой булочка. От растаявшего снега над городом мгла — у Мамы-Родины на привокзальной площади одни ноги на пьедестале. Ребенок в коляске успокоился, и я, когда съел булочку, обратно в магазин за другой и осмелился купить курицу. Береги себя! — вырвалось у продавщицы. От ее слов не по себе, но, когда вышел из магазина, — пробилось сквозь мглу солнце, и я от него спрятался в подземном переходе. Там с коробочкой в руке пела Капочка в черном платке. А я истратил последние деньги, нет ни копейки, чтобы в коробочку бросить, — как бы ширше шагнуть, — да голуби под ногами. Я шагал и посвистывал, не задумываясь, на что жить дальше, и вдруг сдался, когда Капочка распахнула пальтишко, чтобы показать свой большой живот. Вдруг у нее пропал голос, но прежде она как-то странно посмотрела на меня, и, когда она так на меня посмотрела, я испугался не ее живота, а себя испугался, осознав, что сначала я на нее — так, а уже потом она на меня… Едва доволокся до выхода из перехода, а надо еще вверх по ступенькам, но, когда Капочка снова запела, я, оглянувшись, споткнулся и чуть не упал, поднимаюсь дальше, — с каждой ступенькой больше воздуха, — тут она, звеня коробочкой, догоняет меня.
— Куда ты?
В эту минуту открылось, что когда-то я уже так неприкаянно бродил по городу, не зная, куда себя деть, и сейчас вспомнил этот день, как самый лучший в жизни, хотя тогда я так не думал. Вдруг стало очень страшно, снега захотелось нестерпимо, и вот он снова посыпался! Тут мои часы во мне, как песочные, перевертывает чья-то рука, и я от этого необыкновенного ощущения другими глазами посмотрел на все вокруг и на Капочку в черном платке.
— Почему ты не в больнице?
— Меня отпустили на похороны, но я уже назад.
— А кто умер?
— А ты не догадываешься? — Поскользнувшись, Капочка взмахнула руками, — из рукавов разлетелись варежки, как у детей, на веревочках. В одной варежке копейки из коробочки — и они посыпались в снег, но Капочка не стала их подбирать. — Помнишь, как я стучала к тебе в стену?
— В какую стену? — не понял я. — Так кто все-таки умер? — И тут я догадался. — А что тебе перед больницей почудилось?
— Может, лучше не надо об этом!
— Ну, почему же? — не выдержал я, когда голубем мысль, что лучше не надо, но я выпытать хотел для рассказа.
— Помнишь, как мы жили в общежитии стройтреста?
— Я никогда не жил в общежитии стройтреста, — оборвал я, но Капочка продолжала:
— Мы жили в соседних комнатах, и я стучала в стену, когда к тебе приходила Иечка...
— Зачем ты стучала в стену? — не сразу я сообразил. — Ах, да! — спохватился.
— Не смотри так на меня, — сокрушилась Капочка. — Будто не знаешь, — усмехнулась, — что со мной? А вот что с тобой?
— Ах, да! — опомнился я. — Из многоэтажки возле базара кто-то пулял в меня яйцами. Если бы в голову попал — убил бы… Хорошо, что кофта с капюшоном! Натянул его на голову, и, когда бежал, под ногами только: чпок, чпок… И, если бы в голову: чпок! — никакой капюшон не помог, убило бы и все, а я даже головы не поднял — как бежал, так и дальше побежал…
— А чего ты бежал?
— Что? — переспросил я, не успевая за улыбкой у Капочки в ответ на мою. — Ах, да! Я бежал еще до того, как в меня стали пулять яйцами!
— От кого ты убегал?
— Ни от кого я не убегал, — возразил я. — С чего это ты, Капочка, решила?
— Просто очень странно, что ты бежал по базару. И поэтому в тебя стали бросать яйцами. Если бы ты не бежал, никто бы в тебя не вздумал бросать яйца.
— Я не бежал, — сказал я.
— Ты сказал: бежал.
— Я не бежал, — повторил я. — Я просто очень замерз в одной кофте и очень спешил домой, чтобы согреться… Куда ты?
— За чемоданом, — нехотя она ответила. — Оставила в подземном переходе… Как бы не украли, — пролепетала. — А ты куда?
