Это слово пьянее рома. Стихи. Борис Пейгин
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2022

№ 4, 2022

№ 3, 2022
№ 2, 2022

№ 1, 2022

№ 12, 2021
№ 11, 2021

№ 10, 2021

№ 9, 2021
№ 8, 2021

№ 7, 2021

№ 6, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Борис Сергеевич Пейгин (20.10.1988) родился в Северске Томской области. Окончил юрфак Томского университета, работал юристом в различных сферах, в настоящее время — адвокат. В разные годы был грузчиком, курьером, официантом, проводником багажного вагона поезда РЖД «Томск — Москва», расклейщиком объявлений, таксистом. Шорт-лист премии «Дебют» в номинации «Малая проза» (2010), лауреат премии «Лицей» имени А. Пушкина (2020). Рассказы переводились на китайский и швед­ский языки. Участник международных форумов молодых писателей (Фонд СЭИП, 2018, 2021 годы, оба раза в семинаре отдела поэзии журнала «Знамя»). Предыдущая публикация в «Знамени» — № 3, 2019. Живет в Томске.




Борис Пейгин

Это слово пьянее рома


* * *

На Юргу нашёл полимерный дым:

Поездами пел и листвой кадил;

Равноночный день до слепой звезды

Словно поп с кадилом, вокруг ходил


Под холмом натянут, как нерв, Транссиб,

Кислоту дождей в хопперах трясёт.

Я забыл, где можно поймать такси,

Я забыл так много, что даже всё.


Как трещал асфальт — коченелый труп,

Как ему я славно намял бока,

Как дышали органы котельных труб,

Надышали целые облака,


Как плясали черти на кочерге,

Где баранов своих позабыл Амос,

Как опорой косит от Юрги к Юрге

Над путями протянутый узкий мост:


Бог стоит у края того моста

И плюёт в идущий внизу состав.



* * *

Минус 34. Снег от холода каменеет,

За окном ни пера, ни пуха

Откроешь любую книгу — увидишь Четьи-Минеи,

И только уличный ветер ломится в стылое ухо.


Имя её вышито гладью кошачьей шерсти

Со складкою лишнего слога.

Было холодно, я ходил, прогревал машину,

Это ветер занёс мне его в неприкрытое шапкой ухо.

Оно с ветром носится там,

Оно ломится там,

Расширяясь в тепле квартиры —

Кончик радуги так больно вонзается

В наковальню.



* * *

Не узнает рыбак рыбака:

Акварельная ночь, акварельная гладь воды

И, поджав кручевые бока,

Маршируют холщовые облака

Над дорогой, над ловкой петлёй,

Ухватившей холм за кадык.


А щурята щерят щербатые рты

За щетиною камышей.

Акварельная ночь размывает черты,

Укрывает в старицах-чашах

Рыбоглазых своих малышей.


Даже звёзды над чащей вод

Не бликуют и не звенят.

Забегает в рукав рука —

Томь-темна-река, широка, глубока —

Этот берег — вон, а тот берег — вот —

И впадает прямо в меня.



* * *

I.

…как наши волосы разъяли,

Вот так, без спецключа,

И как с конца высоковольтной магистрали,

С трёх тысяч вольт, сорвавшихся на волю,

Как искры прыгали с плеча и до плеча,

И там не таяли и не сгорали?


Санкюлотиды едут на гастроли,

И из низин листвяжный дым повалит:

Под эстакадой,

На боковых путях, в ранжирном парке

Сидит на рельсах маневровый тепловоз,

Дыша и фыркая.

Погонщики толпились,

Харкали, каркали, дышали, норовя

Его задеть кривыми молотками,

И прободать гофрированный бок.


Я этого не видел, видит Бог,

Я в лиственном дыму, как в снежном коме,

Я в лиственном дыму, как в снежной коме,

Вгрызался пальцами в перила эстакады:

По ним плелись трёхбуквенные коды,

Я знаю, по каким ведут дорогам

Тебя — по горкам, перегонам, виадукам,

Но это всё чужие поезда.


…листва скрывала воду и событья,

Включая те, которых не случалось,

Я помню — звонко, это было звонче

Трёх тысяч вольт, сорвавшихся с металла,

Трёх тысяч звёзд в раскосых фонарях,

Но небо близко; птицы не парят

В его кудлатом подрессоренном подбрюшье,

и слышно только этот тепловоз:

Как рыкнет дизель, нехотя, спросонья…


…и вот тогда-то, в летнем расписанье,

Огарки птиц святили водоём,

Покров лежал задолго до Покрова,

Мы шли в нечётном направлении, вдвоём;


Келейно — да, купейно — да, но всё-таки не купно.

К примеру, вот: язык мой — гироскоп мой,

Но показатель степени так мал,

Что не сойти ни с рельсов, ни с ума.


Любимая, ты помнишь, как

Ранжировали нас в ранжирном парке,

Как составитель туго приковал

Друг к другу тормозные рукава

Чужих суставов?


И как хлысты, охочие до порки,

Обязывали нас молчать,

И стрелка механических часов,

Как пьяная, упала в полшестого.


Ты помнишь, как ранжировали нас,

Что всё видавший Чмуха-тепловоз

С досады охромел?

Трёхгранный ключ раскачивал засов,

Пути сплетались в снежной бахроме.



II.

…а я засну, тогда

Волокна разойдутся, как вода.

Я вязкость вяза,

Я липкость тополя,

Фрамуги вздрогнут,

И бордюры вздрогнут,

И пыль всклокочет по полю

От топота трёх тысяч лошадей.


От топота трёх тысяч лошадей

Подрасплелись косицы проводов,

Хвосты Тифона.


Но подо мною узкая до боли

Знакомая плацкарта колыбели.


Я засыпаю

Под вой тифона.



Децима XI


Ноябрь снился мне: с луной двурогой

На угольных дымах большой земли,

Примёрзшие к причалам корабли,

К которым привела меня дорога.

Был день, когда я Тропик Козерога

Сгибал в руках, как свежую лозу,

И снов не видел ни в одном глазу.

...из Палестин и прочих Абиссиний

Я помнил небо кобальтово-синим,

А сам нырнул в берлинскую лазурь.



* * *

Прибыл Фернан Магеллан

В Маргилан.

Редечный ветер осыпал с лица

Африканскую чёрную пыль,

Гавриил-архангел трубил в сумпитан,

Зардевалась песчаная мгла.


— Здесь, на суше, великая сушь,

Где же воды твои,

Где же звёзды твои, Капитан?


— Как причалил к самым вершинам Ной,

По следам сапог

Проливом прольются воды,

И звёзды пройдут по пятам.


…соли в воздухе нет, и ветер не лает,

Белоснежной сияют слюной зубы Памиро-Алая,

И Гравёр обнажает резцы

В облачном небе, похожем на изразцы.


— С юга ходят большие волны.

И костей в этом море не соберём.


— Ваше дело идти, сеньор.

Днём за флагом. Ночью за фонарём.


— Или ты, продавший корабль свой за долги,

Что пришёл ко мне — бобылём бобыль,

И когда никто не давал руки,

Я в твои ладони вложил бобы,

И покуда доски настила

Не искрошатся до золы,

Я тебя закую в кандалы.


…А в разрезах небес проступает ночь,

Вязкая, как живица.

Я не Ной, и здесь

Кораблю не пристать,

И нечем здесь поживиться.


Я подушку измял лицом,

Да никак не приходит сон.


Как скрипят паруса и хрустят рули,

Бесконечная ночь, ледяной пролив,

Непокорный мыс ощетинил горб,

И метель заливает огни земли.

Да и так ли важно, что это было и будет — огонь ли, дым? —

Море будет студёно, и ветер не слишком тих.

Бог всегда заметает перцем свои следы,

Что сухого пути и с собаками не найти.


Но если морские псы нас выведут из вчера,

То железную красную землю

Я не зря целовал;

Возликует — из малых — мой кучерявый раб,

Первым понявший услышанные слова.


… «там» превратилось в «там»,

А «там» превратилось в «где»:

Сыне Божий, Ты

Ходил по воде, да дети твои

По колено в воде стоят.

— Что же видел ты, капитан,

В мутной воде?

— Это — меч, это — латы,

А это — я.



Австралия


Пустыня Симпсона есть цвет твоих движений:

В груди большой земли всегда лежит пустыня.

В непроницаемом молчании солей,

В Евклидовом пространстве мёртвых звуков,

Убитых наповал кинжальным зноем,

В простом, геометричном совершенстве,

Я прикасался до твоих волос,

Но видел только их в песчаных грядах,

Перед которыми придётся отступить.


…ещё бегут солёные ручьи,

Вода солёная, но воду можно пить,

И от воды я отступал на запад,

От выбора: иссохнуть и издохнуть;

Со мной смыкался Тропик Козерога,

Который множество пустынь пересекает:

Но, отпустив меня в одной из них,

Смотри во сне, как я бросаю взгляды

Над раскалённым мёртвым сердцем континента,

Гадаю по отсутствующим птицам,

Которых Стёрт неверно разгадал.


В бессточной области твоих бессчётных слов

Мне не дойти до днища котловины,

Не спрятаться под тенью облаков,

Размывшись в их насыщенном растворе,

Который проливается дождём

Не в этот год, не в пятый, не в десятый.


Я слушаю: и твой песчаный шёпот,

И барабанный бой горючего циклона,

Но дождь пойдёт всенепременно не сегодня.

Я просыпался долго и безводно,

И вот, проснувшись, сам себя отметил

Праздношатающимся в полосе пустынь,

Случайно в самом узком её месте,


Настолько узком,

Что всякий встречный будет Альфред Гибсон.


Он подойдёт и скажет: вот, я Альфред Гибсон,

И я погибну здесь, отыскивая воду,

И потому так долго не погибну:

Нас уравняют завтрашние карты,

Покуда в них достало белых пятен,

И имя будет имени равно.


Стоял апрель. Закат был очень долгим.

Осенний ветер здесь едва доносит

Солёный запах чёрных океанов,

И всякий встречный навсегда уходит,

И каблуком разбрызгивает щебень

Лещадный и блестящий, как вода.



Баллада о табачном погубителе, диктаторе
                                                    Буэнавентуре Баэсе


I.

Дождевой муссон стоит над всей Эспаньолой:

Папа Легба, открой, Папа Легба, я должен выйти

Посмотреть, как проходят пассаты над изумрудно-зелёным,

Я накроюсь ладонью туч и недолжного не увижу.


Там на гребне холма стоит Буэнавентура Баэс,

Из дождя вырывая серебряные волокна,

Всё моё серебро этот дождь обращает в чёрный,

И табак в нём не тлеет — горит, как сушёный хлопок.

За плотной завесой дождя бьют тамтамы и тамбурины,

И в пересохших колодцах клокочет чужая воля,

Это слово пьянее рома, острее, чем запах петрушки,

И свои хороводы водят русоволосые тени,

Потому что в чистилище их адресов не помнят.


Ответь мне, кто бы ты ни был, да хоть бы барон Суббота —

У меня здесь достало и табака, и рома

Заберись на холм и послушай раскаты грома:

По пятам не услышишь тени убитых тобой хозяев,

Что за чёрной спиною твоей

Змеятся болотными огоньками,


Может, этого ты хотел, злопроклятый Педро Сантана?

Может, ты испугался смерти и заварил эту кашу?

Может быть, тебе слишком мягко в твоей могиле?


Встань, и выйди сюда, и будь, наконец, мужчиной,

Посмотри, как на западе ветер швыряет пыльные бури,

Потому что там нет ни воды, ни травы, ни леса,

Встань, и выйди сюда, и они, может быть, вернутся,

И тогда это всё обретёт хоть какой-то смысл.


Воскресни, прийди, и оправдай перед ними

Хотя бы полшага из наших бледных кривляний,

Бесчестных маршей, в которых немного чести

Итальянских отбросов и каталонских отребий,

Что не чета их прямым и солёным спинам,

Не чета вороным плечам и быстроногим икрам,

Прийди и ударь, как будто мы тоже живые,

Замахнись клинком, как будто ты тоже достоин,

Изожги их дома, изведи их сады, и поля, и рощи,

Изруби в куски их детей и прекрасных женщин,

И они, быть может, увидят, что мы тоже люди.


Отпусти меня, чёрный холм, отпусти меня, чёртов остров,

Я бы это Отечество продал, но и даром никто не просит

За большой солёной водой никакой земли не осталось.


II.

Невключённый в губ твоих Священную параллельность

Ты вышла, я вышел следом,

Я шёл параллельным курсом,

И там провалился в землю, в текстуры,

Будто спидранил в Half Life’е,


И там, и там, где ходит барон Суббота,

Поскольку не ходит одной дорогой с тобою

Помавает костлявой рукой —

На параллельной улице, и в параллельном доме —

Открой, Папа Легба, это я звоню во все домофоны.


Открой — в пятой квартире,

В двенадцатой квартире,

В двадцать третьей квартире,

В тридцать восьмой квартире,

В сороковой квартире.


Я безмолвие этих постыдных дней, и я не могу окликнуть,

Потому что — ключами, баллончиком, шокером, матерными словами,

Я и приснить не мог бы нашего поцелуя —

И губы соскальзывают с губ,

Как санки съезжают с горки.


Ответьте, лоа, ответьте, ответьте, лоа,

Ваши следы многочисленны,

Точно песок на пляже:

Mayday, mayday, ответьте, ответьте, лоа,

Ответьте, mayday, ответьте, ответьте, ответьте…


— Это ты всё придумал, нет никакого мая,

Нет, не выйдет, не выйдет, она никогда не выйдет,

И дух её не выносит чахоточных улиц,

И бессмертные старшие тебе, сопляк, не в ответе,

И тебе никогда не играть с нею в куклы,

Потому что мальчишки ломают кукол,

Ломают потому что ломают всегда ломают

И ты сломаешь.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru