Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 1, 2022

№ 12, 2021

№ 11, 2021
№ 10, 2021

№ 9, 2021

№ 8, 2021
№ 7, 2021

№ 6, 2021

№ 5, 2021
№ 4, 2021

№ 3, 2021

№ 2, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Алексей Слаповский — постоянный автор «Знамени». Предыдущая публикация — «Авария» (№ 9 за 2020 год).

Книжное издание готовится в Редакции Елены Шубиной (АСТ).


Алексей Слаповский

Страж порядка

История болезни

 

                                                                             Кто был никем — тот станет всем!

 

                                                                                                                                         Э. Потье, перевод А. Коца

 

1.

Утром Эрих обнаружил, что мать умерла.

Он стучал в ее комнату, звал, она не откликалась.

Дверь была на задвижке.

Раньше она была без задвижки, несколько лет назад мать сказала Эриху, чтобы он привинтил задвижку. А то вечно все входят без спроса, сказала она, хотя, кроме Эриха, к ней некому было входить. Эрих купил и привинтил за­движку — маленькую, как мебельный шпингалет. Он знал, что рано или поздно придется ее вышибать. Теперь это время пришло.

Эрих ударил плечом, дверь распахнулась, ушко задвижки отлетело.

Он подобрал его и шурупы, сунул в карман.

Посмотрел на мать.

Она лежала с открытыми глазами и открытым ртом, руки вдоль тела.

— Мама? — спросил Эрих.

Но она и живая не сразу отвечала, а теперь тем более.

Он постоял и пошел в кухню. Позвонил отцу.

— Привет, такое дело, мама умерла, — сказал он.

— Ах ты, господи, — сказал отец и начал всхлипывать.

Эрих слушал и смотрел на часы. Ему на дежурство к десяти, сейчас без пяти девять.

— Мне на смену к десяти, — сказал он. — А уже почти девять. Давай приходи.

— Какая смена? — спросил отец. — У тебя мать умерла.

От этого напоминания он опять заплакал.

— За прогул уволят, — сказал Эрих. — У нас хоть сам умри, а приходи. Строго.

— Ладно, сейчас буду. Дождись, а то уйдешь, будет она одна лежать там.

— По-любому дождусь, у тебя ключей нет, — сказал Эрих.

Он пошел на балкон, где у него был шкафчик с инструментами и всякой мелочью, положил туда ушко и шурупы.

Вернулся в комнату матери. Огляделся — искал полотенце или чистую тряпку. Но в комнате не было ничего чистого, комната была очень грязной. Мать не убиралась лет пятнадцать, если не больше. Только иногда мела веником в центре, где ковер. На ковре видна протоптанная дорожка от двери к кровати.

Эрих пошел в ванную, где на полке хранились чистые полотенца. Полка была высокой, чтобы не достала мать. А то возьмет полотенце, унесет в свою комнату, и там оно пропадет. Там все пропадает. Так было бы, теперь не будет, ведь она умерла. Можно будет перевесить полку. И переделать многое другое. Заняться ремонтом в ее комнате. Всему свое время. Соседи купили собаку, бульдога. Щенка. Тот грыз плинтуса, углы, сдирал зубами обои, не слушался окриков, не действовало битье. Перестал сам, когда подрос, тогда соседи и сделали ремонт.

Эрих взял полотенце, пошел в комнату. Через полотенце приложил ладонь к глазам матери и провел вниз, чтобы веки закрылись. Подержал так, убрал руку. Теперь глаза были закрыты. Надо закрыть рот. Эрих сквозь полотенце взялся за подбородок, двинул его вверх. Подержал, отпустил. Рот медленно приоткрылся, но уже меньше. Эрих повторил, держал долго. Отпустил. Рот опять приоткрылся. Эрих обвязал голову полотенцем. Выглядело так, будто у матери болят зубы или голова.

Пришел отец. Плакал и всхлипывал.

— Эх, Юрик, — еле выговорил. — Как мы теперь?

Всегда называл сына не Эрих, а Юрик. Не любил имени, которое дала мать в честь любимого писателя Ремарка. Когда у меня фамилия Маркова, а я Мария, само просится, объясняла она тогда, когда еще объясняла свои действия. Потом перестала, считая правильным все, что делает, и неправильным все, что делают другие. Отец устал от этого и ушел из семьи. Очень давно, Эрих был тогда маленьким. Потом узнал, что у отца заранее была припасена одинокая женщина на той же улице, через четыре дома. Жили они плохо, со скандалами. Мирились, когда вместе выпивали. Но с похмелья ссорились еще сильнее. Потом она умерла.

Отец называет Эриха Юриком, а Эрих его — никак. В словах «папа, отец» что-то родное, а Эрих ничего родного не чувствует в этом человеке.

Они стояли над матерью. Отец перестал плакать. Будто стеснялся нарушить тишину смерти. Спросил:

— Не закрывается без полотенца?

— Нет.

— Нехорошо смотрится.

— А как еще?

— Ну, пусть. Все свои, ничего.

— Ты давай тут, а мне пора, — сказал Эрих.

— Что давать-то? Я не знаю, что делать. В полицию надо звонить, нет? В скорую? Или куда? В похоронную службу тоже. Или как?

— Набери в телефоне: что делать, когда умер человек, — посоветовал Эрих.

— Ладно. Когда придешь?

— После десяти.

— Смотри, я на ночь тут не останусь. Эх, Маша, Маша, вот ты не вовремя. Мне в поликлинику завтра. Хоронить послезавтра будем? На третий день положено. А можно в кремацию. У меня соседку снизу недавно там сожгли. Дочь жаловалась — очередь, неделю ждали. Но, говорит, дешевле. И насчет кладбища проще. Ячейки, как камеры хранения, маленькие. Сунул, цветок воткнул, и все.

— Нормально будем хоронить. На третий день.

— Тогда получится. Успею в поликлинику.

До работы Эриху — пятнадцать минут пешком. Это большое преимущество, потому что не надо ехать в транспорте и подвергать себя риску.

Эрих работает охранником в торговом центре, который называется «Депо-Молл». На первом этаже «Пятерочка», на втором большой магазин бытовой техники и электроники и еще два десятка маленьких магазинчиков, на третьем столовая «Му-му». В «Пятерочке» своя охрана, на втором этаже тоже охранники, нет охранника в «Му-му», но он там и ни к чему — еду не украдешь, ее подают из-за стойки.

Вроде бы охранник при общем входе не нужен, но это не так. Ночью все пустеет, другие охранники уходят, а тот, что в вестибюле, остается. А вестибюль освещен, охранника видно, никто не сунется, вот вам и польза от него.

Днем бывало скучновато. Руководство охранной фирмы запрещает что-то смотреть или слушать с телефонов, и Эрих согласен, что это правильно. Пусть всякий, кто входит в торговый центр, сразу видит, что охранник не отвлекается, а наблюдает. Ночью смотреть и слушать разрешали. Эрих любит смотреть ютуб. В ютубе он любит смотреть аварии. Чаще всего причины аварии в самих людях, которые гоняют по дорогам, как идиоты. Если бы у Эриха была машина, он ездил бы аккуратно. Но гарантии все равно нет: ты едешь аккуратно, а в тебя врежутся, и ты точно так же погибнешь.

Любит он также смотреть кадры катастроф: наводнений, оползней, ураганов. Они доказывают, что человек ничто перед стихией, а стихия может случиться всегда.

Еще он любит смотреть фотографии красивых женщин. Смотрит иногда и порнографию. Без звука, потому что стесняется, что кто-то может услышать. Никого в вестибюле и во всем торговом центре нет, но мало ли. Может, кто-то где-то все-таки есть. Подслушает и будет потом посмеиваться над Эрихом. Эрих не терпит, когда над ним посмеиваются.

В порнографии ему нравится не то, что происходит, а сами женщины. Они бывают очень красивыми. Нет, много и некрасивых, которые неизвестно зачем снимаются. Ролики с такими женщинами Эрих тут же сердито закрывал. А красивыми любовался. В жизни он никогда таких не встречал. Люди в целом — уроды. Кто видит их тысячами каждый день, тот знает.

Но и аварии надоедают, и от красивых женщин устаешь, от их недостижимости, и Эрих половину ночи ничего не смотрит, а просто сидит или ходит туда-сюда.

Раньше было интереснее, Эрих работал при серьезной организации, где требовалось записывать в журнал фамилии посетителей. Начальство хвалило Эриха за отличный почерк. Эриху нравилось, когда у посетителей были странные фамилии. Многие он помнит до сих пор: Кожан, Солюстра, Перкуль, Амбиенко, Сцековский, Бедолай, Лембер, Чапчаков, Тубойда, Рацилло, Ворс, Берц-Ковалевич. Да у них и самих работала женщина по фамилии Штоль. Там Эрих сидел за столом, там разрешалось пить чай, читать. Но организация переехала в другое место, в Москва-Сити, а Эриха перевели в торговый центр, где он работает уже девять лет. Зато близко к дому.

Скука кончилась, когда началась пандемия. Эриху объяснили, что в его обязанности теперь входит следить, чтобы все были в масках. А если у кого нет — не пускать. И Эрих вежливо напоминал, преграждал путь нарушителям. Были конфликты, были неприятные ситуации, несколько раз пришлось вызывать полицию, потому что охране запрещено самой задерживать людей и, тем более, применять к ним какие-то меры. Один пьяный пихнул Эриха кулаком в плечо, двое молодых людей потянули на улицу, чтобы там с ним поговорить, психованный пенсионер плюнул в грудь, старуха ударила по руке палкой. Эрих мужественно терпел и гордился опасностью работы. По-настоящему его задел лишь один случай. В торговый центр вошел мужчина в костюме. Сразу было видно, что он не из простых. За ним следовал высокий человек, тоже в костюме, и что-то говорил. Наверно, что не надо сюда ходить. Эрих догадался, что это тело­хранитель. Оба были без масок. Эрих встал перед ними. Он не успел ничего сказать, телохранитель прыжком оказался впереди начальника и убрал Эриха с дороги. Как что-то неодушевленное.

И никто вокруг не возмутился. Никто не вступился за Эриха. А это было в ту пору, когда маски носили все и делали замечания другим. Эрих читал и видел в ютубе, как нарушителей выбрасывали из маршруток, трамваев и автобусов, всем вагоном ругали в электричках. Вдвойне было обидно пережить унижение. Сколько уже времени прошло, а Эрих помнит обиду. Перебирает варианты, как можно поступить, если обидчик опять появится. Но он не появлялся. Он попал сюда случайно, одноразово. Обидчиком при этом Эрих считал не телохранителя, а начальника. Ты, начальник, виноват, что твои люди так себя ведут. Каков поп, таков приход.

Но в целом Эрих был почти счастлив, чувствовал себя как никогда нужным, полезным. Как-то он наткнулся в интернете на заголовок, где было выражение «страж порядка». Он и раньше знал это выражение, но оно было для него пустым. И вдруг наполнилось смыслом. Это про него. Он не охранник и не сторож, он не привратник, он — страж. Страж по работе, по должности. А есть стражи добровольные, по жизни. В том же ютубе Эрих начал смотреть ролики из серий «не на того нарвался», «проучил хама», «мгновенная карма» и т.п., где справедливость восстанавливалась смелыми людьми или самими обстоятельствами.

Он в это время забыл о фото и порно с красивыми женщинами. Смотрел очень редко. Сделал вывод: если мужчина увлечен серьезным делом, если появляется в его жизни важная тема, женщины не очень-то и нужны, даже красивые.

Все было хорошо, но Эрих с печалью думал, что пандемия кончится и все будет по-старому, скучно.

И тут новый всплеск, рекордные цифры заболеваний и смертей. Однако люди вместо того, чтобы по-хорошему испугаться и взяться за ум, именно в это время окончательно потеряли голову. Они сорвали маски и стали нарушать правила, будто бросили вызов эпидемии и самой смерти: на, жри.

Полноценно работать стало невозможно. Когда нарушают один-два человека, с ними можно как-то справиться, а когда половина без масок — что тут сделаешь? Эрих задал этот вопрос заехавшему в торговый центр начальнику их районного подразделения Васильеву, тот ответил:

— Забей.

— Но не отменили же масочный режим, — возразил Эрих.

— Он сам отменился, — сказал Васильев.

— Как это?

— А вот так. У нас все само происходит. Явочным порядком, — объяснил Васильев.

Эриха будто обокрали, причем отняли не вещь, а чуть ли не смысл существования. Опять он торчит тут никому не нужной тенью, всеми видимый и никем не замечаемый.

Он оскорбился не столько за себя, сколько за тех, кто соблюдает правила. Почему они проявляют сознательность, думают и о себе, и о других, а этим другим — наплевать? Это нечестно и несправедливо.

Время сегодня тянулось очень медленно. Эрих вспоминал жизнь с матерью и не мог вспомнить ничего особенного. Она ведь давно заболела и занималась только собой, своим самочувствием. Раз в неделю вызывала скорую помощь. После врачей приторно пахло лекарствами. Одна врачиха, выходя из комнаты, сказала Эриху:

— Хоть бы убрали у нее.

— Не дает, — оправдался Эрих.

Позвонил отец и сказал, что звонил в полицию и скорую помощь. В полиции пообещали прислать участкового, а скорая приняла вызов и велела ждать. Спросил, как включить телевизор.

— Там два пульта, — сказал Эрих. — Белый от телевизора, второй от приставки. Сначала телевизор включаешь, потом приставку.

— Пробовал, не получается. Ладно, обойдусь. Да и говорят, что нельзя смотреть, если в доме кто-то… Обойдусь, ничего.

Через полчаса позвонил опять: достали похоронщики. Три фирмы предложили услуги. Наверно, им скорая сообщила. Эрих посоветовал не вступать с ними в переговоры.

— Найди государственную организацию.

— А сам не можешь?

— Я на работе.

— Все на меня взвалил, не совестно?

— Я на работе, сказал же.

Через час отец опять позвонил и сказал, что была скорая, все оформили, написали нужные бумаги. Пришел и участковый, что-то записал, но сказал, что ему тут делать нечего, женщина была давно больная и старая, все понятно. Меньше вам хлопот, сказал он, не надо везти в морг на экспертизу. Прямо из дома на кладбище повезете. И опять звонили похоронщики. А государственную организацию отец никак не найдет.

— Юра, у меня мозги кислые, я сам скоро помру, ты найди кого-нибудь, а то время идет, а ничего не делается.

— Ладно.

Эрих, не покидая поста, начал поиски. Он по-прежнему строго смотрел на входящих, чтобы они видели хотя бы упрек, если уж действия бесполезны, но время от времени скашивал глаза вниз, на телефон в руке, где искал нужную организацию. Тут же появилась реклама услуг. Картинки кладбищ, памятников, гробов. Один стоил два миллиона рублей. Выскочили заголовки: «Отпевание на дому по православному обряду». «Проводим с достоинством». «Возьмем на себя печальные хлопоты». Вскоре Эрих отыскал страницу справочной городской ритуальной службы, где все было подробно и понятно расписано — и как рассчитать стоимость, и как вызвать агента, и как договориться о похоронах, как оформить факт смерти в соответствующих инстанциях, как получить «гробовые деньги», вступать в наследство и так далее. Все довольно сложно и запутанно. Эрих позвонил по указанному телефону, ему дополнительно все объяснили и пообещали прислать представителя.

И тут появился тот самый человек.

Начальник, чей телохранитель отодвинул Эриха.

И Эрих понял, что все утро ждал чего-то в этом духе. Словно смерть матери не могла быть одна, без какого-то парного события.

И вот появился этот начальник. Виновник не только оскорбления, но и смерти матери Эриха, потому что он и ему подобные сделали так, что нет хороших лекарств и условий, и от этого продолжительность жизни людей в России меньше, чем в цивилизованных странах. Сам президент постоянно упрекает их за это, но они не слушают или игнорируют.

Все было так же, как и в прошлый раз: начальник явился, глядя вокруг, как какой-нибудь колонизатор на туземцев, с удивлением и любопытством видя непонятную нищую жизнь. И тот же телохранитель был за его спиной.

В Эрихе мгновенно вспыхнула решимость.

Он встал перед начальником и вежливо сказал:

— Попрошу надеть маску.

Телохранитель, как бросающийся в атаку солдат, выпрыгнул на Эриха с вытянутой рукой, чтобы отодвинуть его, но Эрих был готов, увернулся телом, и телохранитель отодвинул только воздух. И тут начальник придержал телохранителя. И неожиданно улыбнулся Эриху.

— Службу исполняем? Не даем послаблений?

— Да, — твердо сказал Эрих.

— И правильно, — одобрил начальник. И громко, во весь голос добавил, поворачивая голову туда и сюда, как прожектор, будто выступал перед избирателями и освещал их своими словами: — Вот все бы так себя вели, давно бы эпидемия кончилась.

И протянул руку к телохранителю:

— Дай-ка.

Телохранитель хлопал себя по карманам. Маски у него не было, искал для вида.

Подскочила старушка из тех, которые всегда находятся в подобные моменты.

— Возьмите у меня, у меня запасные, чистые, — она достала из сумки пакет с масками.

Начальник взял пакет, вынул маски себе и телохранителю. Надевал не спеша, поучительно. Закрыл, как положено, лицо до самых глаз, в отличие от большинства масконосцев, которые нос оставляют свободным, глупо обманывая этим других и себя.

Ни на кого поступок начальника не подействовал. Люди или проходили мимо, не отреагировав на громкий голос: мало ли кто там кричит, или глянули на начальника, как на дурачка, и тут же забыли о нем.

А Эрих почувствовал такую благодарность, что даже слезы выступили на глазах. Впервые за последние недели его не только послушались, но и поддержали. Он опять оказался нужен и полезен. Хотелось сделать еще что-то, но непонятно что.

И это желание в нем осталось.

И все, что случилось дальше, выросло из этого желания.

А также из странного, но уверенного ощущения, что за смерть матери нужно отомстить.

 

2.

Кое-какие деньги на похороны у Эриха были, но он боялся, что не хватит. Было немного денег и на карте матери, которой она разрешала пользоваться Эриху. Он снимал деньги в банкомате, приносил ей, а она выдавала ему на продукты и лекарства. Выдавала мало, Эрих добавлял свои. Еще у нее были на счету в банке похоронные. Мать не раз говорила о них. А то закопаете в ямке даром, говорила она. Однако отец, помнивший, как хоронил жену, сказал, что эти деньги выдадут только через полгода. Можно сколько-то получить, если пойти к нотариусу со справкой о смерти. Нотариус выдаст разрешение на срочную выдачу денег. Эрих пошел к нотариусу. Полтора часа сидел в очереди, наконец попал в кабинет женщины-нотариуса. Ее звали Демидова Людмила Валерьевна. Это значилось на табличке на двери. Эрих сказал, подавая справку:

— Надо бы деньги за умершую получить, объясните, как и что.

Демидова объяснила. Она говорила ясно, четко, громко, будто глухому. Наверное, все посетители для нее слились и, говоря Эриху, она говорила всем предыдущим и всем последующим. Она сказала, что может выдать постановление на экстренную выдачу денег в сумме до ста тысяч рублей, но ей нужны чеки, квитанции, договора с погребальной фирмой, которые подтверждают расходы.

— Нет еще ничего, — сказал Эрих. — Я только этим занимаюсь.

— Будут — приходите.

— Интересно получается. Я прошу, чтобы заплатить за похороны, а надо, выходит, заплатить за похороны, чтобы получить деньги на похороны.

— Уж так, — сказала Демидова с удовольствием, будто гордилась сложно­стью этих процедур. И добавила: — У нас, знаете ли, и жить непросто, и умереть хлопотно. Я вам посоветую, вы ведь сын, вы идите прямо в банк, вам напрямую выдадут. Если выдадут.

— Могут не выдать?

— Могут. Везде свои формальности. Вас, наследников, много? Братья, сестры, жена, дети?

— Я один.

— Молодой, симпатичный, — неожиданно сказала Демидова личным голосом, — а никого не найдете себе. Так и заскучать можно.

— Я не скучаю, — сказал Эрих. — До свидания.

