|
Об авторе | Михаил Натанович Айзенберг (23.06. 1948, Москва) — поэт, эссеист. Окончил Московский архитектурный институт, работал архитектором-реставратором. Автор 13 книг стихов и 6 книг эссе. Преподавал в Школе современного искусства при РГГУ, курировал поэтическую серию клуба «Проект О.Г.И.». Лауреат премии журнала «Знамя» за 2001 год, лауреат премии Андрея Белого (2003), Большой премии «Московский счет» (2017, 2018), премии «Anthologia» (2009). Постоянный автор «Знамени», прежде в «Знамени»: «Объясниться не получится» (№ 12, 2024).
Михаил Айзенберг
Я видел «Серую тетрадь»
* * *
Ночь за окном, зима.
Если и есть просвет,
то за чертой ума.
Умникам веры нет.
Бедного слова ради
где-то в точке разрыва
не человек, не рыба —
чёрточка водной глади.
Медленна старость.
Лишнего не беру.
Всё, что осталось,
крикну в озоновую дыру.
Выбор не всем обещан
с будущим заодно
новое ждать окно,
выросшее из трещин.
* * *
Это я приснился тебе водой,
и сегодня вода бурлива.
Это я приснился тебе бедой,
что не чает уже отлива.
Темнотой, но только совсем не той,
чтобы временным стать приютом.
Я сегодня приснился тебе водой,
что заплещется по каютам.
* * *
Так не была бы легка напасть,
если б не знали, куда упасть.
Если бы в просьбе неочевидной
так не отсвечивал челобитной,
так не припахивал мочевиной
пополняющийся запас.
И чтоб вот так не смотреть пока
на дверь, ожидающую пинка,
мантру слушая ненавистную:
поклонись выстрелу
поклянись приставу
Приходи каменщик
Замуруй двери
Укрепи стены
Затвори дом
Обойдут люди
Отойдут звери
Занесёт снегом
Закуёт льдом
* * *
Я видел «Серую тетрадь».
Слепящей ясности рассада,
оставленная умирать,
не доходя до адресата.
Но постепенно гасят свет,
и пробиваются из сумрака
разрывы лент, разрывы лет,
теней комическая судорога.
Какой-то веселящий газ
лабораторий на колёсах,
изобретённый про запас,
но выданный в слоновьих дозах.
Где явь, которая травой
росла, наверное, когда-то —
ещё до первой мировой.
Больной, который стал войной.
Теперь весь мир его палата.
* * *
А земля за нами лежит пластом,
как рубаха, вышитая крестом,
но ещё не забывшая, с чьей спины.
Мы к чужому поту приобщены,
как когда-то крымские куркули,
для своей зажиточной нищеты
отхватившие чей-то кусок земли.
Не понять фамилии в ордерах,
и стекло у памяти запотело.
Только что-то буковки на делах
пляшут то и дело.
* * *
И ныла, и колола
неясная вина,
что мельница молола
в отсутствии зерна.
В селениях окрестных
учителя в разъездах.
Ни правил, ни основ.
Мы новички, поймите,
и в нашем алфавите
откуда столько букв,
когда так мало слов?
Как сообщает армянское радио
Как сообщает армянское радио,
то, что упало, в пути не украдено,
только уже поднимать не тебе.
Так обними их, пока не уехали
в ненастоящее небытие,
в серый экран, зачернённый помехами.
Что не всегда сообщат в новостях,
передаётся по внутренней связи:
кто это так засиделся в гостях,
и не пора ли ему восвояси?
Речь о каких-то последних вещах,
что не выходят на первые полосы.
Кто утопающих схватит за волосы,
есть же у нас голова на плечах.
* * *
Если и праздники врозь,
не обижаются пусть.
Выйду на станции Лось
и никуда не вернусь.
Там начинается лес,
лесу не будет конца.
Между кулис и завес
не опознать беглеца.
И, приминая кирзу,
можно скитаться в лесу,
если кому удалось
выйти на станции Лось.
* * *
Только книги малым тиражом,
остальное выше этажом.
Только новый штраф и новый вирус,
больше ничего не появилось.
Остальное вслух не называя,
с прежним разойдётся образцом
сложная гримаса лицевая.
И куда теперь с таким лицом?
Сотни незаметных превращений
даром не проходят, и живи,
обнаружив жаберные щели
и наросты рыбьей чешуи.
* * *
Вы полагали, что непричастны,
что, мол, боже не приведи.
Бесы захватывают участки,
вы расчищаете им пути.
Бесы как первые колонисты
тысячелетний изводят лес,
вы поставляете им канистры
с фитилями наперевес.
Между назначенных на заклание,
криков их и молитв
думали, вас не захватит пламя,
даже не опалит.
Думали, к вам не дотянет провод
кто-то из взрывников
и среди прочих других не тронут
трусов и дураков.
* * *
Как будто шаришь по бумаге,
не зная азбуки слепых,
себя не чающие знаки
не отличимы от любых.
Но вдруг одно из тех словечек
тебя хватает за рукав.
В толпе непрошенный советчик
случайно оказался прав.
Не темнота в глубинной шахте,
а в прохудившемся ландшафте
мышиные, кротовьи норки.
Слова, по сути оговорки.
* * *
На развалах внутренней империи
день за днём, но будто бы спросонок
жили мы с ворами на доверии
возле гастронома № 40.
Что сказать о жизни, чья основа
отражалась в праздничном заказе?
Но в анкете о таком ни слова
и ни строчки ни в одном приказе.
Вспоминаешь мир книгообмена,
времена тринадцатой зарплаты.
В воздухе как будто запах тлена
тянется в больничные палаты.
* * *
И поняли мы в тот далёкий год,
ещё когда лечиться предлагали,
что ни один из нас не хоровод,
хотя и ходим по лесу кругами.
Но можно записаться в группу риска,
у них приём до первого числа,
чтоб никакая прежняя прописка
нам ничего нарушить не могла.
Чтоб никакая тонкая харизма
не подтвердилась, если и была.
* * *
За год какие, гляди,
ладные выросли.
И ведь опять посреди
серости, сырости.
Вижу, встают под копьё
целыми сотнями,
чтоб вместе с ними моё
сердце не отняли,
чтобы укрыться могли
в мелкой погрешности
к новым покровам земли
по принадлежности.
* * *
Может, и ничего плохого
там не записано на полях,
только подмоченного и сухого
в равных долях.
День пробегает
с полки на полку,
с ветки на ветку.
Время вдевает
нитку в иголку
и пришивает
новую метку.
Не разглядеть, если все на виду.
Может быть, в самом конце
вас не заметят пуля дум-дум,
муха це-це.
* * *
Слово, что ли, вспоминаю,
только вспомнить не могу,
что как бабочка ночная
так и вертится в мозгу.
И понять не удаётся,
там ответ или вопрос.
Что-то кружится и бьётся,
уходя за перенос.
Не кружащимся ответом,
хоть намёком на ответ
чтоб во тьме ночной поведал,
как идти сквозь море бед.
Но какого-то залога
не ищите ради бога,
не отыщется залог.
Вот сейчас, ещё немного...
Подскажите первый слог.
* * *
Птица тенькает,
вновь пересчитывает
мелкие деньги.
Чьи они? Чьи-то.
Может, твои,
только нету гарантии.
Звук отворяется
медленно-медленно.
Так улыбаются
ангел у Мемлинга
или кувшин у Моранди.
* * *
Густой травой заросший берег.
Осока, лопухи, репейник,
а дальше разобраться сложно:
ещё полынь — наверняка,
ещё купавники — возможно.
Воспитанные в лучших семьях
отряды бабочек кисейных
и перистые облака.
И общий гул, и общий зуд
среди кружения мельчайших
своё прошение несут
в уже полупрозрачных чащах.
И муравьёв в березняке
не кончен труд, а только начат.
И на каком-то языке
всё это что-нибудь да значит.
Пока надежда не потеряна
на будущие языки,
не рвётся тонкая материя
всему на свете вопреки.
| 
