«Мой» СССР. Вероника Жобер
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 8, 2022

№ 7, 2022

№ 6, 2022
№ 5, 2022

№ 4, 2022

№ 3, 2022
№ 2, 2022

№ 1, 2022

№ 12, 2021
№ 11, 2021

№ 10, 2021

№ 9, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


МЕМУАРЫ

 

 

Об авторе | Вероника Жобер — доктор филологических наук, заслуженный профессор Сорбонны (Париж), член Французской ассоциации русистов, автор книг: «La satire soviétique contemporaine, société et idéologie» («Современная советская сатира, общество и идеология») (1991), «La fin de l’URSS et la crise d’identité russe» («Конец СССР и кризис русской идентичности», 1993), «Русская семья “dans la tourmente déchaînée…”»: Письма О.А. Толстой-Воейковой, 1927–1930 гг. / Публ. и коммент. В. Жобер. Изд. 2-е, испр. и доп. (СПб.: Нестор-История, 2009, «Когда жизнь так дёшево стоит... Письма О.А. Толстой-Воейковой, 1931–1933 гг. / Публ. и коммент. В.П. Жобер. СПб.: Нестор-История, 2012, и др. В «Знамени» печатается впервые.

 

 

 

Вероника Жобер

«Мой» СССР

 

Как лучше назвать эту цепочку случайных, не всегда последовательных, в любом случае сугубо субьективных воспоминаний?

Моя тетушка, писательница Наталия Иосифовна Ильина (1914–1994) сначала назвала свою главу автобиографической прозы, посвященную Анне Ахматовой: «Анна Ахматова в последние годы ее жизни». А затем, в последней публикации, по-другому: «Анна Ахматова, какой я ее видела». А тут я вспомнила Марину Цветаеву со своим «Мой Пушкин». И решила пойти по ее следам. Для француженки это, в конце концов, вполне приемлемо. Сколько раз мне приходилось исправлять своих французских студентов, стремящихся на каждом шагу употреблять притяжательные местоимения, как водится во французском языке: «Ешь твой суп», «надень твою куртку».

Преклонный мой возраст, с одной стороны, избранная мною профессия — с другой (я — профессор-русист) позволяют мне поделиться моими воспоминаниями о Советском Союзе. Их на самом деле накопилось немало.

Придется, конечно, вернуться к далекому прошлому, к началу 1960-х годов.

 

Именно весной 1961 года мы втроем с мамой и сестренкой впервые поехали в Москву.

Летели мы из Парижа как индивидуальные туристы. Тогда только начинались такие частные поездки иностранцев в СССР. Моя мама, родившаяся в Петрограде в марте 1917 года, в разгар Февральской революции, рассталась с матерью и сестрой в Шанхае в 1942 году. Получается, что она их не видела 19 лет, а нам с сестрой предстояло познакомиться с тетей и бабушкой. Мне шел шестнадцатый год, сестре было девять. Сейчас только я понимаю, какой вехой это оказалось для всей нашей семьи, но, пожалуй, больше всего для меня. Ведь тогда началась моя любовь к России, начиная с этого года я уже никогда не расставалась с языком, культурой, литературой и историей великой и огромной страны. Одна шестая! — повторяла я своим ученикам в гимназии, когда стала преподавать русский язык. И даже необязательно добавлять «суши», всем русским с полуслова понятно. Тогда, в 1961 году, мне казалось, что моя русская родня уделяет мне мало внимания. Как я об этом сетовала, ревнуя мою сестру ко всем! Сестренка же всех покорила своим детским восприятием, непринужденностью, бойким русским языком и обезоруживающей непосредственнoстью. Может быть, тут сыграла свою роль бездетность моей тетушки. В дневнике Екатерины Дмитриевны Ильиной, моей бабушки, я нашла интересную запись, которая отчасти объясняет, почему я не произвела такого впечатления: я была, что немудрено в пятнадцать лет, типичным backfish.

Я уже писала о своей бабушке1, с которой, собственно говоря, виделась мало, так как она умерла в декабре 1965 года. В первую нашу поездку мы жили в гостинице «Украина», которая находилась совсем близко от того места на Кутузовском проспекте, где она жила, что было удобно для нас всех, включая Наталию Иосифовну, которая на своей машине заезжала за нами и всюду нас возила. Все достопримечательности Москвы, Архангельское (сохранились фотографии), ради сестренки еще театр кукол, знакомство с мужем тетушки, Александром Александровичем Реформатским, — время, конечно, пролетело быстро. Сейчас я знаю, что бабушка мечтала, чтобы мы вернулись в Москву на следующий год, да еще в 1963-м, она даже писала знакомой: «Вероника мечтает пожить в избе». Сама она очень хотела приехать навестить нас в Париже. Много лет спустя Наталия Иосифовна признавалась, что ее мучают угрызения совести за то, что они с сестрой, с моей мамой, так и не удосужились сделать этот подарок своей матери. А ведь можно было!

Только сейчас, по истечении шестидесяти лет (страшно подумать), я понимаю, с какими сложностями была сопряжена наша первая поездка. Я даже нашла письмо Наталии Иосифовны, адресованное моему отчиму, в котором она его от всей души благодарила за то, что он дал нам возможность приехать. Ведь в те времена это было дорогостоящее удовольствие, а мама не работала. К тому же, видимо, наконец рассеялась обида моей бабушки в отношении младшей дочери и зятя. Екатерина Дмитриевна семь лет, после репатриации старшей дочери в СССР в конце 1947 года, никак не могла покинуть Шанхай. Одно время она надеялась поехать в Европу к моей маме, это не получилось, потому что мой отчим, французский морской офицер, получил назначение в Германию, во французскую оккупационную зону. Был разгар холодной войны, и французскому офицеру не представлялось возможным приютить у себя советскую гражданку. Екатерина Дмитриевна и Наталия Иосифовна обе были эмигрантками, лицами без гражданства вплоть до 1946 года, когда они получили советское гражданство, находясь еще в Шанхае. В конце концов, по истечении семи лет, Екатерина Дмитриевна получила разрешение поехать в Москву к старшей дочери Наталии. Это оказалось правильным решением. Отношения между бабушкой и моей мамой были небезоблачными. Об этом я всегда догадывалась и получила подтверждение благодаря переписке их, бережно сохраненной в семейном архиве. Моя бабушка провела оставшиеся одиннадцать лет своей жизни в городе, где жила ее любимая старшая дочь, в окружении русских, очень доброжелательно и с большим уважением к ней относящихся. А главное, она была в русскоязычной среде. Всегда помню слова тетушки: «С чего начинается родина? С языка!», подразумевая: «…а не с рябины или березки».

 

Все последующие 1960-е годы я была студенткой в Париже.

Поступив осенью 1963 года в школу переводчиков, я весной 1964 года писала бабушке, что будет передача по радио, которую будут транслировать в Москве. Указывала точную дату, время, частоту, чтобы она непременно послушала! Почему-то тема была «современное искусство», и я должна была прочитать какой-то текст на русском. Я просила бабушку не обращать внимания на мой страшный акцент. В конце 1950-х годов моя мама сумела в какой-то аудиостудии записать наши детские голоса и послать пластинку бабушке. Эта пластинка тоже сохранилась в семейном архиве. Когда я ее много лет спустя прослушала, я пришла в ужас от своего произношения. Я декламировала стихи Лермонтова «Скажи мне, ветка Палестины, / Где ты росла, где ты цвела? / Каких холмов, какой долины / Ты украшением была?». Несмотря на мои регулярные уроки в Париже с бывшей актрисой МХАТа Верой Мильтиадовной Греч, мне очень трудно давалось произношение шипящих и, конечно, русского «р». Впоследствии муж Наталии Иосифовны, известный лингвист Реформатский меня учил, хотя и высмеивал порой. Правильное произношение твердых шипящих одолела, но так и не разучилась картавить! Зато сумела поставить на место гаишника, остановившего за какую-то мелкую провинность мою тетушку за рулем. Он что-то такое сказал, подметив, что я иностранка, а я гордо ответила, что Ленин тоже картавил.

Я одновременно училась в Институте восточных языков и на факультете славистики в Сорбонне и, конечно, стремилась как можно скорее совершить путешествие в СССР. Во Франции появились турагентства, организующие студенческие поездки, ставшие очень популярными. И летом 1964 года сбылась мечта: многочисленная группа отправилась на поезде через Варшаву в Москву, в Ленинград, а затем на юг, в Одессу, и аж до Пятигорска. Дневник я в те годы не вела, хорошо, что остались какие-то цветные фотографии, позволяющие кое-что вспомнить. Полагаю, что поездка растянулась на многие недели, в стольких мы местах побывали. Поездка на автобусе по Военно-Грузинской дороге, петляющей в горах, оказалась очень веселой. Мы до этого посетили какой-то винодельческий совхоз, где нас угощали местной продукцией, помню длиннющий стол с расставленными бутылками разных сортов (алгокольных) напитков. Было жарко, хотелось пить, и мы все, молодые, беспечно хватанули лишнего... Закуски было мало, какие-то яблочки. А в автобусе не хватало сидений на нас всех, в проходе стояли неприкрепленные стулья, на которых удержаться даже в трезвом виде при извилистой дороге было не так-то просто. Замок Тамары я все-таки запомнила.

А в связи с «веселием Руси» вспомнила сейчас шутку Наталии Иосифовны, когда она в ресторане ЦДЛ, в разгар горбачевской кампании, оглянулась и сказала: «Тишина безалкогольности».

В 1964 году я познакомилась с моей ленинградской родней. Наталия Иосифовна специально приехала из Москвы, она жила у Воейковых на улице Красной Конницы, в том доме, где арестовали в 1937 году любимого брата моей бабушки и где сейчас висит табличка «Последний адрес» в его память. Квартира уже была коммунальной, и Наталия Иосифовна спала в маленькой каморке за кухней — в бывшей спальне Ольги Александровны Воейковой, ставшей потом комнатой двоюродной сестры Наталии Иосифовны, Екатерины Дмитриевны Воейковой. С последней я не встретилась тогда, она была в отпуске, к счастью, так как работала в ВПК и, будучи дочерью врага народа, не стремилась общаться с родственниками из-за границы. Я познакомилась только со старшим поколением, а именно с сестрой моей бабушки, Марией Дмитриевной, и с тетей Алиной, вдовой Дмитрия Дмитриевича Воейкова, расстрелянного в 1938 году. Откровенно говоря, я уже не помню, какое впечатление они обе на меня произвели, помню только, что тетя Алина заговорила со мной на безупречном французском языке. Я стала вникать в историю семьи, знакомиться очно или заочно с разными ее членами гораздо позже, когда умерла Наталия Иосифовна, и я взялась за публикацию писем моей прабабушки.

Семья моей бабушки жила в Ленинграде, тетушка поддерживала с ними отношения, зато о дедушке и его семье я очень мало знала. Наталия Иосифовна таила обиду на отца, который в 1930 году бросил семью в Харбине и потом вообще не проявлял себя с лучшей стороны, вечно что-то требуя от дочери, досаждая ей. Он вздумал даже пожаловаться редакторам советских журналов, в которых печаталась Наталия Иосифовна, что дочь не отвечает на его письма. Но у Иосифа Сергеевича Ильина была сестра Софья, жившая в Москве. И Наталия Иосифовна познакомила меня с ней еще в 1960-е годы.

И я вспоминаю маленькую, худенькую старушку, на которую нельзя было равнодушно смотреть. Она казалась такой несчастной, обездоленной, а с другой стороны — такой милой, что ее было безумно жалко. После смерти отца в 1982 году Наталия Иосифовна написала о нем, эта глава ее автобиографиче­ской прозы, «Отец», вышла в 1987 году в журнале «Октябрь». Как всегда, тетушка получила немало писем от читателей после этой публикации. И вот в семейном архиве я нахожу письмо Наталии Иосифовны.

«Пишет москвичка 84-х лет, моя давняя поклонница, ей подарили последнее издание моей книги, там она прочитала главу “Отец”, и вот что написала мне:

Год 1922-й. Кончена гражданская война. Мой отец, военный врач, возвращается в Москву на мирную работу в “Первый коммунистический госпиталь” в Лефортове. Квартира у нас отобрана, все вещи потеряны. Дают комнату в бараке бывш. Бобруйского госпиталя. Барак почти не заселен, пустые палаты забиты железными койками и тумбочками. Площади можно взять сколько угодно, платить за нее не надо, работает один отец, нас четверо детей 814 лет, мама безработная. Мы заняли комнату рядом с единственными жильцами барака — семьей военного фельдшера Степана Яковлевича Сотникова. По законам общежития две соседние семьи должны связать либо дружба, либо вражда. Мы живем в дружбе в пределах ваимоотношений двух культурных семей, но меня, 14-летнюю девочку, и ВАШЕГО ДЕДА СЕРГЕЯ ОСИПОВИЧА (так все произносили его отчество) связала истинная дружба. Он лишен привычного общества и службы, стал домохозяином и няней крошечного внука, хотя не умеет готовить, убирать и нянчить. Я лишена школы, подруг и из-за отсутствия зимней одежды — даже прогулок. Выросшая в большой семье, я прекрасно управляюсь с малышом, перепеленываю, успокаиваю, а С.О., с облегчением оставив Сережу на меня, идет в походы по магазинам. Итак, мы с вашим дедом сначала становимся полезны другу другу, а затем настоящими друзьями... Ваша тетя Софья Сергеевна не склонна к возне с детьми, хотя очень любит своего “Рыркина”, как она его зовет. Отца она тоже любит и зовет его “Перванш”. У Сотниковых меня еще привлекает обилие книг на русском и французском языках. Сергей Осипович дает мне уроки французского языка, от него я получила хорошее произношение, которое мне, увы, никогда не пригодилось. Мы много беседуем. Он рассказывает мне о происхождении и деяниях рода Ильиных, просит не путать его ветви: Ильиных-Хвостовых и Ильиных-Аттяевых. Я рассказываю о своей семье Ртищевых. Ваш дед был очень красив, ростом не очень высок, но очень строен, всегда каким-то образом наряден и праздничен. Чистое белое лицо почти без морщин с легким румянцем, белоснежные густые волосы, усы, небольшая бородка. А под тонкими черным бровями — яркие зеленоватые глаза в черных ресницах. Я часто думаю: если таким был Мазепа, то Марию можно понять...»

 

Отчетливо помню ее комнату в Лефортове, которую после длительной жизни в бараке Софья Сергеевна наконец получила в новом доме. А дед мой, ее брат, в конце пятидесятых годов напрашивался к ней, хотел в Советский Союз, в Москву. Опять сохранились чудом письма: Иосифа Сергеевича из Швейцарии, куда он, после Харбина, попал в 1956 году, и ответные письма Софьи Сергеевны. После смерти отца она бережно хранила в сундуке под кроватью (в том самом бараке) то, что он завещал сыну Иосифу. Помню удивительный перечень: какой-то галс­тук, лайковые белые перчатки, парадный сюртук. А самое удивительное — ей удалось в 1930-е годы все послать брату, назойливо это требовавшему, в Харбин.

 

В 1964 году гвоздем моего пребывания в Ленинграде, несомненно, стал наш с тетушкой визит в Комарово, к Анне Андреевне Ахматовой, с которой она дружила, к которой относилась с большим пиететом. У меня был для нее подарок от мамы: шелковый платок с розами, который у меня еще перед глазами. Из этого визита я ничего не запомнила толком и вряд ли была способна принять участие в общем разговоре, который вела Анна Андреевна с молодыми людьми, ее окружавшими. Зато до сих пор отчетливо помню смешную, необычную, исключительную сцену на рынке рядом с вокзалом в Комарове, кажется. Какой-то продавец, у которого покупали ягоду, услышав мой сильный французский акцент, а главное, как я картавлю, вдруг стал вдохновенно декламировать Лермонтова: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?» Я была потрясена, всем во Франции потом рассказывала, и добавляла (видимо, хвастаясь за «родину моих предков», как я пышно назвала путевой очерк в 1990-е годы?), что в СССР самая читающая публика в мире, как видно было из числа пассажиров в метро, погруженных в книгу. Что касается Ахматовой, я сейчас с большим интересом перелистываю сборники ее стихов, которые хранила Наталия Иосифовна. У Наталии Иосифовны были давние издания — такие, как сборник «Из шести книг», изданный «Советским писателем» в Ленинграде в 1940 году. В нем — портрет работы Н.А. Тырсы, под которым Анна Ахматова расписалась и поставила год: 1927. А посвящение гласит: «Наташе Ильиной от всей души. Ахматова. 31 янв. 1957. Москва». Эта книжка примечательна тем, что в ней масса авторских исправлений, карандашом, мелким, четким почерком. На первой же странице заголовок «ИВА» перечеркнут, вместо него: «Из Книги Тростник»; где-то вместо «встреча» — «призрак». Под каждым стихотворением, где не было года, он добавлен: 1919, 1921, 1922, 1924, 1936, 1939, 1940, иногда с уточнением времени года, месяца, точной даты или места: Москва, вагон.

Другая книжечка в матерчатом переплете явно была в семейной библиотеке и попала в Москву через Харбин и Шанхай: «ANNO DOMINI. Стихотворения. Книга Третья» (Петербург, 1923). Надпись: «Наташе Ильиной в Москве 8 ноября 1955». Под портретом работы Юрия Анненкова: «АННА АХМАТОВА. Июль. Петербург 1921».

 

В 1965 году летом я опять была в СССР и даже отмечала свое двадцатилетие в Москве в квартире на улице Черняховского у тетушки. Вспомнить об этом дне мне помогли записные книжки бабушки. Тем летом я увлеклась неким Костей, который жил на Кузнецком Мосту. Мы с ним долго и много гуляли по Москве и часто снимались. Но самое серьезное мое увлечение касалось известного актера, с которым я познакомилась на Красной Пахре, где часто бывала в доме художника Ореста Георгиевича Верейского и его жены Людмилы Марковны. Наталия Ильина и ее муж проводили часть лета на их участке, в маленьком домике. И вот бабушка записывает 30 августа:«Видимо, Пахра несколько озадачена бурным ростом чувств Вероники». А в среду, 1 сентября: «Веронике 20 лет. <…> Наташа слишком просто смотрит на ее увлечение Андреем». Наконец, 3 сентября: «И я расстаюсь со своей внучкой. Она вся в мечтах об Андрее».

На самом деле, отправив мужа, который не любил светской жизни, на дачу к его знакомым Михайловым (Реформатский в шутку называл это место «своим» Михайловским), Наталия Иосифовна устроила в мою честь праздник, на который были приглашены родители Андрея, Александр Менакер и Мария Миронова. А бабушка, судя по ее записям, была в некотором недоумении.

 

Красная Пахра осталась в моих воспоминаниях как райское место, где было так много интересных людей, знакомых и друзей тетушки. Чудный дом Верей­ских, с малюсенькой каморкой на первом этаже над котельной, где я несколько раз ночевала. В ней было так уютно и тепло даже в самые лютые морозы и убаюкивало ровное урчание котла центрального отопления. А из форточки можно было кормить почти что ручную белку. На втором этаже располагалась просторная мастерская художника, где хозяину удавалось в каком-то закутке прятать от бдительной супруги запасы спиртного. Мы с тетей не раз были свидетелями его осторожных походов к Александру Александровичу в маленький домик на участке с бутылкой. Верейские были близкими друзьями Наталии Иосифовны и Александра Александровича. К тому же оказалось, что моя бабушка и мать Ореста Георгиевича были знакомы с юности, учились вместе. От Ореста Георгиевича у меня остались чудные картины с зимними и летними русскими пейзажами, один вид которых меня наполняет непонятной ностальгией по русской природе. На Красной Пахре я впервые увидела типичные русские дачные участки, существенно отличающиеся от французских ухоженных садов, с аккуратными клумбами цветов, стриженым газоном. На участке Верейских росли очень высокие деревья, казалось, что можно заблудиться, как в лесу. Орест Георгиевич был также искусным портретистом, он писал всех нас и оставил забавные шаржи на Наталию Иосифовну.

 

В этом гостеприимном доме часто собирались гости. Их было особенно много в день рождения Ореста. Рядом жили известные актеры, художники и писатели. Обязательно приходил Зиновий Гердт, милый Зяма, который так забавно умел смешить публику уморительными анекдотами и остротами. Его недавно скончавшаяся жена Таня была переводчицей с арабского языка, и, если я правильно помню, из семьи знаменитого предпринимателя Шустова, до революции — короля армянского коньяка. Когда-то Гердт приехал с театром кукол в Париж. Помню, что он остановился в гостинице «Орсе», размещавшейся там, где сейчас знаменитый музей д’Орсе, и мы с мужем вечером отвозили его туда на машине, а он всю дорогу сыпал анекдотами, которые я с трудом переводила мужу. За художником Сойфертисом, который жил в Москве на Беговой, мы с Наталией Иосифовной не раз заезжали по дороге на Пахру. Его жена до слез растрогала меня в 1969 году своим подарком к моей свадьбе в виде старинного хрустального флакончика с серебряной крышкой. Этот предмет явно происходил из семейной коллекции, а я всегда привозила из Франции в качестве подарков вещи очень нужные, пожалуй, и трудно добываемые в СССР, но весьма обыденные и неинтересные. Почему-то запомнились затычки для ушей, в которых нуждался Рой Медведев, какие-то лекарства для Фаины Раневской и сто мелочей из тетиного списка. Я сейчас отдаю себе отчет в том, какими мы с тетушкой обе оказались привилегированными особами. Для меня, изучавшей русский язык, влюбленной во все русское, общение с такими интересными, часто весьма известными представителями русской интеллигенции было подарком судьбы. А Наталии Иосифовне, которая зачастила с визитами к нам во Францию в 1970-е и 1980-е годы, повезло, что ее французская родня живет в центре Парижа и вполне обеспечена.

 

Самым известным соседом на Красной Пахре, пожалуй, был Александр Трифонович Твардовский, главный редактор журнала «Новый мир», где печаталась Наталия Ильина, которого я очень хорошо запомнила, хотя он умер довольно рано, в 1971 году. После его смерти его вдова, Мария Илларионовна, продолжила традицию дней рождения поэта в конце июня и приглашала к себе соседей. Среди них неизменно бывали Павел Антокольский, Юрий Трифонов (прозванный «Юра Три» Наталией Ильиной) и обязательно прелестная Белла Ахмадулина, покорявшая всех мужчин от мала до велика, в том числе Александра Александровича Реформатского и Ореста Георгиевича Верейского. Последний сделал изумительный цветной лубочный рисунок, изображающий двух проливающих слезу стариков. Искандер Ислахи (Реформатский) и маркиз де Конкомбр (Верейский) пьют горькую, сокрушаясь об отъезде рыжей красотки с дымящей сигаретой. К этой картинке были сочинены забавные стихи «Ахмадулина — не про нашу честь».

 

В Москве благодаря Наталии Иосифовне я бывала у Ермолинских, у Вертинских, у Лакшиных. Владимир Яковлевич водил меня в театр Вахтангова смотреть «Мартовские иды» с Михаилом Ульяновым. Я была также в театре на Таганке, в кабинете у Юрия Любимова, смотрела спектакль «Мастер и Маргарита», вместе с Юрием Карякиным и его женой была на обсуждении постановки пьесы «Преступление и наказание». Театр гастролировал в 1978 году в Париже, и к нам домой на ужин пришли Высоцкий с Мариной Влади. Тогда вышла в Париже первая, кажется, большая пластинка песен Высоцкого, имевшая огромный успех. Володя мне ее надписал, и я недавно, когда приехала юная девушка из Москвы, была приятно удивлена тем, что даже сейчас молодые русские его знают и любят.

В самые последние годы существования СССР, а именно в 1989 году, я опять была на Таганке, смотрела пьесу, посвященную Высоцкому, умершему в 1980-м. В январе 1989 года я смотрела «Собачье сердце» в ТЮЗе вместе с Наталией Иосифовной. Вообще не счесть интересных встреч, которые мне выпали на долю в России. Юлий Ким вместе с Карякиными приходил петь к тетушке, когда я была в Москве, я их снимала. Ким очень удивился, когда несколько лет спустя я ему показала эту фотографию в Париже, куда его пригласили дать концерт. Этот вечер был устроен кафедрой славистики в Сорбонне и состоялся в здании Гран Палэ. Наш тогдашний директор Мишель Окутюрье поручил мне всю организацию этого мероприятия, собравшего многочисленную публику в самом большом амфитеатре. От Александра Галича, которой жил в одном доме с Наталией Иосифовной, у меня осталась магнитофонная запись, сделанная у нее на квартире. Когда он оказался в Париже, в том же районе, где жил Владимир Максимов с женой и дочерьми, мы неоднократно встречались. Я была на его похоронах в 1977 году и помню, что отвозила домой его жену Ангелину. На занятиях со студентами мы изучали его песни, любимой была, конечно, «Когда я вернусь».

 

Сатирический дар, чувство юмора Наталии Иосифовны мне были всегда близки, я очень жалею, что, в отличие от ее автобиографической прозы «Дороги и судьбы», не переиздавались ее острые фельетоны. Именно эти ее рассказы, раскрывающие неурядицы советского быта, позволяли мне, преподавательнице русского языка, освещать реалии жизни в этой стране. Ведь в те далекие 1970-е годы статьи в советских газетах были труднопереваримыми для молодых французских студентов, изучающих русский язык. В конечном итоге темой моей докторской диссертации в Сорбонне стала как раз советская сатира. Я с большим увлечением слушала Михаила Жванецкого. Он тоже навещал Наталию Иосифовну, дарил нам обеим свои книжки. Дважды выступал в Париже перед русскоговорящей публикой, ставшей многочисленней с годами.

 

Под Москвой меня привлекало другое дачное место с бурлящей интеллектуальной жизнью. Это Переделкино, куда Наталия Иосифовна часто ездила, главным образом в дом Чуковского, с которым она очень дружила. Сохранилась фотография лета 1969 года, на которой мы запечатлены с тетушкой, Корнеем Ивановичем, Павлом Нилиным и его сыном Александром.

Наталия Ильина переживала смерть Корнея Ивановича, как она сама писала, больше, чем смерть Ахматовой. Семья Чуковских поручила ей организацию похорон, переговоры с Союзом писателей. Дело было в том, что дочь Корнея Ивановича, Лидия Корнеевна, была в то время персоной non grata. В последнем прижизненном переиздании «Дорог и судеб» Наталия Ильина дополнила главу, посвященную Чуковскому, интересным рассказом о перипетиях состоявшихся похорон.

Как всегда, я сохранила друзей моей тетушки после ее смерти и стала в каждый свой приезд в Москву посещать Елену Цезаревну на улице Горького в квартире ее деда. Елена Цезаревна дарила мне все книги, над которыми она работала, и сейчас у меня в Париже хранится, вероятно, полное собрание сочинений всех Чуковских. В их числе, как мне кажется, три разных издания прекрасного альманаха «Чукоккала», включая последнее, 2006 года. А я делилась с Еленой Цезаревной своими успехами в работе над публикацией семейного архива. Она поддерживала мои начинания, ценила мое упорство в этом деле и в августе 2000 года надписала на очередной подаренной книге: «Дорогой Веронике Жобер, упорно восстанавливающей связь времен и поддерживающей связь людей. Дружески».

И вот я снова нашла в архиве удивительную вещь. В 1955 году Лидия Корнеевна подарила Наталии Ильиной маленькую книжечку «Н.Н. Миклухо-Маклай» под редакцией Н.Н. Баранского. Надпись на ней: «Дорогой Наталии Иосифовне Ильиной, которую я люблю». А затем стишки:

 

              Угодить желая / Подношу Маклая

              Прочитав Миклуху / Не брани старуху.

 

Зачем эта книжка? Полагаю, что Л.К. Чуковская знала о наших семейных связях с Географическим обществом, членами которого были все Воейковы, начиная с известного географа, метеоролога Александра Ивановича. Для меня эта случайная находка совпала с моей работой в архиве Географического общества, где я нашла интересные письма моей прабабушки Ольги Александровны Воейковой.

Среди них одно было адресовано семье известного путешественника Николая Миклухо-Маклая после его смерти.

 

После смерти мужа в 1978 году Наталия Иосифовна зачастила к нам, каждый год летом проводила месяц у нас в Париже. Мы с ней, естественно, посещали выставки, театры, ходили в кино. Она интересовалась всем, стремилась поделиться своими впечатлениями, заветными мыслями с людьми, способными ее понять и оценить ее творчество. Такими были преимущественно русские эмигранты последней волны, такие как Виктор Некрасов, Ефим Эткинд, Владимир Максимов.

Когда в декабре 1986 года мы навестили с ней Ефима Григорьевича, она очень обрадовалась его оценке рассказа, посвященного Реформатскому. Он сказал ей, что «в восторге от Реформатского», и добавил «Писать о собственном муже — невозможно; писать об ученом лингвисте — интересно для немногих, а вам удалось написать о муже, об ученом и о человеке». А она задала ему вопрос, всегда ее мучивший, по поводу эмиграции. Ефим Григорьевич признался, что жизнь нелегка: «Свободу выиграли, читателей, ценителей, друзей — потеряли!» Наталии Иосифовне, прожившей полжизни в эмиграции, знакомы были такие переживания.

Она бесконечно радовалась сдвигам, происшедшим в СССР в конце 1980-х годов. Недаром она написала в мае 1989 года в «Крокодиле», в том самом журнале, с которого начался ее творческий путь в стране: «То, что произошло за эти два-три года, необратимо и прекрасно!...»

 

Наступили другие времена, и мне вспоминаются стихи Инны Лиснянской, посвященные Л.К. (Копелеву), безумно мне когда-то понравившиеся:

 

              Проводы, проводы в доме, где книжные полки.

              Нам для застолья оставили тесный квадрат.

              Русские люди, а значит, и водка, и толки.

              Люди прощаются. Русские книги молчат.

 

Май 2022 года

 

1 См.: Вероника Жобер. Екатерина Дмитриевна Воейкова-Ильина (1887–1965). Моя бабушка // Историческая экспертиза. — № 2. — 2020. — С. 159–174.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru