Если сможешь — стерпи... Стихи. Александр Закуренко
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2022

№ 10, 2022

№ 9, 2022
№ 8, 2022

№ 7, 2022

№ 6, 2022
№ 5, 2022

№ 4, 2022

№ 3, 2022
№ 2, 2022

№ 1, 2022

№ 12, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Александр Юрьевич Закуренко (20.06.1962, Львов) поступил на мехмат Киевского государственного университета, однако вынужден был расстаться с учёбой. Работал грузчиком, санитаром «Скорой помощи», медбратом, охранником, разнорабочим в заповеднике «Михайловское». В 1989–1990 годах был докторантом Колумбийского университета по специальности «Русская литература Серебряного века». С 1993 года преподает литературу в московских школах. Стихи, проза, научные работы печатались в России и за рубежом. Стихи «Дрожанье стрекозы» — в № 9, 2010, «Знамени».Живет в Москве.




Александр Закуренко

Если сможешь — стерпи...


* * *

Ох, как холодно стало в постылой ночи.

И не выправить мрак — хоть ворчи, хоть молчи.


И не спрятаться в долгой продрогшей степи.

Если хочешь — застынь, если сможешь — стерпи.


И огня не дождаться в дырявой печи.

Вместо дров задубевшие вдрызг калачи.


Лишь из дальнего леса, зиме вопреки,

Слышен голос во льду зажурчавшей реки.


                                                            02.01.2022



* * *

утром он никуда не может встать

он лежит как умерший бог

он расправляет в кровати стать

и подводит жизни итог


Напрягается всё, что способно жить:

И затылок, и лобная кость

И артерии синеподобная нить

И душа — заглянувший гость


Что там, в мире? — плачут, смеются, поют

Пожирают близких, пьют,

Если Ной был бы жив, то из кают

Он не вышел бы, строг, на ют.


Что внутри у него? — и потоп, и жил

Девять скользких кругов вниз.

Тяжелы грехи: если б голубем был,

Не взлетел бы, сев на карниз.


Этот смертный груз — неумение жить,

Невозможность грехи избыть —

Что же, с теми, внешними, — плакать, ныть,

Или к центру внутри скользить?


Потолок, куда упирается взгляд —

В звёздах, словно-таки душа,

Словно маршал победы, встаёт на парад,

И шарниры внутри шуршат,


Механизмы, колёсики, весь прогресс,

Устремляющий тело ввысь,

Но он встать не может, общий вес

Тяжелей, чем о рае мысль.


И лежит человек, что умерший раб,

Словно камень, себя придавив,

Словно римский солдат подле камня, слаб,

Опирается на штатив.


В микроскопе сквозь линзу он в страхе зрит:

И земля, и он сам на ней.

Отворяется камень, и он бежит,

А в пещере светлей и светлей.


И лежащий встаёт, и маршал сорвал

Ордена за убийство людей,

И звезда в потолке черепной овал

Высотой повторяет своей.


И воронка втягивает картину всю:

пещера, камень, солдат,

вал воды, и Ной выходит на ют,

и кормит из рук ягнят.



Два Рождества


В селе ещё спали, не зная о том,

Что рядом, в хлеву, этой ночью случилось.

Повозка с тремя седоками за дом

Последний свернула — и вдаль покатилась.

Остались подарки — в коробке из-под

Китайской продукции, и в целлофане

Набор косметических розовых вод,

И кактус, когда-то возросший в Ливане.


Звезда только села. За дальним холмом

Уже затихало звучанье колёс,

И ветер крепчал, и впритык с петухом

От холода выл приблудившийся пёс.

И холод лиловый, и выхлопы труб,

И стылой Луны уходящее тело

В хлеву, где дыханье лепилось из губ

Коров и ослов — всех гостей бы согрело.

Подарки вовнутрь уходили — в миры

Артерий и вен, сочленений, суставов,

Звенели в садах золотые шары,

Стучали колёса прошедших составов.


И внешнее это — дары и вокруг:

Дороги, столбы, провода, магазины,

Повозка с тремя седоками на юг,

Комки от рессор вперемежку из глины

И снега, и неба расплывчатый круг,

И лип, и берёз вдоль дороги куртины.

А в теле другая стояла зима:

С потерей надежды, незнанием вести,

И сердце кровило, сходило с ума,

Кудахтало, словно кокош на насесте,

И вместо подарков хранила сума

Из кожи — пакетик прощенья и мести.


Два космоса — внешний и внутренний, их

Ничто не роднило — ни хлев, ни подарки.

Снаружи светало и ветер затих,

внутри клокотало как в печке для жарки.

И если снаружи сиянье росло

На месте звезды отошедшей, то в теле

Как будто всё село, и всё занесло

Как это село серой патокой селя.

И пылью покрылось глазницы стекло,

Чтоб длился фитиль, но не ведал о цели.


Внутри человека есть город и лес,

Коляска и звёзды, и хлев на границе

Последнего дома/начала небес,

Подарки в коробке и соло на спице —

И кто отъезжает, кто пробует вес

На коже сиденья, въезжая в столицы.


Но внутренний дом так от неба далёк,

Как дом за холмом от дарителя дара.

Один человек. И в хлеву одинок

Ни дальше, ни ближе — чем жертва от кары.


Ольха за стеклом золотистым дрожит,

Гирлянды сквозь хвою горят как награда,

И кровь горячеет, по венам бежит

Телесного мира, артериям сада.

И точка их встречи — просвет между плит

На пыльной дороге от рая до ада.


                                                           08.02.2022



Мiры


Захлопнулась дверь, не разыщешь ключи,

И речью не молвишь — утеряна связка,

И в скважинах звёзд растворяются краски,

И мiр окропляют пространства ключи.


Тарковский глядит в шаровые миры,

Где предки с потомками — в дымке овечьей,

И пар от яслей и язык человечий —

Огонь кареглазый на флоре коры.


А Бродский глядит в петербургскую стынь,

Где слово есть космос, а космос есть слово,

И рябь венецийская — смерти основа,

И звёзды живут — где рождается Сын.

А Кушнер поёт — сладкозвучный певец —

Простую и внятную уху науку:

Гулять по садам и увидеть разлуку

Как встречу со смертью, а в смерти — конец.


Самойлов глядит на историю-взрыв,

На гроб сорок первого, Моцарта, скрипку,

На грозного Ваньку, Емельку, на скрынку

С парящею памятью, чайку, залив.


Глядит Левитанский — на красных снегах

Лежат, распластавшись, сыны человечьи,

Вмерзая в пространство по самые плечи,

И Фауст мгновенья сжимает в устах.


А Негош купается в Божьих слезах,

А Данте — в пречистых слезах Беатриче,

А море в Гомере — всей мерностью кличет,

А Осип и Пауль — в подземных волнах.


Мы слышим и чуем, и плачем, и зрим

Всех тел, голосов и судеб перекличка,

Как время, как гунны всем телом о Рим,

Вгрызается, словно к бессмертью отмычка.



* * *

Я чувствую себя с поэтами на вы,

Но равным среди равных, если Данте

Зовёт пройтись по берегу Невы,

А Гумилёв — увидеть адаманты

У озера, где над водой с Тассо

Сладчайший Батюшков, Вийон с Верленом спорят,

И Гёлдерлина гимн, как стрелы с тетивы,

И Тютчева хрусталь, и шлюпка Шелли в море, —

На зов любой лечу, и Пастернак гудит,

И Рильковский орган, и перелив Серёжи,

И Окуджавы песнь, и Фет заворожит,

Тарковский напоит, Стус снова растревожит.

И Осипа волы, и у Катулла всласть

Сапфический разлив Марине или Анне,

И Элиота клад, и Кордовы напасть

У Лорки под пятой, у Гонгоры в стакане…


Я вместе с ними рос, кто знает, с кем умру,

Иванова заря, и Лермонтова звёзды,

И Ходасевич вдруг с шарманкой поутру,

И Пушкин, и Гомер, и воздух, воздух, воздух.



* * *

Мчится поезд трёхглазый,

За окошком темно,

Жизни прожитой фазы,

Словно кадры в кино.


Витражи над парадным,

И спирали перил,

Трёх империй фасады:

Тут родился и жил.


Имярек, полукровка,

А затем монтажом:

У Днепра остановка,

Сумасшедший с ножом,


И любовь, и измена,

И друзья, и враги,

И опять — перемена,

И от камня — круги.


Этот поезд вернётся

На ажурный вокзал,

И гудком отзовётся

Паровозный Финал.


И последняя сцена,

Где распутан сюжет,

Только нет супермена,

Да и автора нет.



* * *

Как почки набухает и весна

Себя саму с усердьем производит,

Парная почва до ядра ясна,

Пока зерно умершее восходит.


Ячмень кремля, софия сосняка,

осока у днепра, у карпов — буки

природы мир взрастят наверняка,

лишь государство порождает муки.


Осока умирает лишь на миг,

а человек — до окончанья века,

жизнь государства — это краткий сдвиг

от падшего зерна до человека.


Встаёт рассвет, ложится спать барсук,

Нет сна у совести и у царя на троне.

Три сущности в один сойдутся круг,

чтобы взрасти от смерти к обороне.



* * *

Пелось раньше, дружок,

так, что от лёгких дымом

Словно бы электрошок

Грудь поразил, дыбом


Всё, что росло, вдруг

Вверх поднималось в крике.

Если Орфей — твой друг,

Достанется от Эвридики.


Вот и стоишь в ивняке,

Ручку держишь в руке,

А что по усам протекало —

Стало лекалом алым.


А на крыльце золотом

Сапожник, портной, управдом,

Сам выбирай, кто такой

Бухой собутыльник твой.



* * *

Три чашки кофе — утренний заряд,

И вспыхиваю я, как самосад,

Как самокрут, не ведающий дыма,

Фракиец на арене Рима.


Мир за окном реален, пустоват.

Когда, сгорая, лампочка в сто ватт

Вдруг перед смертью вспыхивает ярко,

Дана нам жизнь не в качестве подарка,


А как считал один пруссак-педант,

Дана императивно, как талант,

Отечество, жена, отец и мама.

И оттого я вынужденно прямо-


ходящий вектор — целящийся ввысь,

Хоть водку пей, хоть целый день молись,

А воля где? А где ж тогда свобода?

Их нет, ответил африканец, с ходу


семизарядный разряжая кольт,

как лампочка, горящая в сто вольт,

вдруг озаряет вспышкой дом и дол,

и гаснет навсегда, исполнив долг.


Дымится кофий, за окном таджики

Траву срезают с остротой аджики,

И предначертанность судьбы: уж из травы, —

Рождает ужас в центре головы.

А ужас — боль, хоть выпей анальгин,

Среди степей калмыцких ты один.

Как звук последнего стиха на свете,

Колеблющегося в рассветной клети.



* * *

Тоска разумными глазами

Глядит в тебя, а там, на дне,

Шевелят грузно плавниками

Воспоминания одне.

Ложатся тяжкими комками

Суглинка на душу ко мне.


Но есть у ней иное свойство:

Как на веранде до поры

Вкруг лампы звучно беспокойство

Вдруг налетевшей мошкары —

Так отблесков и слов геройство,

Ночного дружества дары.


Глядит зелёными глазами,

Лепечут белыми устами

Тоска и боль о той поре.

Ночь обливается слезами,

Стыд проливается ручьями.

И розовеет на заре.



* * *

Я слышу голоса ровесников своих,

Кто во Владивостоке, кто — в Дауре,

Кто в августовский день, оттачивая стих,

Кто тенью на барже в древесном карауле.

Кто по пути в Сибирь, проектировщик прав,

Кто словно стриж крестов, о мире балагуря,

Кто под землю ушёл в тоске безликих трав,

Кто светлою косой в густеющей лазури.

Скрипит коляски ось, наматывая путь,

Прострелена спина пером в густой перине,

Кто на носилках сник, заглатывая ртуть,

Кто выпрямился и взлетел на середине.



Маме


Два таджика в оранжевом разгребают дорожку, —

Из окна хрущёвки зимний пейзаж.

Человек существует, как снег, прошлым:

Мамой, папой, родиной; белый коллаж

Из осколков империи, боли, спермы,

Из обрывков молитв, признаний, слов.

Человек умирает, как снег, первым, —

Раньше трав и листьев в стране снегов.

Кто пройдёт по этой дорожке? — соседка,

Сталинист ли пламенный, либерал?

Человек остаётся, как снег, — веткой

Отпружиненный в небо — синий овал.

С двух сторон стекла — снег и жар плиты, я

Потушил огонь в груди и гуляш.

Человек забыт и забит, как литые

Пули, плоть пронзающие сквозь блиндаж.

Вот таджик зачехливает лопату.

Вот дорожки снова покрывает снежок.

И глядит сквозь окно — во всём виноватый

Человек, испытывающий от мира шок.


                                                      31 декабря 2021




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru