Был то толмач, то пишущий поэт… Стихи. Геннадий Русаков
Функционирует при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации
№ 2, 2024

№ 1, 2024

№ 12, 2023
№ 11, 2023

№ 10, 2023

№ 9, 2023
№ 8, 2023

№ 7, 2023

№ 6, 2023
№ 5, 2023

№ 4, 2023

№ 3,2023

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Геннадий Александрович Русаков (15.08.1938) воспитывался в Суворов­ском военном училище, учился в Литинституте, окончил 1-й Московский пединститут иностранных языков. Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке, в Москве в Комитете за европейскую безопасность, в МИДе СССР, Секретариате ООН в Женеве. Автор десяти книг стихов. Премии: Аполлона Григорьева, «Венец», «Поэт» (2014), «Русская премия» (2016). Предыдущая публикация в «Знамени» — № 1, 2023. Живет в Москве и Нью-Йорке.



Геннадий Русаков

Был то толмач, то пишущий поэт…

 

1.  В стране нетерпимости и нетерпенья,

такой доброты, что заплачешь навзрыд,

опять начинается чтенье и пенье

ведических мантр, упрощающих быт:

то выборы грянут в разгар демократий,

то с неба какой-то металл упадёт...

В земле благодарных сестёр (или братий)

всегда впереди что-то важное ждёт.

Душа не умеет прожить без общенья.

Ей нужен хоть кто-то в знакомом окне

в стране нетерпимости и всепрощенья,

в моей навсегда непосильной стране,

где надо смотрeть то упорней, то шире,

где дни не приходят, но рушатся вдруг.

Где даже в давно повзрослевшей Кашире

ещё сохраняется детский испуг.

 

2.  Мы, право, некомфортная страна

(с такой погодой нам не до комфорта!)

Но тут пошли такие времена,

что хочется сказать: «Какого чёрта?»

Кому не лень, все лезут воевать —

сперва поштучно, а потом и скопом:

страна большая — хочется урвать!

(Потом и мы пройдёмся по Европам.)

...Мы выживем. Нас хают, бьют и жгут,

и распускют пакостные слухи.

А нас родные стены берегут,

мы до сих пор привычны к голодухе.

Мы перетерпим. Сдюжим. Переждём.

Лишь кто-то скажет: «Ишь, балуют ляхи!

Опять полезли — гнилью под дождём!»

И будем сдерживать себя в замахе.

 

3.  Родным играют Моцарта в раю —

там музыкантов как нигде на свете...

И он там пишет музыку свою,

а я играю у него в квартете...

...Да нет, я так — без умысла, шутя:

я — вот он, тут, и даже рядом с вами!

И тешусь, словно малое дитя,

своими неуёмными словами...

Я не освоил музыки азы.

Всю жизнь жалел, но не читаю ноты.

И каялся несчётные разы,

когда в стихах купировал длинноты:

мне музыка подсказывала их

и я ей благодарен в полной мере.

...Но постоять бы мне среди своих —

у них в райке, хоть у дверей в партере!

 

4.  Мне ничего уже не хочется, —

как полинявшей стрекозе:

не шебуршится, не стрекочется

отъегозившей егозе.

Все времена теперь с запросами,

а я не время, я при нём:

с его жуками, c медоносами

и c погрузневшим ячменём.

Мы все такие: с теми, с этими

и все кого-то в мире ждём:

вот эти дружат с междометьями,

а те — с отбулькавшим дождём.

Мы общий круг, одно плетение,

и нас, похоже, не разнять —

одно, последнее прочтение...

В нём ничего нельзя менять.

 

5.  Я из тех, у которых доход в кулаке,

кто считает его на ладони,

ошибаясь уже на втором пятаке

из-за спешки и страха погони.

Мне по-прежнему больно от детских обид,

над столетьем развеянных прахом.

(Только то, чего нет, почему-то свербит

и пугает как будто замахом.)

Я всю жизнь за собой своё детство тащу

и хожу за собою по следу.

Всё давно позабыл, никого не ищу,

никогда в Мелекесс не поеду.

Но пришло моё время судить и прощать…

Только нет у меня виноватых.

Как, Творец, мне себя от себя защищать

в двух столетьях моих вороватых?

 

6.  Я не умею крупно видеть мир:

меня интересуют в нём детали.

...Я помню время, круглое, как сыр.

И дырки, что на нём не зарастали.

А после — не года, а имена:

селёдочный, капустный, мочегонный.

Нас в том детдоме было до хрена,

мы втихаря курочили вагоны.

На хаву шло что попадёт на зуб:

мы жрали дрянь поспешными комками…

И мёрли от каких-то страшных круп,

и харкали дырявыми кишками.

Тот гневный мир был всё же нам под рост.

Теперь, с оглядки, я прошу: — О Боже!

Прости их всех, снесённых на погост

И нас, за что-то пощажённых — тоже.

 

7.  Я нынче знаю: суть не в теме.

Не важно — что, а важно — как.

Строка всегда должна быть в теле,

а слово стиснуто в кулак.

Я ненавижу дряблость строчки

и с детства рыхлых не люблю:

привычка шкета-одиночки...

(Хотя и рыхлым не грублю.)

Стихам присуще чувство меры,

они по-женски в нём точны.

И принимают все размеры,

и предрассудков лишены.

...Не что, а как. И прямо в душу.

Прочтёшь и вздрогнешь от строки.

(Я сам перед такою трушу...)

Всё остальное — пузырьки.

 

8.   В моём окне теперь одно и то же:

январь и сад, порушенный на треть,

Сухуша и орешник без одёжи,

рискующий от стужи помереть —

несчастный мир забвенья и разора:

овраг, набитый дрянью под обрез,

природа, одуревшая от ора,

утратившая к жизни интерес...

Я здесь любил, растил и дочь, и сына,

рыдал без слёз и хоронил родню,

знал всё село от тына и до тына

(но больше никого не схороню).

Кто может вспомнить, что случилось с нами?

Где прошлое в старушечьем платке?

Андреич в перепачканной панаме

и вскрики сухогрузов на Оке?

 

9.  Дует в трубочку ветер за домом —

тонко-тонко, пискляво, до слёз...

Притворюсь и пройду незнакомым

мимо здешних понурых берёз:

мне нельзя слушать детские дудки —

сразу хочется стать малышом,

на столбы залезать ради шутки

и по лужам плясать голышом...

Детство, видно, попрежнему рядом:

ходит с прутиком, ветки сечёт.

Или всё управляет парадом,

знает маршалов наперечёт:

всё зависит от даты рожденья,

от войны, от сиротской сумы.

От детдомовского поведенья.

От приводов. Болезней. Тюрьмы...

 

10. Сегодня сильный ветер на дворе:

заморосило — ветер снёс налево.

(Мы начинаем осень в сентябре...)

Поленницу закапало у хлева.

И пахнут отсыревшие дрова

блаженным духом дерева в разломе...

Вдохнёшь — и закружилась голова,

и сердце трепыхается в истоме.

...Мне часто помогают пустяки:

то куст в окне кидается за ветром,

то пароход прогукал от реки,

а до неё — полнеба с километром!

Ещё всё будет и произойдёт:

опять дожди невдалеке рязанят.

Меня давно на небе кто-то ждёт...

Пускай потерпит: я тут жизнью занят.

 

11. Любовь приходит и уходит,

как генетическая хворь,

распространённая в природе

и приставучая, как корь…

Мы ей хвораем, малолетки

(тут возраст просто от балды).

Эх, если были бы таблетки!

Сглотнул, чихнул, запил воды...

Нет, это тянется годами

мучений, радостей и проб!

Потом надоедаем даме,

она пакует гардероб.

А мы живём, хромые дети —

лишь существуем так и сяк,

за происшедшее в ответе.

Башкой стучимся о косяк.

 

12. Полдевятого я вышел.

Было тихо на земле.

Дождь постукивал по крыше.

Белка пряталась в дупле.

Всё, похоже, начиналось

(но за вычетом дупла):

жизнь прихрамывала малость,

потихоньку рядом шла.

Быть хотелось, тихо пелось,

незначительно ждалось:

лишь того, что не успелось

или не отозвалось.

Птицы прятались под крышей

и шептались о своём.

...Полдевятого я вышел.

Рядом с жизнью. Мы вдвоём.

 

13.   То приснится твой волос летучий,

то картавит счастливое «р»,

лупоглазые дождики с тучей

прилетают из ангельских сфер.

Всё становится в жизни на место —

как тогда, как в Горах, как с тобой:

дождик месит дорогу до теста,

по сараю стучит вразнобой.

...То, что было, останется с нами

и уже никуда не уйдёт.

Назовёт нас опять именами,

под какими нас прошлое ждёт.

Ничего не случится со мною:

всё случилось и произошло.

Дожитьё — это лишь остальное...

И уже не страшащее зло.

 

14.  Они идут, проходят мимо...

Мне десять лет, я глуп и мал.

Но, женской прелестью томимый,

в ней ничего не понимал:

они казались мне цветами —

ну, чем-то вроде орхидей,

росли букетами, кустами...

И даже лучше лошадей.

Ах, я был влюбчив в эту пору

и так боялся красоты,

их голых ног, их взглядов (взоров!),

своей позорной мелкоты...

Но, боже мой, всё это длится!

Уже я стар, молчит душа.

А женской прелестью томится,

последним воздухом дыша.

 

15.

                  Памяти Валентина Резника

 

Я поеду к Резнику в Чертаново,

заблужусь, сойду на полпути:

надо срочно жизнь придумать заново

или просто прежнюю найти!

...Повернул за угол — папа с мамою,

бабушка... Покойная семья.

Вот и встретил жизнь мою — ту самую,

и на полдороге дожитья.

Милые, ушедшие из времени!

Тени, не дождавшиеся встреч.

Я давно без вас — без рода-племени...

Лишь успел фамилию сберечь.

Резник, ты опять мелькнул на выходе!

Стой, нам есть о чём договорить!

...Поздно, Валя. Это зренья прихоти.

Зрение не принято корить.

 

16.  Высокий день кончается в полях.

Июль. Молчанье. Ангельское время.

Коров прогнали. Обезлюдел шлях.

И небеса раскрылись надо всеми.

Там снова засветились две звезды.

Рабочий ангел проспешил с работы.

И ночь дохнула запахом воды,

ему начислив две дневные квоты.

Теперь уснёт усталая трава.

Пруд ворохнётся, весь в подлунных блёстках.

И вырастут до неба дерева,

ещё вчера ходившие в подростках.

 

17.  Тень облака проходит по холму,

на цыпочках спускается по склону...

Когда-нибудь я жизнь свою пойму —

до этого пока её не трону.

Назавтра вновь дожди зашелестят.

Трава запахнет от садовой лужи,

соседка выпустит на пруд утят...

А за дождями выстроятся стужи.

Я долго привыкал к рутине лет:

менял привычки, забывал пристрастья.

Был то толмач, то пишущий поэт.

И научился выживать без счастья.

...Но облако проходит над холмом

и тень его спускается по склону.

Я не сумел промерять жизнь умом...

И жил её звучанием, по тону.

 

18.  Нас у Бога слишком много:

каждый просит о своём.

И стоит над головами

(и над нами, и над вами)

оглушительный объём.

Всем в нём хватит разместиться,

всем с погодой подфартит.

То ли ангел, то ли птица

по периметру летит...

А какие тут восходы,

а какие вечера!

На ветвях расселись годы,

виснет птичья детвора.

Мне бы тоже рядом с ними,

но, боюсь, не удержусь...

Я уж лучше со своими

сотвореньем погоржусь.

 

19.  Холодный март. Не до весны, ей-богу...

Река стоит, обшарпаны кусты.

Но галка клювом тронула дорогу,

и стали дни хозяйственно чисты.

Трудам души не писаны законы.

Она чего-то знает и без них.

Уже роятся тучи-терриконы

и почему-то снова не до книг.

Всему свой срок... Как я читал запоем,

как жизнь была понятна и проста!

Я до взросления ходил в ней строем

и слушал на поверках рапорта...

...Холодный март. Грачи ещё в отлёте.

Всё будет, но покуда не пришло.

Мне двадцать лет. Всё громче голос плоти.

И время снова сделалось мало.

 

20.  Я прочёл свою жизнь и прельстился её простотой:

всё в ней было понятно и всё разложилось по полкам.

Ну, а что не вместилось — уже в стороне, за чертой

и сегодня относится лишь к бытовым кривотолкам.

Хорошо то, что просто. И в этом своя красота.

От неё ощущение жизни и Божьего мира:

он тихонько встаёт на свои родовые места,

и по стилю они разновидность того же ампира.

Мир себя повторяет, и в этом секрет перемен:

что проверено временем, то выживает, в остатке.

Воды скоро сойдут, и появится что-то взамен:

что-то новое или же просто былого заплатки.

Мы живём. Выживаем. Цепляемся за высоту.

Лезем в гору, срываемся, лечимся от камнепада:

всё куда-то туда, за последнюю Божью черту,

хоть давно Он сказал нам, как детям:

«Довольно. Не надо».

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru