Об авторе | Михаил Дынкин родился в 1966 году в Ленинграде. По образованию — картограф. Первая публикация состоялась в журнале «Знамя» в № 9 за 2006 год, подборка стихов «Не гадай по руке»; далее — снова «Знамя», № 4 за 2008 год (подборка «В невидимой части спектра»), следом в «Знамени» прошли публикации стихов «ремонтировать ветер» (№ 12, 2011); «Картограф» (№ 8, 2013); «Легче воздуха» (№ 7, 2025). Публикации в журналах «Новый берег», «Зарубежные записки», «Интерпоэзия», «Волга», в других изданиях... Автор восьми поэтических книг.  Живет в Ашдоде (Израиль).

Михаил Дынкин

Город золотой

* * *

Говорил мне бледный Шершеневич:

— Посмотри в окно скорее, там

пьяный мальчик в дедовской шинели

рубит шашкой головы цветам.

Выйди, что ли, дать ему по шее.

— Извини, родимый, не могу.

Ты мне снишься, бедный Шершеневич,

как и этот мальчик на лугу.

В снах моих большой зелёный ящер,

покурив, заходит в Интернет;

делится с друзьями настоящим,

набирает: «Будущего нет».

В снах моих волхвы идут с дарами

прямо по загубленным цветам.

В снах моих Поплавский умирает,

и на снег ложится Мандельштам.

Может быть, в начале было слово,

но оно подводит нас к концу,

к ржавому трамваю Гумилёва,

к черепу, что так тебе к лицу.

Открывают сумки чародеи,

в сумках — параллельные миры,

чьи-то извращённые идеи,

лисьи норы, тёмные дворы.

Что тут скажешь? Странные подарки...

Ночь сурка сменяет день-сурок.

И какой-то полоумный сталкер

на ухо мне шепчет:

— Фраерок,

я взломал Морфея чёрный ящик,

вскрыл сновидцу голову ножом.

И теперь ты шершень или ящер,

заплутавший в космосе чужом.

Город золотой

Грузины пели где-то далеко

о том, что не наступит воскресенье.

Дыханье саблезубой Сулико

не оставляло шанса на спасенье.

Свет падал в снег. С газетной полосы

смотрела осень жёлтыми глазами.

Кровь с тротуаров слизывали псы,

а после выли, будто что-то знали.

Я задремал под мраморной плитой,

но злые люди подняли мне веки,

и я увидел город золотой,

его колонны, сны и фейерверки.

Свет падал в снег. Катились слёзы из

очей вола индиговой окраски.

Горящий лев перемахнул карниз

и с диким рёвом вылетел из сказки...

Я с кем-то пил, потом куда-то брёл,

бездомный вий в кошмаре непролазном.

А в зимнем небе всё точил орёл

клюв на меня напильником алмазным.

* * *

Мне снилась муха в янтаре,

она жужжала на мушином,

что исхудал я, постарел,

неинтересным стал мужчиной.

Неинтересным стал? Ну да.

Так я и раньше был не очень.

Потом мне снились города,

растущие из сердца ночи.

И кто-то плакал за стеной,

а за другой стеной смеялся.

И тополь, выбелен луной,

грядущей осени боялся.

Но осень всё-таки пришла,

смурная тётка в шапке лисьей.

И буроватая парша

покрыла никнущие листья.

Я спал и ветру подвывал,

дрожал от ярости и страха,

и предавал, и убивал

под фуги ливневого Баха.

(Так всадники без головы

штурмуют адские высоты.)

Хочу проснуться, но, увы,

не получается и всё тут.

Как будто ночь теперь — сурок,

бездушный увалень щекастый;

как будто я сорвал урок,

забыл название лекарства.

Но вот плешивый айболит

сливает кровь мою в пробирки,

и завуч мёртвый говорит:

«Придёшь с родителями, Дынкин!»

* * *

Напиши мне письмо на бумаге:

«Скоро встретимся, милый Иов!»

Расскажи мне, как волки в овраге

замышляют поход на Тамбов;

как кричит стимфалийская птица,

нагоняя то страх, то тоску.

Спой мне песню о том, как девица

револьвер приставляет к виску,

потому что жених её — Голем

(я не знаю, чья это вина),

потому что не жить ей за морем,

а за горем не хочет она.

Я услышу губительный выстрел,

загляну своей бездне в глаза.

Я люблю эти песни и письма.

Я пьянею от боли и зла.

Но, бывает, становится тесен

мир, и в запертой клетке его

я боюсь этих писем и песен

и глотаю дрянное вино.

Налакаться бы, но налакаться

не выходит, увы мне и ах.

Говорят, существует лекарство,

победившее злобу и страх.

На столе чёрный хлеб и консервы.

За окном замерзает река.

Древний ясень за дымкою серой

веткой срам прикрывает, пока

курит доктор в помятой карете,

на волшебные трюки горазд.

Уповаю на то, что приедет

и пилюлю заветную даст.

* * *

Снова ночью ко мне приходила жена.

Говорила, что мало на свете жила,

что устала медведок считать, муравьёв

и что так себе мужем я был для неё.

Я глаза отводил и смущённо молчал.

Извини, что не справился, что подкачал.

Я на кухне сидел, голова в облаке,

ноги в чёрной земле, сигарета в руке.

Как мне выразить это? Каким языком?

Обнялись мы и вышли с женой на балкон.

Закричала ворона, запахло грозой

и окурок, дымясь, полетел на газон.

Стало тихо. Катилась над морем луна.

«Что-то много ты куришь», — сказала жена.

Сердце замерло, сжалось в комок ледяной.

«Много, да», — я ответил, прощаясь с женой.

Постоял и пошёл побеждённым борцом

лечь в постель и в подушку зарыться лицом.

И покуда я шёл, убывала луна

и росла за спиной дождевая стена —

дождевая стена за спиной тишины,

отсекавшая мужа от мёртвой жены.

Крысиный царь

Я помню «до», не понимаю «после»,

всё повторяю: «Завтра будет поздно», —

да что там «поздно», завтра истекло.

Но наступает новое вчера, и

монарх крысиный топчется в чулане,

и светотень с букетиком стихов

протягивает ноги на пороге.

И кружатся незримые дороги,

и зримые от них не отстают.

И шар карминный катится над миром...

Ты одеяло сбрасываешь: «Милый,

поедем к морю, я опять в строю!»

Сорвёшь со стула платье с попугаем,

то самое... Вот тут и напугает,

любимая, тебя крысиный царь.

Прости, но только «здравствуй» напишу я,

он повернётся на источник шума,

и ты увидишь три его лица.

Щелкунчик

«Одна голова — хорошо, а три лучше», —

говорит мне крысиный царь, разрезая головку сыра.

И я отвечаю: «Да». Улыбаюсь, что твой Щелкунчик,

во весь деревянный рот. «Да, — говорю, — спасибо».

(Лишь бы только выбраться невредимым

из кольца грызунов с их пиками и мечами.)

«Ваше Величество, вы бы освободили

девочку с худенькими плечами,

волосами цвета метели, глазами серыми.

Это моя невеста, моя невеста».

«Веруешь ты, Щелкунчик, в крысиного Бога?» — «Верую!»

«Ну и дурак! Да будет тебе известно,

нет никаких богов, а человечья самка

нам не нужна, на своих-то глядеть не в силах.

На вот, лови орех и вали из замка!»

Глядь, а в моей ладони помёт крысиный.

Вздрагивал, пил таблетки, вздыхал, молился.

Бог как всегда не слушал, орехи щёлкал.

А по ночам всё снилась мне дева-крыса

шерсть её цвета вьюги, фата из шёлка.

* * *

Остаются кротовые норы дневных сновидений,

провалы казённых комнат,

огрызок яблока на потрескавшейся столешнице,

неверный свет в забранном решёткой окне.

Человек сидит в кресле, силится вспомнить, но что?

Тополиный пух летит старику в лицо,

мальчик чихает, мать ведёт его в зоопарк, смеётся.

Но в их городке не было зоопарка,

но мальчик рос в детском доме,

но старик не видел своих настоящих родителей

(и ненастоящих тоже не видел).

Остаются ложные воспоминания,

прозрачные стебли рук на подлокотниках кресла,

сиделка, похожая на Мойру,

Танатос, похожий на санитара.

Остаётся меланхолический бегемот

в тополином пуху,

пятнистая башня жирафа,

чёрно-белые мячики панд.