По громкоговорителю на станции объявили о прибытии скорого поезда, однако на первый путь подкатил дизель из трех вагонов. В последнем выбиты через одно окна. Из него последним вылез папа. Через распахнутые ворота народ с дизеля повалил на остановку автобуса. Начало смеркаться, зажглись окна в домах и на столбах фонари. В их сиянии замельтешил сильнее снег. Во вдруг наступившей тишине отчетливо послышалось, как скорый поезд загрохотал на мосту через реку. Ударили в ноги Мамы-Родины прожектора, можно разглядеть каждую снежинку на снегу и сосчитать. Я опустил глаза, а папа, как всегда в одном пиджачке, да и тот нараспашку, подойдя, обнял и поцеловал меня, а я оглянулся и подхватил у Капочки чемодан.
— Что в нем?
— Ничего, — ответила Капочка. — Но он и пустой очень тяжелый!
Я осознал, что он полный милостыни, и, когда перебрасывал чемодан с одной руки на другую, почувствовал, как каждая копеечка в нем отозвалась на грохот поезда на мосту. Наконец подъехал автобус, и Капочка на остановку. И я спохватываюсь, — вот так всегда, — задумаешься, а потом надо, как сумасшедшему, бежать, да еще с чемоданом, вдобавок шнурки на ботинках развязались, когда вдруг: чпок под ногами, чпок! — опять кто-то яйцами с балкона. Чпок! — совсем рядом, а на остановке толпа с дизеля, и я туда. Едва меня внесли в автобус, как папа вслед: куда ты, радость ты моя! А потом: если ляжешь на ее сердце, то на том свете тебя будут жарить на чугунной сковороде… — а я: что?! — тут дверки в автобусе захлопнулись перед папой. Шофер рванул, а у меня шнурки на ботинках матляются, кто-то наступил на них — и я упал бы, если было бы куда упасть.
Автобус загудел от разговоров, и, когда все радовались, рассказывая о своем горе, нельзя было уклониться от этой всеобщей радости. Я ехал и радовался, пока не заметил за окном не ту решетку на заборе, да и забор не тот, за ним не те рельсы, и обнаружил, что не туда еду… Надо попросить шофера, чтобы остановил автобус, тут меня окликнула Капочка. Я стал пробираться к ней, а пол в автобусе, пока я смотрел в окно, завалили как на Троицу в церкви травой. Откуда трава, когда за окном еще снег? И я по этой траве, а ноги, как грабли. Шофер везет, как дрова, — опять резко затормозил, дверки в автобусе распахнулись. Я схватил за руку Капочку, а в другой чемодан, — потащил ее к выходу, и, когда прыгал из автобуса в лужу, — чемодан раскрылся — из него посыпались кирпичи. Капочка прыгнула за мной и расплакалась; я понимаю — дело не в копеечной милостыни, которую украли в подземном переходе, пока мы наверху разговаривали, а в том, что на эти вымоленные копейки она покупала цветы для Иечки.
С крыши сосульки изогнулись на ветру. Только я на крыльцо, бросился под ноги котенок, терся о ноги, пока я впотьмах искал в сенях дверь. Я впустил котенка на кухню и зажег свет, а из каморки: это ты, Коля?
— Нет, это я, — шагнул я в каморку. — Это я вчера купил у дяди Коли койку на полгода.
Лежа на кровати, баба Маня включила настольную лампу и посмотрела на меня.
— Не помню.
— Неужели не помните? — удивился я. — Я же вчера, бабушка, всю жизнь свою вам пересказал…
— Не помню, — простонала она. — А что за шлюха с тобой?
— Это Капочка!
— А котенок откуда?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Разве это не ваш?
— Не наш, — пробормотала баба Маня, — это приблудился какой-то. Гони его!
Я стал его выгонять, а котенок — на кровать, и, когда он лег старушке на сердце, она не стала его прогонять. В доме не протоплено, я — за дровами, положил их в печку и поджег. Баба Маня поднялась с кровати и, когда я вытащил из пакета курицу, поцеловала мне руку. Тут я выглянул в окно и выскочил на улицу. Из трубы соседнего дома гудело страшное во тьме пламя. Калитка у соседей подперта колом из двора, а в заборе дырка, я в нее и забарабанил в окно. В другом окне, поближе к крыльцу, забрезжил за шторой свет, затем приоткрылась дверь, и в щелочку выглянул маленький мальчик. Я ему про то, что у них сажа в трубе загорелась, а он шепотом: а мы знаем…
Я повернул назад, рука в окне отдернула штору, и у меня сердце оборвалось. Я даже не увидел лица этой женщины, только огромный живот на подоконнике, и я, испугавшись ее живота, скорей через дырку на улицу. Искры из трубы, подхватываемые ветром, тут же гасли, но иногда такой выбрасывался огненный сноп, что они сыпались через дорогу на заборы. Снег заплюхал мокрыми лохмотьями, и в такую мерзкую погоду заборы не загорятся, лишь бы у соседей на чердаке все в порядке было с трубой, но не полезу же я к ним на чердак, если они сами не удосужились, впрочем, как эта несчастная с животом полезет на чердак, а мужа у нее, я догадался, нет! Я промок в одной кофте, бегом домой и к печке.
Баба Маня что-то шептала Капочке на ухо. А та, оглянувшись на меня, не выдержала: дурак! Чтобы не подслушивать, я хотел дверь за собой закрыть, но двери нет — только занавески. Я опять к печке и тут понял, почему Капочка на меня: дурак! Я догадался, что баба Маня вспомнила, как я открыл ей вчера сердце, и теперь она всю мою жизнь перешептывает на ухо Капочке. Уже в печке тлеют угольки, а старуха никак не закончит. Я закрыл глаза и зажал пальцами уши, и, когда Капочка дотронулась до моего плеча, словно желая разбудить, вздрогнул.
— Извини, что съела с бабушкой твою курицу, — пробормотала Капочка. — Очень есть хочется, — стала оправдываться. — Тебе осталось одно крылышко!
Я осознал, что меня обманули и произошло что-то непоправимое, но вида не подал, — поблагодарив, взял из рук Капочки крылышко, не зная, расплакаться, как ребенку, или засмеяться.
Я закрыл дверку в печке, задвинул комину и стал стелить постель.
— Давай, к стенке, а я с краю, — шепнула Капочка. — Помоги развязать!
Она сбросила больничный халат, а под ним подушечка. Мне стало страшно лечь рядом с Капочкой. Я развязал тесемки, которыми привязана была к ее животу подушечка, и мы легли, но, когда скатились вдвоем в яму в матрасе, я понял, что так не уснуть!
Я обнял Капочку, и, когда я ее обнял, между нами что-то встрепенулось рыбкой.
— Что это? — испугался я.
— Сердце.
— Чье?
Загудела машина на дороге и фарами проехала по стене, по коврику над кроватью, и я зажмурился, когда на меня наехала. Сначала по лицу, а потом и по всему телу — под одеялом — будто его и не было — проскользнуло, огладило меня невероятных размеров крыло или — даже, может быть, одно перышко, и меня охватила беспричинная непонятная радость, когда радоваться, кажется, нечему.
— Так не заснем.
— Да, — согласилась Капочка. — Так не заснем! Но что же делать? Давай сбросимся в дурачка! — И достает из кармана халата карты. Пересчитала. — Не хватает половины колоды, а где другая? Может, ты взял?
— Не полезу же я к тебе в карман!
— А я к тебе запросто, — не растерялась. — Как бы уснуть, — возмечтала. — Нет, так не уснем! — И тут же придумала: — Давай писать рассказ!
Я поднялся, включил электрический свет, взял ручку и тетрадку.
— С чего начнем?
— Начнем с того, что он куда-то ходит от метро по Школьной улице… Куда же он ходит?
— Ну, куда он может ходить? — пожал я плечами. — Он там живет на Школьной улице, вернее, жил. — И я осторожно добавил: — Он часто встречал ее возле метро, однако не обращал на нее никакого внимания.
— Нет! — возразила Капочка. — Он всякий раз хотел с ней заговорить, только не знал о чем.
— И вот однажды, — продолжал я, удивляясь, как легко мы с полуслова понимаем друг друга, — еще издали он увидел ее, а она опустила глаза и перешла на другую сторону улицы.
— Пусть и он перейдет на другую сторону, — предложила Капочка. — Нет, — тут же отступила, — он так мог ее испугать — и теперь понятно, почему она при встрече опускает глаза…
— Как раз непонятно!
— Она опускает глаза, — объяснила Капочка, — потому что знает, что он все знает про нее. Не все, конечно, однако даже того, что он знал, достаточно было, чтобы… Об этом, умоляю, не надо писать, — простонала. — Вычеркни! Об этих вещах обычно умалчивают, когда все понятно без слов…
— Как раз совсем непонятно, — настаивал я. — Что с тобой?
— Не думала, что ты такой дурак! — изумилась Капочка, когда я опять не удержался: что с тобой? И она уже другим голосом: — Давай лучше спать…
— Конечно, — не мог я остановиться, — он знал, что она немножко больна. И, когда они все-таки познакомились, он взялся провожать ее домой. Тут выяснилось, что она боится спуститься в метро, и они стали ходить от одной станции к другой, однако не могли найти такую станцию, куда она не боялась бы спуститься по эскалатору.
— И он тогда купил билеты в кино, — продолжала Капочка. — Взяли в буфете чаю, сели за столик и разговорились.
— Уже прозвенел третий звонок на сеанс, — вмешался я, — ониостались одни в буфете, и, когда никто не мог подслушать, выяснилось, что у них есть общая знакомая, которая поет в театре оперетты… Впрочем, не то слово — знакомая, — испугался я своего изменившегося голоса, едва начал об Иечке. — Только обмолвились о ней, как на лицах у наших героев всплыло то, чего нельзя спрятать, и уже можно ничего не объяснять, да и не об этом рассказ…
— И вот тут, — осмелилась заявить Капочка, — он понял, что она его не сможет так полюбить, как свою подругу, загрустил, и совсем не был готов к тому, когда она вдруг робко спросила: — А ты знаешь, что Иечка умерла?
— Как умерла?
— Заболела, — улыбнулась Капочка, — а потом умерла. А перед смертью видела ангелов.
Эта ее улыбочка меня доконала, и я, не Капочку обманывая, а себя, тоже попытался улыбнуться, однако не смог, как она, улыбнуться.
— Про ангелов не верю, — промямлил я, а Капочка дальше:
— Но, если бы он женился на Иечке, она родила бы ребенка и не заболела, потому что…
— Ну, ясно — почему, — оборвал я.
Когда сердце надрывалось от не сходящей с лица Капочки улыбки, я осознал: весь город знает про ангелов, только я один не знаю, — тут она очень больно поцеловала меня пересохшими деревянными губами — а может, мои такие были? — и поэтому так больно!
— Ты была на похоронах? — спросил я. — А почему мне не сообщили? Что ты несешь? — протрезвел я. — Вчера я встретил Иечку — как тебя сегодня в подземном переходе. Я с вокзала, а она на вокзал, спешила на дизель и одно только успела сказать, что завтра поет в спектакле… — И я опять: — Что тебе почудилось перед больницей?
— Не будем об этом, — отмахнулась как ни в чем не бывало Капочка, — когда завтра в театр!
— Я больше не могу, — едва не закричал я, — смотреть один и тот же спектакль! Неужели нельзя вместо меня найти какую-нибудь девушку из деревни, которая никогда не была в театре, и попросить ее преподнести Иечке букет.
— Я однажды нашла такую деревенскую девушку, — пробормотала Капочка, — но она после спектакля растерялась и подарила букет другой актрисе.
Как я понимаю эту девушку, потому что все актрисы в этой оперетте при смене декораций переодеваются в разные наряды, и я сам, когда дарил Иечке цветы, едва мог ее узнать. И как Капочке не простонать теперь, когда за свою милостыню, собранную из копеечек, она покупала самый роскошный букет в одном из самых дорогих магазинов, затем всякий раз упрашивала меня пойти с ней в театр и подарить подруге цветы. Тут меня пробрало насквозь, когда у Капочки дрогнул голос, и весь ее хрупкий облик пронзила чистота первого снега. И она бросилась ко мне с поцелуем. Мы закатились в яму в матрасе, и я лег на сердце Капочки, а она, ощупывая меня, как слепая, прошептала:
— Нет! Ты не похож на себя… — И вдруг опомнилась: — Что ты делаешь??? Я не звала ее.
— Кого — ее? — не понял я.
— А ты не догадываешься? — удивилась Капочка, и я поспешил ее заверить: догадываюсь, — и она тогда продолжала, нет, она сначала повторила: — Я не звала ее, — а потом испугалась: — Может, не надо?! Когда я застучала в стенку тебе, тут она открыла дверь в мою комнату… Может, все-таки не надо? — поцеловала меня. — И, когда я ей открыла, — продолжала, — протягивает мне блюдо. А может, не надо?! — взмолилась, но я не отступал, и Капочка вздохнула: — А на нем голова! Ну, понятно, чья голова! Я вот так ее взяла, — и она обхватила меня за шею…
— Не надо! — и я взмолился, но Капочка уже не могла остановиться.
— Подняла над собой! — Улыбается — в темноте не видно, но я почувствовал, сейчас задушит, а пальцы ледяные… — Нет! У тебя не такая голова, — долго ощупывала ее, изучала, а я не дышал, наконец она дальше: — Когда я ту голову подняла над собой — на меня полилась кровь, как из-под душа! И я почувствовала блаженство, о котором здесь рассказать нельзя, только на небе…
И вот я еду на машине, хотя у меня нет ее; впрочем, и ездить я не умею. Наконец пахнет весной, а на небе луна. За машиной лунным облаком пыль, затем, когда въехал в деревню, запахло хлебом. Кто-то под этой невыносимо сияющей луной не смог уснуть, поднялся и испек ночью хлеб в печи. Молодая женщина выкатила детскую коляску. Ветер треплет белье на веревках от одной цветущей яблони до другой и гонит с дороги тучу пыли, но женщина выходит из хаты еще с одним тазом и, ослепленная луной, на ощупь вешает белье на веревки под другими яблонями. Муж ее взял косу и вышел на луг косить цветы. Одна совсем маленькая девочка гуляет одна, а больше в деревне нет никого, никто здесь больше не живет, и я выехал в поле. Навстречу грузовик, в кабине за рулем папа, хотя и он не умеет ездить, и закричал: не ради меня, а ради мамы!.. Я хочу остановить свою машину, но не знаю, как это сделать, выпрыгнул, а она поехала дальше. Окунувшись в облако пыли за грузовиком, я шагнул вслед ему. Я вспомнил о маме и пожелал ее увидеть — и вот она не рядом с папой в кабине, а в кузове с ребенком на руках, и это был я. А когда рванул ветер и зашелестела на березе у дороги листва, кто-то плеснул под ноги из ночного горшка, — я подпрыгнул и тут же проснулся. Я не удивился, что уснул за рулем, а машина едет сама, куда ведет дорога, вокруг которой березы и сосны во ржи, и не успела бы машина за поворотом, как встретила бы погибельный неохватный ствол дерева; я был на волосок — тут мама закричала, что она всегда мне кричит во сне. Я вспомнил, что она умерла, и проснулся.
Сперва не мог понять, где я, но, когда увидел рядом Капочку, осознал, где я — и как сюда попал. Тут начал сон ускользать. Если сразу не записать, забуду. Перелез через Капочку и вот тут услышал, как стонет воздух над домом, и я выскочил на крыльцо. Уже рассвело, и глазам больно от выпавшего под утро снега. Пролетевшие лебеди уже далеко, над лесом, и я умылся чистым и рассыпающимся, как пух, снегом. Затем назад, взял лист бумаги и скорее записывать, пока «ветер в голове», и так улетел, что не услышал, как Капочка поднялась.
— Что ты пишешь? — задышала она в затылок.
— А ты что подглядываешь? — встрепенулся я, но она успела прочитать и засмеялась. — Будешь смеяться, — вспыхнул я, — когда придет мой папа!
— А что мне твой папа?! — Капочка задрала больничный халат и показала голую попу, а я глаза закрыл, чтобы не видеть ее голой попы. Она опустилась рядом на стул и, отвернувшись к окну, глядя на поникшие от снега ветки, вздохнула: — Когда же наступит весна? Что? — удивилась, когда я упал на колени, чтобы ее обнять, и уткнулся лицом в больничный ее халат. — Что ты хочешь сказать? — повторила, однако я молчал, и она тогда сказала: — Конечно, я могла вчера лечь с бабой Маней, но… Кстати, — вдруг перескочила, — очень было неприятно, когда ты утром, проснувшись, перелез через меня…
— Что поделать, если я у стены, а ты с краю?
— Надо было сказать.
— Я не хотел тебя будить.
— А я не спала…
В мертвой тишине слышно, как на вокзале дворники заскребли лопатами. Солнце пробилось сквозь тучи, и не дождь слепой, а снег повалил стеной, слепящей, от которой слезы из глаз. Можно ожидать радуги; тучи в одну минуту рассеялись, и синющая бездна неба из окна отразилась у Капочки в глазах, — тут я опять услышал лебедей.
— Куда ты? — испугалась Капочка.
Я снова на крыльцо, поскользнулся и упал в снег. Их уже нет, а я не могу опомниться. А вот еще летят. Каждый раз при взмахе огромных крыльев вспарывая воздух своими жесткими, будто стальными иглами на перьях, лебеди промелькнули один за другим, не успел я вскочить. Баба Маня раздергивает занавески в своем окне, а я, ужасаясь, что можно подумать обо мне после этой ночи, поднялся на крыльцо и чуть не столкнулся в сенях с Капочкой.
— Поможешь дотащить до вокзала чемодан? — пролепетала она, опаздывая на поезд, и я скорей с ее чемоданом за калитку.
Ни одна машина не проехала, ни один человек не прошел по улице, — снег по колено, и, хотя чувствуется, что он последний (от него пахнет весной), но он радует, как первый снег, и я, невольно оглядываясь вокруг, вспомнил про ту первоснежную чистоту, просквозившую на лице у Капочки, когда она рассказала про деревенскую девушку, впервые попавшую в театр оперетты. Мы добрели до перекрестка, где все еще горел при сияющем солнце фонарь на столбе, только повернули к вокзалу, как Капочка опомнилась: куда же это мы с чемоданом, когда вечером в театр…
|