Он ушел, а Демидова достала из ящика стола зеркальце и губную помаду. Она хотела чуть подкрасить губы, но увидела, что красить не надо, все хорошо. Полюбовалась собой и с усмешкой тихо сказала:

— Не скучает он, — и выругалась, назвав мужчину женским словом. Впрочем, может, она не его назвала, слово было без адреса — как оценка ситуации и жизни в целом. Демидова не ругалась при посторонних, но, когда оставалась одна, позволяла себе. Это с детства у нее было. Такая привычка.

 

Отделение банка было на обратном пути, Эрих зашел, чтобы узнать, какие потребуются документы. Ему объяснили. Дома Эрих искал документы в сумках и сумочках матери, которых было очень много. В первую очередь нужен был договор с банком, но его он как раз не мог найти. Зато была объемистая сумка с квитанциями об оплате коммунальных услуг. Квитанции двадцатилетней давности и даже за девяностые годы. Эрих отправился в банк, спросил, как быть. Ему сказали, что деньги со счета матери он может снять через полгода, у них же есть договор с нею. Но снять срочно без ее договора не получится. Предложили оформить кредит на похороны. Эрих отказался.

Приехала девушка, представительница ритуальной организации. Выглядела красоткой, предлагающей продукцию парфюмерной фирмы. Назвала свое имя — Карина. Достала черную папку с золотыми виньетками, оттуда листы.

— Вот наш прайс, ознакомьтесь.

Эрих ознакомился.

— Мне по телефону меньше говорили, — сказал он.

— Меньше и будет по результату, вам компенсация положена. Вот, смотрите, — девушка, держа телефон в пальчиках с лаковыми ноготками, листала и показывала. Ноготки были разного цвета — желтые, фиолетовые, зеленые, красные. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, вспомнил Эрих то, чему учила его мать. Это было трудное учение для обоих.

— Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, — говорила мать. — Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Цвета радуги, цвета спектра. Повтори.

— Каждый охотник хочет.

— Желает.

— Увидеть.

— Знать.

— Где прячется.

— Сидит. Ты тупой у меня, что ли? В отца, что ли? — сердилась мать. — Проверить тебя надо, странный ты у меня. Как бы тут, а как бы нет.

— Смотрите, — говорила Карина. — Вот, все официально, сайт департамента торговли и услуг. За все компенсация — за гроб, покрывало, даже за тапочки, все учитывается. И перевозка, и погребение, минусуете от нашей суммы эту, получите то, что реально заплатите. Видите, внизу итоговая цифра? Восемнадцать тысяч четыреста семьдесят рублей девяносто восемь копеек, до копейки все посчитано. Видите?

Эрих видел ее ноготки, ее щеку, слышал ее голос и вдыхал аромат ее духов, которые на него сильно и несвоевременно подействовали.

Смерть возбуждает, вспомнил он чьи-то слова, которые когда-то где-то читал или слышал. Тогда не понял, теперь стало ясно. Не сама смерть возбуждает, а оставшаяся жизнь. Особенно такая, как эта девушка.

 

В день похорон все было фальшиво и нечестно.

Работники ритуальной службы приехали очень рано. Объяснили: мы всех выносим или рано, или вообще ночью. Такое указание — чтобы не беспокоить жителей.

Вынули тело из гроба, положили на черное пластиковое полотнище, завернули. Эрих спросил, почему не в гробу, ему и это объяснили: с четвертого этажа гроб сносить сложно, можно и уронить, а главное, чтобы на улице никого не травмировать видом гроба, на это тоже есть указание. И без того люди стали нервные и подавленные. Гроб отдельно быстренько вынесут, никто не заметит.

Действительно, подумал Эрих, давно уже я не видел, чтобы из домов выносили покойников, будто никто вокруг не умирает. Вот, значит, почему.

Грузчики несли по лестнице черный бесформенный куль, пыхтя и топоча ногами, негромко покрикивали: «Заноси. Держи выше. Поворачивай».

В катафалке сняли пластик, уложили в гроб.

На кладбище подъехали к церкви.

— Зачем? — спросил Эрих водителя.

— Отпевать разве не будете?

— Надо бы, — сказал отец.

— Ладно, — сказал Эрих.

Провожающих мужчин было только двое, отец и Эрих. Эрих доплатил грузчикам, чтобы они занесли гроб в церковь. Отец и Эрих тоже несли. При входе Эрих дал денег за отпевание какой-то женщине в платке. В церкви гроб поставили к двум другим, поп отпевал всех разом. Эти умершие были, наверное, как и мать Эриха, одинокими, вокруг них было мало людей.

Подъехали к кладбищенской конторе. Служитель подошел договариваться. Могила вырыта на дальнем конце кладбища, сказал он, но можно ближе, если доплатить. Могила одинарная, но можно двойную, учитывая будущих родственников, которые умрут, если доплатить. Дай бог всем здоровья, но никто не вечный, сказал служитель, с симпатией глянув на отца Эриха. Крест поставят стандартный, деревянный, но можно сразу основательный, гранитный, если доплатить. Осадку грунта учтем, будем поправлять, не волнуйтесь. Ограда тоже стандартная, быстро проржавеет, хоть и окрашенная, но можно чугунную, вечную, если доплатить.

Эрих отказался от всего, сказал, что стандартные варианты устраивают, а если захочется потом что-то изменить, он сам решит, что надо. Но все равно итоговая сумма за услуги оказалась намного больше той, которую объявляли. Эрих не стал спорить, заплатил, но запомнил это.

Он все стал запоминать подробнее, чем раньше, ведь теперь запоминать больше некому. Раньше мать, когда была здорова, многое запоминала и напоминала. И когда болела, тоже иногда что-то помнила, чего не помнил Эрих. Теперь лишь он один, на отца надежды нет. На поминках он только плакал и выпивал, и заснул за столом.

Поминки были в квартире. На них были Эрих с отцом, две соседки, двоюродная сестра матери, которую Эрих впервые видел и которая передала соболезнования от каких-то Сениных, и какая-то знакомая отца. Соседка его или кто, Эрих не понял. Непонятно, зачем отец ее пригласил. Она молча пришла, молча поела, выпила и ушла.

Потом были разные дела по оформлению жилищных и прочих документов.

Потом Эрих взялся убираться в комнате матери.

Выяснилось, что мать хранила:

не поддающееся подсчету количество разномастных стеклянных банок, от самых маленьких, из-под сметаны и майонеза, купленных и съеденных еще в советское время, и из-под джемов и конфитюров, до средних, из-под какой-нибудь баклажанной или кабачковой икры, и больших, двух- и трехлитровых, с крышками и без;

множество пластиковых контейнеров разных размеров;

два десятка бутылок из-под воды;

сложенные в кипы пакеты — на подоконнике, на стульях и под стульями, под диваном, на шкафах, в комоде;

в книжном шкафу и на полу в углу возле него — пачки старых газет, комплектов журналов «Работница», «Огонек» и «Здоровье», все комплекты кончались девяностым годом;

и много, очень много коробок, которые громоздились друг на друге вдоль стен, доходя чуть не до потолка. В них были старые и негодные кувшины-фильтры для воды, которые Эрих собирался выкинуть, но не успел, два не работающих утюга, два электрочайника с коростой накипи на дне, новый мини-пылесос, ни разу не использованный, старая обувь матери и Эриха, детские игрушки Эриха, его школьные тетради, учебники и дневники, обрезки тряпок и тряпочек, клубки шерсти (мать когда-то вязала), а чаще всего в коробках была лишь скомканная бумага или совсем ничего, пустые коробки, которые могли для чего-то пригодиться.

Эрих купил в хозяйственном магазине дюжину мешков и начал все в них выносить. В мешках и удобно, и никто не видит остатков чужой жизни. Сначала вынес весь этот упомянутый мусор, потом одежду матери и всякие ее вещи, потом журналы, книги. В его комнате тоже были книги, несколько штук, он давно не читал и их, а эти точно никто не будет читать. Эрих несколько раз видел у контейнеров мусорки груды книг, которые никто не брал. Зачем хранить то, что никому не нужно? Для лицемерия, показать, что ты образованный? Все книги давно есть в интернете. Читать там намного удобнее, а в старых книгах желтая бумага и мелкий шрифт.

Потом Эрих взялся за мебель. Первый шкаф, книжный, с застекленными дверцами, разобрал аккуратно, вынес и поставил у контейнеров на виду, поставил рядом и коробочку с крепежными деталями. Может, пригодится дворникам-таджикам? Но никто не польстился, дворники стали разборчивы или давно укомплектовались: из окружающих домов постоянно выносят устаревшую мебель. И Эрих перестал церемониться, он просто разбивал молотком и раздирал на части сервант, платяной шкаф, комод, письменный стол, кровать, стулья. Это оказалось непросто: мебель при социализме делали некрасивую, но крепкую.

Он не оставил ничего, кроме сумки с разными документами, альбома со старыми фотографиями и настольной лампы, которая была тоже старая, но хорошая: на тяжелой ножке, возможно, бронзовой, с белым стеклянным куполом-абажуром.

Теперь предстояло сделать ремонт. У себя в комнате Эрих давно его сделал: сам заштукатурил и побелил потолок, поменял окно на пластиковое, оклеил стены приятно-бежевыми обоями, снял с пола так называемую паркетную доску — квадраты с дощечками, вытертыми, вылинявшими, во многих местах отскочившими, залил пол цементной стяжкой, положил на нее ламинат цвета «Бук Бавария». Стало чисто, красиво, уютно. Каждая вещь на своем месте, ничего лишнего. Мебель простая, темнее пола, цвет — «Орех итальянский».

Понемногу после этого он преобразил и прихожую, и санузел, и кухню. Работал урывками: мать на каждое изменение реагировала болезненно. В старый кухонный шкаф вцепилась, как крестьянка в последнюю корову. Пусть старая и не дает молока, но — любимая. Какой-то фильм Эрих видел о деревне, отсюда и сравнение. Все наши сравнения теперь не из жизни, а откуда-нибудь.

Кое-как Эрих все-таки отремонтировал санузел и кухню, заменил трубы, краны, раковины и унитаз, в кухне навесил и поставил новые шкафчики, у себя же мать не разрешала трогать ничего.

Начать надо с самого трудоемкого: снять паркетную доску. Придавленный раньше мебелью, пол теперь под ногами прогибался, трещал, дощечки ломались и вылетали.

Эрих взялся за пол с угла, что был за стоявшей тут кроватью: квадрат паркетной доски возвышался над полом. Он был похож на люк или крышку тайного хранилища. Эрих легко вынул его и даже не очень удивился, когда увидел под ним пакет. Будто этого и ждал. Он развернул пакет и увидел пачку денег и маленький матерчатый мешочек. Пересчитал деньги. Их было 76 тысяч. Как мать их скопила, непонятно. Наверное, начала копить давно, когда еще выходила из дома и сама получала пенсию. Большинство купюр были тысячные, но были и сотенные, и пятидесятки, и даже бумажные десятки, которые давно не в ходу. И пятерок несколько было, Эрих уже забыл, как они выглядят. 2002 год на них обозначен. Интересно, принимают ли их? Позже выяснилось — принимают.

А в мешочке оказались драгоценности: золотой перстень с камешком, золотой или позолоченный браслет и две сережки: в центре фиолетовые большие камни, по кругу белые. Никогда Эрих не видел их на матери, никогда она их не носила. Возможно, это все осталось от бабушки Эриха, которой он не видел, она умерла до его рождения. Она родила его мать поздно, мать тоже поздно родила Эриха, ей было тридцать семь лет.

Вдруг это антикварные вещи? Вдруг они дорогие? Для кого мать хранила их, зачем? А деньги зачем? И спрятала в самом глупом месте, тут проходит труба отопления, а дом старый, трубы старые, запросто могло прорвать и залить.

Эрих набрал в поиске: «Оценка и прием антиквариата в Москве». Нашлось несколько магазинов, большинство в центре. Эрих поехал туда. Поехал на такси. Таксист был в маске на шее.

— Наденьте, пожалуйста, маску правильно, — сказал Эрих, сам надевший так, как полагалось.

Таксист надел, но сказал:

— Маска, не маска, никакой польза.

Эрих был в хорошем настроении, поэтому не против был поговорить.

Сказал добродушно:

— Откуда вы знаете, что нет пользы?

— Все знают.

— Откуда вы знаете, что все знают?

— Говорят люди.

— Что говорят люди?

— Что маска, не маска, кто болеет, тот болеет, кто умирает, тот умирает.

— Есть какие-то цифры, статистика?

— Зачем цифра, все так понятно.

— Что понятно?

— Я давайте не буду, — сказал таксист. — Ваше мнений так, мой так. Я в маске теперь сижу на ваша просьба, есть еще претензий ко мне?

— Нет, спасибо.

Эрих был удовлетворен: таксист подтвердил его уверенность в том, что все живут не аргументами, а заблуждениями, за которые крепко держатся. К сожалению, и мать была такой. Раньше, давно, когда он еще с ней спорил, иногда выходил из себя и кричал с досадой:

— Да кто тебе это сказал-то?

— Я говорю, — отвечала мать, и на этом спор кончался.

В ювелирном магазине, в отделе оценки и скупки, за стеклом, сидела симпатичная молодая брюнетка. Без маски, потому что за стеклом. Почти красивая. Брюнетки красивей блондинок, ярче. И у них темные брови, ресницы, которые иногда даже не надо красить. Блондинки, если не будут красить свои блеклые брови и ресницы, облысеют лицами. У них сразу поглупеют их голубые и синие глаза. Часто очень бесстыдные. Синие и голубые глаза бесстыднее темных. Не потому, что сами женщины такие, все дело в цвете. Темный цвет скрывает, светлым цветом ничего не спрячешь.

Брюнетка сказала, что оценка платная. Эрих согласился. Подал брюнетке перстень. Она посмотрела через лупу и сказала:

— Стоимость могу сказать приблизительно. Для точности надо вынуть камень.

— Хорошо, приблизительно. Сколько?

— Даже не знаю. Золото мало стоит, оценивается камень, если бриллиант.

— Если бриллиант, то сколько?

— Ну… От десяти тысяч, я думаю.

— Хорошо. А это?

Эрих подал браслет. Брюнетка осмотрела, чем-то капнула из пипетки.

— Не испортите? — спросил Эрих.

— Не волнуйтесь, — сказала брюнетка и положила браслет на чашку весов, а на другую несколько никелированных красивых гирек. Эриху нравилось, что она все добавляет и добавляет пинцетом гирьки, сначала те, что побольше, потом маленькие и совсем крошечные. Они были похожи на разобранную матрешку.

После этого брюнетка положила браслет на электронные весы. Наверное, обычные, в деревянном застекленном корпусе, были для красоты и солидности, а электронные для точности.

— Двенадцать граммов, пятьдесят шестая проба, — сказала брюнетка. — Если оценивать, то не само золото, а вещь. Где-то начало прошлого века. Тысяч тоже десять-пятнадцать.

— Всего? Ладно, а это?

Эрих подал серьги. Брюнетка положила их перед собой, осмотрела, подняла глаза на Эриха.

— Наследство, что ли, получили?

— Вроде того.

— Похоже на рубин и бриллианты.

— Сколько?

— Иногда из стекла делают — не отличишь.

— И все-таки — сколько? Если не из стекла?

— Не могу сказать. Вы продавать собираетесь или просто оценить?

— Продавать собираюсь, — сказал Эрих. — Но, наверно, в другой магазин схожу. Пусть там тоже оценят, я сравню.

— Там вам то же самое скажут.

— Вы пока ничего не сказали.

— Минутку подождете?

Брюнетка встала и ушла в дверь, которая выглядела антикварной, как и все вокруг. Мореный дуб, подумал Эрих, хотя никогда не видел мореного дуба, только встречал это выражение.

Девушка вернулась с пожилым седым господином. Он был, как артист, в галстуке-бабочке. И в очках. Сел на место брюнетки, осмотрел кольцо, браслет и серьги.

— Не гарнитур, — сказал он брюнетке.

— Это ясно, но все равно, вы же видите, — сказала она. — И клеймо там даже.

— Да, — сказал он. — И Эриху вежливо, ласково: — Здравствуйте.

Эрих знает эту вежливость. Такими вежливыми бывают, когда хотят обмануть. Но он к этому был готов. Он всегда к этому готов.

— Давайте так, — сказал господин. — Мы берем на экспертизу, а вам выдаем соответствующий документ и аванс. Через два дня предъявим официальные сертификаты с официальной ценой. Устроит?

— Нет. В другом магазине сразу дадут.

— Нигде сразу не дадут. Хорошо, подождите.

Господин взял телефон, набрал номер, сказал кому-то негромко:

— Илья Борисович, зайдите в оценку.

Через минуту вошел человек еще старше господина. Совсем старик. Хотелось даже сказать: старичок — седенький, маленький, как гном. Он взобрался на стул, как дети садятся на взрослые стулья не по их размеру — оперся рукой, высоко приподнял одну ногу, чуть подпрыгнул, подтянул вторую, поерзал, уселся, взял лупу, рассматривал драгоценности.

И, ничего не сказав, слез со стула. Они с господином о чем-то поговорили в сторонке, и старичок скрылся, а господин вернулся.

— Хорошо, — сказал он. — Я вам сейчас скажу настоящую цену. Учтите заранее, она вас удивит. Вы подумаете: ого, как круто, если мне тут такое предлагают, побегу в другое место, наверняка там дадут еще больше. Уверяю вас, не дадут. Почему? Потому что я это предвижу и объявляю максимум.

— Объявляйте.

— Отлично. Сто семьдесят, — сказал господин и приподнял кольцо.

И посмотрел на Эриха, чтобы полюбоваться эффектом. Эффекта не было, Эрих был таким спокойным, будто ничего другого и не ждал.

Господин хмыкнул и приподнял браслет.

— Восемьдесят пять.

— Нормально, — сказал Эрих.

— Еще бы не нормально. А это — от четырехсот до пятисот, точнее скажем после экспертизы, — сказал господин и приподнял серьги.

И тут же добавил:

— А теперь можете нести в другое место, на здоровье, но больше никто не даст. Гарантирую. При этом мы добавляем за художественную ценность, уникальность, понимаете? Включаем субъективный фактор, это на руку клиенту, понимаете?

— Я вам верю, — сказал Эрих. Он был так рад, хоть и не показывал этого, что и других хотелось порадовать. — Я готов продать.

— Отлично. Сейчас оформим договор на экспертизу, займет два дня, через два дня приходите за деньгами. Согласны?

— Нет, — сказал Эрих, чувствуя себя опытным и умным. Он никогда такими делами не занимался, но он догадлив. — Нет. Или сейчас, или несу в другое место.

— Мы рискуем, — сказал господин. — Вдруг подделка?

— Я тоже рискую, — сказал Эрих. — Неужели вы сразу не видите, что к чему? Не первый же год тут работаете.

Господин усмехнулся и оглянулся на брюнетку, которая тоже усмехнулась. Эрих понял, что они по достоинству оценили его смекалку.

— Ладно, — сказал господин. — Сейчас Маша займется.

Он что-то написал на бумажке, положил на стол перед Машей и ушел.

Маша занялась.

Как мою мать зовут, подумал Эрих. Но красивая. Мать была некрасивой. И отец некрасивый. Эрих красивее их, но тоже не идеал. Но не хуже других. У него очень красивые густые волосы. Темно-каштановые. И карие глаза. И правильные черты лица. Дело еще в одежде. Он слишком просто и практично одевается.

Через полчаса брюнетка сказала:

— Получается, если в целом, семьсот тридцать четыре тысячи триста.

Эриху понравилась точность цифры, хоть он и знал, что точные цены вы­ставляются для достоверности и обмана. Да, скорее всего, брюнетка, будучи в сговоре с господином, обманывает, все стоит дороже. Но вряд ли намного, они же понимают, что Эрих может пойти в другой магазин. И там тоже обманут, пусть меньше. Всем надо заиметь выгоду. Капитализм.

Получив деньги, Эрих пересчитал их, аккуратно уложил в бумажник. Постоял, подумал и направился к брюнетке. Спросил:

— А вы что делаете вечером?

— Иду домой к мужу, — ответила брюнетка.

Но улыбнулась. То есть отказала, но одобрила смелость Эриха.

Надо учесть.

 

3.

Для Эриха это были огромные деньги, хотя он жил в Москве, где для многих это деньги обычные, а для некоторых вообще не деньги.

Он мог бы уволиться с работы, но не стал этого делать. Ходил на работу, там уже ничего его не раздражало, а в остальное время занимался ремонтом. Комнату матери, окном на запад, сделал спальней, чтобы утром не будило солнце, а своя комната стала гостиной.

Целый месяц он занимался этим, но результат того стоил: вся квартира теперь выглядела единым жилым миром уважающего себя, аккуратного и чистоплотного человека. И денег осталось вполне достаточно. Эрих решил в перспективе купить подержанную машину в хорошем состоянии, а пока научиться наконец ездить. Инструктор в автошколе сказал:

— Поздновато начинаете.

— Некоторые еще позже.

— Это правда. Недавно женщина, семьдесят три года, пришла учиться. И получается.

— Моей маме семьдесят восемь было. Недавно умерла, — сказал Эрих. Ему захотелось поделиться личным с этим вежливым пожилым инструктором. Тот был в маске и в перчатках. Молодец.

— Соболезную, — сказал инструктор.

— Спасибо.

Эрих в это время чувствовал себя добрее к людям.

Но что-то в нем происходило. Было ожидание какого-то события.

И событие случилось.

Эрих был на дежурстве и поднялся на эскалаторах на третий этаж, в «Му-му». Отлучки на обед, как и в туалет и на перекур, если кто курит, негласно разрешались. Раньше Эрих не позволял себе питаться в «Му-му». Вроде не очень дорого, но это кому как. К тому же от запахов разыгрывается аппетит, захочешь и того, и другого, и третьего. Лишнего. Раньше Эрих брал на работу обед — пару сосисок, сыр, помидоры, хлеб. Поднимался в то же «Му-му» и там ел за дальним столиком. Со своей едой в «Му-му» приходить нельзя, но работникам «Депо-Молла» позволялось.

Раньше тут только и было «Му-му», теперь в здании открыли еще и «Макдоналдс», и кондитерскую-кофейню. По наблюдениям Эриха, мест общего питания с каждым годом становится все больше. Жрать стали в три горла, сделал он вывод. Меры не знают. И перестали готовить дома. Мать вот тоже последние лет двадцать ничего не готовила. Сама ела что попало, о сыне и вовсе не думала.

Много пищевых точек и в окрестностях дома, где живет Эрих. И около метро. По тому, что находится у метро, легко понять, чем сейчас заняты люди. А находится там несколько фастфудов, салоны сотовой связи, продуктовые магазины и банки, очень много отделений разных банков. Следовательно, люди сейчас едят, звонят, закупаются продуктами и занимаются деньгами. Есть тут еще и книжный магазин, но он скорее школьно-канцелярский: в книжных отделах, среди высоких, плотно набитых стеллажей, всегда пусто, покупатели ходят лишь у полок с тетрадями, учебниками, ручками. Учеба такое дело — хочешь, не хочешь, а на чем-то писать и чем-то писать надо, приходится покупать.

И вот у Эриха появилась привычка вкусно кушать. Понятная человеческая слабость. Он заглядывал и в «Макдоналдс», и в кондитерскую, но чаще всего посещал все-таки «Му-му». Тут тоже, если ходить часто, замечаешь однообразие ассортимента, но однообразие более разнообразное. Эрих обычно брал вине­грет или салат из свежей капусты с морковью и яблоком, иногда баловал себя селедкой под шубой, брал украинский борщ или гороховый суп с копченостями, или суп-пюре с брокколи, или рассольник, или суп с фрикадельками, а на второе предпочитал рыбу в кляре, иногда колбаски с гречкой-гарниром или мясо по-французски, изредка позволял себе кусок семги. Запивал это компотом или киселем, но брал и крошечную чашечку черного кофе, как аристократ. Продавалось здесь и спиртное, но Эрих алкоголя чурается с подросткового возраста. Друзья напоили его каким-то вином, он еле дошел до дома, по дороге падал, ночью проснулся от тошноты, побежал в туалет, его долго и мучительно рвало, а потом он спал весь день. С той поры как отрезало, даже запаха алкоголя не переносит. А еще больше запаха перегара. Ну, как не переносит. Не любит, но терпит. Потому что из входящих каждый десятый или, хорошо, пусть двадцатый, идет с этим запахом. Приходится терпеть. Вот почему, кстати, Эриху нравился масочный режим: если кто и выдыхал гадость, то не в людей, а себе в маску.

С этого запаха все и началось. Хотя не только с него.

Эрих поднялся в «Му-му», взял поднос и пошел с ним вдоль стойки. Сзади пристроились два парня, они весело ругались матом, и от них несло выпитым накануне пойлом, перегоревшим в их желудках. Казалось, они и говорят желудками. Они ругались о том, что вчера были у кого-то в гостях, и им там не понравилось. Отстой, говорили они. Если бы знали, то никогда, говорили они. Отстойные телки, говорили они. Отстойный Антоха, говорили они про какого-то Антоху. И все это матом, громко. И, конечно, были без масок, хотя при входе была табличка, что без масок никто не обслуживается.

— Что желаете? — спросил Эриха юноша-подавальщик среднеазиатской внешности.

— Винегрет, — сказал Эрих.

И получил мисочку с винегретом, и отошел, но отошел недалеко.

— Что желаете? — спросил юноша парней.

— Селедку под шубой, — сказал один.

— Мне тоже, — сказал другой. — Нет, мне грибочки. Под водку хорошо, — объяснил он первому.

Юноша поставил перед ними мисочки с селедкой под шубой и маринованными грибами.

Эрих сказал ему, не глядя на парней:

— Вы не имеете права их обслуживать. Они без масок.

Среднеазиатский юноша не успел ответить, за него ответил тот, который взял селедку под шубой.

— Не лезь, куда не просят, — сказал он.

— Иди давай, не держи людей, — сказал тот, который взял грибочки.

— Вы не люди, вы уроды, — не согласился Эрих.

— Чего сказал? — надвинулся на него тот, который взял селедку под шубой.

— Он борзый, — сказал тот, который взял грибочки.

— Видал я таких борзых, — сказал тот, который взял селедку под шубой. — Чего пялишься?

И прошел мимо Эриха с подносом. Второй — за ним.

А ведь Эрих был в форме, но они словно не замечали этого.

— Мне вызвать полицию? — спросил Эрих.

— Я те щас вызову, — сказал тот, который взял грибочки, а теперь выбрал горшочек с борщом. А тот, кто взял сельдь под шубой, предпочел гороховый суп с копченостями.

Эрих, чувствуя себя в полном праве, громко сказал, обращаясь ко всем работникам, кто стоял на раздаче:

— Прекратите выдавать им еду. Они без масок. И пьяные.

— Кто пьяный? — спросил тот, который взял сельдь под шубой и гороховый суп. — Ты сам на ногах не держишься, проспись иди. С утра накатил и предъявляет тут.

Работники заулыбались, а некоторые и засмеялись.

Эрих слегка растерялся. Собирался с мыслями. За это время парни продвинулись дальше. Тот, кто взял сельдь под шубой и гороховый суп, добавил к ним куриный шашлык на шпажке-палочке. И тот, кто взял грибочки и борщ, поступил так же.

Эрих достал телефон, набрал 102. Ему ответил неразборчивый женский голос.

— Тут, в «Му-му» у метро «Тимирязевская», два хулигана безобразничают, — гневно сообщил Эрих. — Без масок, пьяные, ругаются матом. А персонал с ними ничего не делает.

— А вы кто? — спросила дежурная.

— Я гражданин страны. И я охранник тут, но они меня не слушают.

— Хорошо, передам, — сказала дежурная.

— Кому? — спросил Эрих, но она уже положила трубку.

— Звони, звони, — одобрил тот, кто взял сельдь, суп и шашлык. — Сейчас прискачут. С мигалками. Водочки нам, — обратился он к женщине, подававшей напитки. — По сто? — посоветовался с другом.

Тот склонил голову в сомнении.

— Двести?

Друг приподнял плечо, продолжая сомневаться.

— Сто пятьдесят, — решил тот, кто взял сельдь, суп и шашлык. — А то работать еще.

Друг кивнул.

Женщина была постарше и была, в отличие от остальных обслуживающих, русская.

— Вы, в самом деле, не это самое, — сказала она. — Нам тут неприятностей не надо. Маски наденьте хотя бы.

Она и сама достала из кармана передника и надела маску.

Эрих испытал смешанное чувство гордости и печали за русский народ, который иногда бывает честен, но никогда до конца.

— Нет у нас масок, девушка, — сказал тот, кто взял сельдь, суп и шашлык. — И у кого тут маски вообще?

Действительно, в зале все сидели без масок. Но у некоторых они были на шее.

— Люди едят, поэтому сейчас нет, — объяснила русская женщина. — Но пришли все в масках, так что давайте тоже.

— Да нету, — сказал тот, кто взял грибочки, борщ и шашлык.

— Возьмите наши, — сказала русская женщина и протянула им две маски.

— Вот спасибо, — поблагодарил тот, кто взял сельдь, суп и шашлык.

И они надели маски, но, как только сели за стол, тут же сняли их и сунули в карманы.

Эрих устроился неподалеку. Ел и посматривал в их сторону. Ждал появления полиции. Тут метро и несколько торговых зданий, обязательно есть наряды и посты полиции, она должна скоро появиться. Но она не появлялась.

Парни выпили, ели быстро, будто торопились. Вскоре Эрих понял, куда они торопятся. Они встали, подошли, тот, кто взял и ел (и уже съел) сельдь, суп и шашлык, сказал:

— Пойдем выйдем.

— Обойдетесь, — ответил Эрих. — Я ем.

— Мы подождем, — сказал тот, кто ел сельдь, суп и шашлык.

— Вот еще, ждать, — сказал тот, кто ел грибочки, борщ и шашлык.

Он схватил солонку и потряс ее над супом Эриха, над его семгой, посолил и хлеб, и компот, и кекс.

Его друг засмеялся, ему понравилось. Он вынул из кармана смятую маску и сунул ее в горшочек с супом, взял вилку Эриха, затолкал маску поглубже.

Второй дал ему свою маску, он затолкал и ее. Суп выплеснулся через край.

— На десерт, — сказал второй.

И они ушли.

Эрих некоторое время сидел, не двигаясь и не глядя, как на него смотрят другие. Он и так знал, что в их глазах не сочувствие, а подлость и насмешка.

Потом он встал и быстро пошел к выходу.

На улице увидел парней, удаляющихся в сторону улицы Яблочкова. Там они свернули направо. Пересекли улицу — к дому под номером 4. Может быть, живут здесь. Длинный девятиэтажный панельный дом. Подъезды со стороны двора. Сейчас они скроются. Эрих напоследок запомнил их. Тот, кто ел сельдь, суп и шашлык, был в черных джинсах и бордовой футболке, довольно высокий, светловолосый, волосы коротко пострижены. Второй ниже, плотнее, в голубых джинсах и черной футболке, волосы еще светлее, чем у первого, и длиннее, с зачесом вбок.

Эрих вернулся в «Депо-Молл». Там, в вестибюле, стояли два полицейских, очень молодые, совсем мальчики.

— Это вы вызывали? — спросили они.

— Уже не нужно, — сказал Эрих.

— А в чем дело-то?

— Да все равно они уже убежали.

— Ладно. Но по вызову мы были, если спросят.

— Хорошо.

Они ушли.

Через полчаса Эриху позвонили и спросили, приходили ли полицейские на вызов. Он мог бы выразить возмущение, что они пришли поздно, но не стал этого делать. Берег силы.

Он позвонил Васильеву, сказал, что заболел.

— Ковид? — спросил Васильев.

— Может быть.

— Иди болей. Не умри там.

Эрих пошел домой, переоделся и отправился к дому номер 4 по улице Яблочкова. Рядом с ним была пятиэтажка, Эрих увидел там табличку «Судебный участок № 97». Это ему понравилось. Это был знак судьбы.

Понравилось и то, что кругом много деревьев.

Он встал за деревьями у какого-то забора и начал наблюдать.

Коротая время, посмотрел в телефоне, где находится. Оказалось, что забор, у которого он стоял, ограждает туберкулезный диспансер. Не заразиться бы. Год назад Эрих переболел ковидом. Переболел дома, не тяжело и не легко, средне. Лечился сам, выискивая информацию в интернете. Выходил из комнаты редко и этим уберег мать, она продолжала болеть своей болезнью, но ковидом не заболела. А то бы умерла еще раньше.

Эрих задал в телефоне вопрос, можно ли, находясь у тубдиспансера, заразиться туберкулезом. Ответы были: нет. Даже в самом диспансере — маловероятно, если просто там побывать. И вообще, все зависит от иммунитета.

Тут Эрих увидел своих обидчиков. Не сразу узнал, потому что они были в серых рабочих комбинезонах. Они выносили мешки из крайнего подъезда, в таких мешках и Эрих таскал строительный мусор. Сперва сложили у подъезда, а потом отволокли к контейнерам.

Ясно. Они тут работают, они ремонтируют чью-то квартиру. Вечером должны закончить работу и выйти, если не ночуют тут. Такое у некоторых ремонтников бывает, кто ремонтирует пустые квартиры, а живет далеко.

Еще горше стало Эриху оттого, что эти парни — рабочие ребята. Занимаются тем же, чем и он недавно занимался. Близкие этим. Если бы бездельники пришли в столовую с похмелья, ругались матом, называли девушек телками, были без масок и хамили, тогда понятно. А эти свои. Трудовые. Но испорченные общей испорченностью.

Эрих ждал. Ему хотелось в туалет, но он боялся отойти. Хотелось все сильнее. Он не раз видел людей, справлявших нужду в укромных уголках дворов, и презирал их. Если ты поехал зачем-то в чужой далекий район, обязан подумать, чтоб облегчиться на дорожку. Нет, они не думают, живут минутой. И есть ведь законные туалеты неподалеку, у метро. Пусть не очень красивые, цвета позолоченного дерьма, как сказал кто-то, а Эрих услышал, но исправно служат. Или дело в том, что они платные и жаль денег, но разве твоя совесть ничего не стоит?

И вот он сам в такой ситуации. Но он тут по делу, и это его оправдывает. Вряд ли армейский часовой на посту, если ему приспичит, отойдет от поста. Вряд ли он и намочит штаны, особенно в мороз. Он все сделает на месте. Если это, конечно, не особый пост, например, мавзолей Ленина. Стоят ли там сейчас часовые? Или вот президент. Он проводит конференции по четыре-пять часов. Непрерывно. А человек уже в возрасте. Наверняка ему тоже хочется, но он мужественно терпит. Он сохраняет ясность речи и юмор, за что Эрих его очень уважает. Это уважение поддержало сейчас Эриха, он решил вытерпеть. Но хватило на полчаса, было уже невмоготу. Эрих отвернулся к забору и облегчился. Процесс длился необычно долго. Или Эрих всегда долго это делает? Не обращал внимания. Никогда не знаешь, что важно, даже в себе самом. Живешь невнимательно.

Эрих удивлялся, сколько разных мыслей у него возникло. Это его радовало. Наверное, я становлюсь другим человеком, думал он.

Наконец двое вышли. Направились к метро. Эрих следовал за ними, держась на расстоянии. У входа на станцию они попрощались, махнув друг другу руками. Который ниже и плотнее, с зачесом, свернул к стеклянным дверям, а тот, который выше, коротковолосый, пошел дальше. Но тут который с зачесом окликнул коротковолосого:

— Слав.

И Слава остановился, с зачесом подошел, что-то ему сказал на завтра, Слава покивал, и они расстались окончательно.

Слава зашел в «Бургер-Кинг». Эрих издали через стекло наблюдал, как он ест. Ему тоже хотелось есть и пить, но он подумал о своем долге, и тут же стало легче. Да я хоть три дня могу не есть и не пить, если надо, с гордостью подумал Эрих.

После «Бургер-Кинга» Слава зашел в «Перекресток». Был там недолго, появился с банкой пива. Не спеша шел и отпивал из банки. Когда пиво кончилось, смял банку, огляделся. Поблизости не оказалось урны. Эрих ждал, что Слава швырнет банку на газон или на асфальт. Он даже приготовил мстительную мысль на этот случай. Бросай, бросай, мусори, тебе это зачтется, такая была мысль. Но Слава нес банку до урны, которая наконец попалась у входа в какой-то магазин. И кинул туда банку.

Да, ты сделал это правильно, подумал Эрих, но тебе это уже не поможет. Мелкой правильностью не искупить крупную гадость.

Начал накрапывать дождь, стемнело от туч и начала вечера.

У Эриха не было плана, он ждал подсказки. Слава подошел к автобусной остановке и сел на лавочку. Вокруг никого не было. Эрих стоял за деревом. И увидел подсказку. Она была прямо тут, у ног. Здесь меняли бордюры. Сейчас везде меняют бордюры. Выковыривают вполне годные и вставляют другие. Ясно, что это жульничество и воровство, причем открытое. В их дворе раскурочили дет­скую площадку, которая была построена всего три года назад. Сломали горку, качели, скамейки, взломали специальное прорезиненное покрытие, а потом положили точно такое же покрытие, такую же горку, такие же качели. Это называется осваивание средств, грамотно знал Эрих. Правильнее сказать: присваивание.

Подсказка имела вид кувалды с короткой ручкой, сужающейся книзу. Она напоминала оружие каменного века. Это был отколовшийся кусок старого бордюра. Вот так и получается, что вы даже не представляете последствий вашего воровства, думал Эрих о тех, кто спланировал замену бордюров. Вы заставили выковырять старые бордюры, если бы этого не было, ничего бы не случилось. Сами виноваты, что кто-то взял кусок бордюра и убил человека.

Все складывалось в пользу Эриха: льет дождь, нет людей — возможных свидетелей, остановка далеко от домов, вряд ли кто увидит из окна. И машин почти нет. Взять обломок, подойти сзади, выскочить и ударить по голове. В висок. И тут же быстро уйти. Камень не выбрасывать, пойти в Тимирязевский лес, к пруду, выбросить в воду.

Эрих нагнулся за обломком. И тут сверкнула молния, прогремел гром. Эриху показалось, что молния попала в его мозг. Там все осветилось. И стало видно, насколько он глуп. Да, он выбросит камень, да, дождь смоет следы. Но когда начнут искать убийцу, быстро выйдут на друга-напарника убитого, тот расскажет о ссоре в «Му-му», об охраннике, добавятся показания работников «Му-му», полицейских, Васильева, у которого отпросился Эрих, и все. Все ясно. Уже завтра Эриха схватят.

Эрих разогнулся, похлопал руками, будто очищая их, хотя ничего ими не брал, повернулся и пошел домой.

 

4.

Все знают, что, если что-то очень захотелось сделать, но ты этого не сделал, хочется еще сильнее.

Эрих отбросил идею о мести обидевшим парням, но сама идея мести не ушла.

Он выходил теперь из дома, как на охоту.

Он был теперь совсем свободен: Васильев позвонил и сказал, что взяли другого человека.

— Пока я болею? — спросил Эрих.

— Пока да, а потом совсем. Так что ты поищи себе что-нибудь. Сам понимаешь, такое время.

— Понимаю. А вы понимаете, что я без средств к существованию? — Эрих лукавил по своему конкретному случаю, но говорил правду в принципе: другой на его месте, кому не повезло с наследством, оказался бы в нищете.

— Не я решаю, — оправдался Васильев.

— Вечно вы на других валите, — сказал Эрих.

Но был рад этой новой обиде, новому оскорблению. Тем больше у него оснований поступать так, как он задумал. При этом у Эриха не было четкого плана, зато был четкий настрой, а это главное.

Он ходил по улицам, смотрел на людей, и его тешила мысль, что эти несчастные не знают, что они в его власти.

Внимательней всего он смотрел на девушек и женщин.

Его вывод, что мужчине, у которого в жизни есть важная тема, не нужны женщины, оказался ошибочным. Да, он перестал любоваться красотками в интернете, больше того, они стали казаться ненатуральными — их лица, позы, фигуры, этот загар, сделанный фотошопом, эти линии, зачищенные тем же фотошопом, эта идеальная чистота и гладкость кожи, отполированной опять-таки фотошопом…

Но появилась и росла с каждым днем жажда живой женщины.

Живая женщина у Эриха была давно, он не любил об этом вспоминать. Когда-то были и отношения, они длились целый год. С девушкой. Эрих тогда был молодым и совсем глупым. И отношения были глупыми. Но Эрих почему-то не мог их прекратить. Она прекратила сама, он принял с облегчением. Месяца через два увидел ее на улице. Смотрел и не верил, что мог быть с этой абсолютно чужой девушкой. Если бы он ее совсем не знал, она не показалась бы такой чужой. Удивительно.

Эрих посмотрел в интернете, что из одежды модно у мужчин его возраста в этом сезоне, и поехал в «Метрополис» на «Войковскую». Там продают модную одежду. Но она во всех магазинах этого огромного торгового комплекса оказалась страшно дорогой. Эрих вернулся и в родном «Депо-Молле», где магазины попроще, приобрел такие же или похожие вещи, но намного дешевле.

Дома оделся, осмотрел себя в трельяже, что стоял в прихожей. Единственный предмет из старой мебели, который он не выкинул. Трельяж — потому что три зеркала. А под ними тумбочка с двумя ящичками. Новый наряд выглядел стильно. Приталенный пиджак, серый в крапинку, светло-голубая рубашка, две верхние пуговицы с намеком расстегнуты, светло-бежевые, почти белые зауженные брюки, укороченные, видны голые лодыжки. И коричневые туфли.

Эрих коротко ходил перед зеркалом, привыкал к себе. Уходил, чтобы забыть, как выглядит, возвращался, опять смотрел. Вышел на улицу новым человеком. Вскоре оказался у трех тридцатиэтажных зданий, стоящих впритык друг к другу у метро. Их внизу соединял двухэтажный длинный торговый комплекс «Метро-Маркет». Эрих заходил в салоны связи, в магазины и банки. Ничего там не делал, проверял, как на него реагируют. Не покажется ли он кому-то ряженым придурком? Нет, никому не показался, никто не усмехнулся в его сторону, никто не посмотрел с оскорбительным интересом. Лишь в «Детском мире» на него обратили внимание. Вернее, не в «Детском мире», а при входе в «Детский мир» и в «Шоколадницу». Тут теснились еще два банкомата, а за ними, в углу, был цветочный магазин. Женщина в красном переднике составляла букет. Она посмотрела на Эриха и спросила:

— Что-то желаете?

А ведь он был еще у двери, может, пришел в «Детский мир» или в «Шоколадницу». И он не смотрел прямо на женщину, не смотрел даже в сторону ее магазина. Краем глаза только ее видел. Но она спросила. Других не спрашивала, а его спросила. Значит, у него вид мужчины, который может купить цветы, которому они нужны.

— Нет, спасибо, — сказал Эрих, поднял руку и посмотрел на часы. Часы его всегда выручали в таких случаях. Ты смотришь на них и как бы вспоминаешь, что тебе будто бы срочно куда-то надо. Эрих посмотрел на часы и вышел. Но какая-то мысль у него мелькнула. Мелькнула и пропала, он не успел ее уловить. Отложил на потом. Если мысль важная, вспомнится сама, если нет, значит, она не важная.

Эрих шел мимо витрин, смотрел на свое отражение. У него даже походка изменилась. Или всегда была такая? Как плохо мы себя знаем.

На следующий день Эрих вспомнил мелькнувшую мысль. Продавщица в цветочном магазине напомнила ему брюнетку Машу из антикварного магазина. Тоже приятной внешности и тоже продавщица. И Эрих вызвал такси, и поехал в антикварный магазин, и вошел туда своей новой походкой. Или той, что была, но он не знал. Маша была на месте, улыбнулась ему из-за стекла. Эрих видел себя в стекле и был согласен с ее улыбкой. Есть на что посмотреть. Он тоже улыбнулся ей сквозь маску.

— Принарядились, — сказала Маша с дружеской иронией. — Вам идет.

— Я знаю, — сказал Эрих. — Так как насчет вечера?

— Все так же, — ответила она.

— Жаль, — сказал Эрих и ушел.

Но цели добился, понял две вещи. Первая: красавица Маша отказала, но возможность допустила. Это было видно по взгляду. В нем даже сожаление заметил Эрих. Вторая: он ощутил в себе настоящую жажду. Он не обманывает себя, ему нужна живая женщина.

Но кто? Может, все-таки сильно тянет к Маше? Это плохо, потому что нет шансов.

Эрих начал думать, насколько понравилась ему Маша. Да, понравилась, но он ведь не страшно огорчился из-за ее отказа. И тут он догадался, что хочет увидеть еще раз продавщицу-цветочницу. Она напомнила ему о Маше. Но не потому, что тоже брюнетка и продавщица, как он сперва решил. Он видел и других брюнеток-продавщиц, они не напоминали. А эта напомнила. Значит, в ней что-то особенное. Это надо проверить.

С утра Эрих готовился навестить цветочницу. Было тепло, он решил сменить наряд. Чтобы она не подумала, что ему нечего больше надеть. У Эриха есть хорошие джинсы, белые фирменные кроссовки, красивая голубая футболка с какой-то надписью и каким-то рисунком, Эрих не вчитывался и не вглядывался. Даже странно, он года три, а то и больше, носит эту футболку. Стирает аккуратно, она как новая. А что нарисовано и написано, не знает. Сто раз смотрел на себя в зеркало, когда причесывался перед выходом и когда был в этой футболке, и ни разу не рассмотрел. Правда, в зеркале все наоборот. Эрих снял футболку, держал в вытянутых руках и разглядывал. По груди с загибом шла крупная надпись «SOUTHBLUE». Эрих учил в школе немецкий язык, но, как все современные люди, кто общается с интернетом, понимал многие английские слова. «Южная синева», понял он. Или «южно-синий». Что-то в этом роде. Ниже была надпись поменьше — «Sailing crew». Этого Эрих не понял. Еще ниже, еще мельче: «Classical yachting». Ну, это ясно, классический яхтинг. И только теперь, только теперь, после трех лет жизни с этой вещью, причем из числа любимых, Эрих наконец увидел, что на футболке нарисована, и нарисована довольно ясно, яхта. Яхта с парусом на фоне контурной карты мира.

Ему стало радостно и немного печально. Но разбираться в мыслях было некогда, он спешил к цветочнице.

Эрих заранее придумал, что будет делать. И попросил ее составить букет.

— Для кого? — спросила она.

— Для женщины.

— Есть какие-то предпочтения?

— Никаких, на ваш вкус.

— Тогда на цену ориентируемся. На какую сумму составить?

— Тысячи на две.

— Хорошо.

Она составляла, а он смотрел. Чуть смугловатые руки, обнаженные по локоть. Красивые тонкие пальцы. Темные волосы из-под косынки. Косынка красная, в цвет фартука. Видно ушко с сережкой. Уши у людей двух видов — с отдельной мочкой уха и вросшей в скулу. Есть промежуточный вид — и не отдельно, и не вросла, ни нашим, ни вашим. Эрих любит, когда мочка уха отдельно и не терпит, когда приросла. У цветочницы отдельно и красиво, Эрих был ей за это благодарен. И глаза у нее красивые. Кожа, которую видно, ровная, чистая. Аккуратный прямой нос. Да, он открыт, но ей ведь надо различать запахи и ароматы, букеты составляются не только по цветам и оттенкам, но и по запаху, если к этому подходить правильно, а Эрих был уверен, что цветочница все делает правильно, поэтому простил ей открытый нос.

Она закончила, перевязала букет белой ленточкой. Эрих сам хотел попросить белую, но цветочница догадалась, не спрашивая. Родственные души совпадают и в мелочах.

— Ровно две тысячи, — сказала продавщица.

Эрих заплатил, приставив телефон к устройству, но не взял букет.

— Это вам, — сказал он.

Ждал удивления, смущения. Чего-нибудь.

Но продавщица пожала плечами и сказала:

— Спасибо за шутку.

— Да нет, я серьезно. Это вам.

— Я не могу это принять, — сказала продавщица и посмотрела за спину Эриху.

Эрих обернулся и увидел девушку с фиолетовыми короткими волосами. Она нетерпеливо ждала, стояла близко, маска была натянута до носа.

Взглядом на нее цветочница показала Эриху, что готова обслужить эту фиолетовую, а с ним закончила. И фиолетовая сделала шаг, встала рядом с Эрихом.

— Надень маску правильно и отойди, — сказал ей Эрих.

Обычно он ко всем обращается на вы, но тут захотелось быть грубее самого себя. Фиолетовая этого заслуживает.

Она натянула маску на нос, но не отошла, сказала:

— Не видите — не катит у вас? Не мешайте женщине работать.

— Не твое дело, — сказал Эрих. И повторил цветочнице:

— Это вам, возьмите.

Прозвучало плохо, сердито и обиженно. Фиолетовая виновата, ее присутствие. Трудно говорить по-человечески при посторонних.

— Харассмент в чистом виде, — высказалась фиолетовая.

— Мужчина, в самом деле, спасибо, но я не могу, — сказала цветочница.

Двойственность была в ее голосе. С одной стороны, она сказала довольно мягко и этим как бы защищала Эриха от фиолетовой. С другой стороны, в голосе слышался и поддерживающий кивок в сторону фиолетовой.

Вот так и живем, всем угождаем. А угождать надо только правде и правым.

В любом случае надо выйти из ситуации с достоинством.

— Ладно, — сказал Эрих. — Тогда выбросьте.

— Гордый какой, — пробормотала фиолетовая.

Эрих уже ненавидел ее. Она была яркая. Такие считают себя красивыми. У нее голубые самоуверенные глаза. Низенькая, довольно плотная. Белая футболка с какими-то серебряшками на объемной груди. Короткие и кривоватые тонкие ножки в обтягивающих джинсах. Это уж обязательно: чем кривее ноги, тем плотнее надо обтянуть. Я себя не стесняюсь, я собой горжусь.

— Вот я кладу, — сказала цветочница, — а вы хотите — берите, хотите — нет.

И положила букет на прилавок перед Эрихом.

Эрих взял букет и пошел к выходу.

На улице сунул букет в урну. Она с утра была пустая, букет уместился полностью. Никого вокруг это не удивило. Никто ничему не удивляется, все ко всему привыкли. Почему? Ответ прост: разрешая другим делать что угодно, ты разрешаешь и себе.

Эрих отошел в сторону, туда, где стояли машины.

Вспомнил, что пропустил два занятия на курсах вождения. Ну и ладно. Не надо обманывать себя, он не хочет водить и не хочет покупать машину. Это не в его характере. А делать надо только то, что в твоем характере.

От стоянки он наблюдал и вскоре увидел, как выходит фиолетовая девушка. Настолько дура, что и цветы купила фиолетовые. Она подошла к своей машине. Машина тоже была фиолетовая. Эта девушка не просто дура, а полная дура. Она села в машину и уехала.

Эриху представилось, что она живет рядом. Купила с утра цветы, чтобы вечером поехать на день рождения. К подруге. Не исключено, что она лесбиянка. Но потом, ночью, она вернется. Поставит машину в темном дворе и пойдет к дому. А в подъезде, в тамбуре, — Эрих.

— Ну, здравствуй, глупышка, — скажет он.

Она не успеет закричать, он зажмет ей рот рукой. Обхватит ей голову и свернет ей шею. У нее очень тонкая шея, такую легко свернуть.

Нет, не так. Она сквозь руку начнет что-то мычать.

— Будешь орать, убью, — скажет Эрих и отпустит руку.

— Сам ты дурак, — скажет она. — Ты мне понравился, вот я и грубила. Мне такие мужчины никогда не дарили цветов. Пойдем ко мне.

Они пойдут к ней. В квартире все фиолетовое — стены, шторы, ковер. А мебель белая. Но она включит специальный свет, и мебель тоже станет фиолетовой. И они упадут на ковер. Она его разденет. И он ее разденет. Будут кататься по ковру, голые, фиолетовые.

А когда он ее убьет, зарежет большим кухонным ножом, кровь тоже будет казаться фиолетовой. Эрих ясно увидел густую растекающуюся лужу. Только тогда фиолетовая девушка станет красивой.

Эрих бесцельно бродил по окрестностям, раздраженный и злой.

Чтобы успокоиться, пошел в парк. Там много детей, мам. Есть молодые пары. Почтенные пенсионеры. Там обычно все лучше и приличней, чем в других местах.

Но сегодня все показалось неправильным и нечестным. Мамы, гуляя с колясками или сидя возле детских площадок, говорят по телефону или что-то там смотрят. Им наплевать на детей. Мамы при этом жирны, толстобедры, висло­груды. Они старались быть в форме, когда искали и добивались, от кого родить. Родили — все, дело сделано.

А вот еще не родившая и наглая. Она лежит на лавке с парнем. То есть он сидит, а она лежит головой на его паху, расставив голые ноги в шортах. Она о чем-то смеется с парнем, он тоже податливо смеется. Она может с ним сделать, что захочет, и знает это. Но не знает, дура, что он за это ей потом отомстит.

А вот пожилая пара, они едят мороженое. Он в легком бежевом летнем костюме, она в белой кофточке и голубых брючках. Беседуют. Изображают отдыхающих престарелых интеллигентов. Но никого не обманут. Они предали и продали великую страну, в которой все было пусть не так хорошо, но справедливо.

Эриху захотелось мороженого. Его продавали у пруда с тележки под тентом, оно было особенное: цилиндры на палочке макались в горячий шоколад или во фруктовую глазурь.

Там была небольшая очередь. Половина без масок. Продавщица-казашка — в маске, но это понятно, им положено, иначе штраф. Мы честные только за деньги или под угрозой их лишиться. Продавщица кого-то напомнила Эриху. Цветочницу? Нет. Но кого?

Он не успел понять, стоял уже перед мороженщицей. Взял ванильное в молочном шоколаде. Неспешно и аккуратно облизывая, дошел до выхода из парка, где была трамвайная остановка. Удачно — тут есть урна, можно выкинуть палочку, обернутую салфеткой, что Эрих и сделал.

На остановке, на лавке, спал бомж. Черные грязные ботинки стояли рядом. Из-под грязных джинсов высовывались ноги в черных носках, один с дырой, из дыры торчал большой палец с длинным желтым ногтем. Лицо бурое, веки опухшие. Под головой пакет с чем-то.

Бомж страшно вонял, Эрих с отвращением и наслаждением вдыхал этот запах. Огляделся. Хоть и день, но никого нет. Это объяснимо, трамваи сейчас ходят редко. Был ремонт путей, после ремонта изменился график. В худшую сторону. Все изменилось в худшую сторону. Но бомжу, наверное, все равно. Лишь бы было что выпить. Как он жутко пахнет. Он портит жизнь окружающим, от него никакой пользы. Собаки, которых Эрих не любит и которых полно в парке вместе с хозяевами, и то полезней. От них радость хозяевам.

Всем будет только лучше, если бомж умрет, но он живучий. Все плохое умеет выживать.

Эрих обязан что-то сделать. Если не сделает, будет мучиться. Потому что пришла пора что-то сделать.

И опять Эрих увидел подсказку. Железный арматурный прут. Он лежал в траве у ограды. Зачем и как попал сюда, непонятно. Может, именно для того, чтобы пригодиться Эриху. А вокруг по-прежнему никого. Эрих достал из кармана носовой платок, через него взялся за прут, поднял его. Прут был в меру весомым, в меру длинным, ловко и ладно держался в руке. Как и положено оружию.

Теперь не спешить. Но и не медлить. Подойти, еще раз оглядеться и точным ударом вонзить прут в горло бомжу. Это беззащитное, мягкое и смертельное место. Главное — не запачкаться. Вонзить и тут же отскочить.

 

Эрих приблизился к бомжу, встал над ним. Перехватил прут — он держал его до этого в кулаке боевой частью вперед, как держат шпагу, а надо боевой частью вниз, как держат лом или лопату, когда колют лед. Эрих готов был размахнуться, и тут показался трамвай. Он был еще далеко, но при нем ничего делать нельзя. Эрих с удивлением посмотрел на прут, будто не понимая, как он оказался в его руке. Вытащил из-под кулака левой рукой платок, а штырь отбросил далеко в сторону с видом: надо же, сколько тут мусора. Для конспирации он дождался трамвая, чтобы не подумали, что он тут делает что-то подозрительное. Нет, он пришел, чтобы поехать. И Эрих вошел в трамвай. Ему казалось, что он весь пропах бомжом. Хотел выйти на следующей остановке. Но спохватился: ради одной остановки на трамвае не ездят, выглядит подозрительно. Проехал дальше и вышел у улицы Пасечной. Ему нравится это место — тут и тихо, и занимаются делом в учебных и хозяйственных зданиях Тимирязевской академии. Он ездит сюда за медом, на Пасечной есть магазин, где продают настоящий мед. Эрих любит мед, он и вкусный, и полезный. Дома как раз подходят к концу запасы, надо пополнить.

Магазин размещался в одноэтажном деревянном доме. Эрих предвкушал запах меда, воска, дерева. Запах природы, всегда приятный, не то что запах человека, а уж тем более бомжа. Но на двери была табличка «Закрыто». Почему закрыто, на сколько, непонятно. Оскорбительная, хамская табличка.

Эрих сел на крыльце. Что ж, он подождет. Дождется — хорошо. Не дождется — тоже хорошо, это уляжется в копилку его обид.

Эрих вспомнил, как просил у матери денег на «Сникерс». Он не был большой любитель сладостей, но увидел, как соседский мальчик ест «Сникерс», и ему захотелось. Побежал домой, попросил у матери денег, она сказала:

— У тебя и так зубы проблемные, обойдешься.

— Только один, — просил Эрих.

— Нет.

Чем тверже отказывала мать, тем сильнее хотелось Эриху «Сникерса». Он даже заплакал, а плакал Эрих очень редко. Замыкался, молчал, мрачнел, но не плакал.

— Эй, угрюмый, на что надулся? — спрашивала мать в таких случаях. Спрашивала редко, обычно будто не замечала. Или говорила:

— Весь в отца, безрадостный. Ты смеяться-то умеешь?

Будто сама была радостная.

А тогда Эрих заплакал. Горько и громко, прямо заревел. И мать сжалилась, дала денег. Эрих помчался в магазин «Продукты», что был на месте нынешних аптеки и магазина «Читай-город», но тот был уже закрыт. Эрих побежал в другой, в третий, везде было закрыто. И он побрел домой, плакал тихо, незаметно — вокруг были люди. По-взрослому плакал, как плачут от горя и одиночества.

Да, именно тогда Эрих впервые почувствовал, насколько он одинок.

И сейчас это чувствует.

И Эрих заплакал. Тихо, горько, но и с облегчением. Это были слезы безнадежности, но ведь и безнадежность хороша — уже тем, что это что-то твердое, на что можно опереться. Без опоры человеку никак нельзя.

 

5.

На другой день Эриху было грустно. Все-таки работа строила жизнь. А сейчас работы нет, ремонт он сделал, жажда женщины после цветочницы обиженно спряталась где-то внутри. Ходить и выискивать жертву тоже не хочется. Это не значит, что он отказался от идеи. Отложил.

Можно просто прогуляться. Именно просто. Просто так.

Эрих наведался в кофейню у метро, выпил кофе с круассаном и джемом. Девушка за стойкой смотрела на него с уважением, но ему было не до нее.

Потом прогуливался, о чем-то думая. Мысли были, как быстрая река, но река мутная. Вглядываешься и ничего не видишь. Эрих не заметил, как оказался у входа в «Депо-Молл». Вошел туда. Специально снял маску. Охранник, которого взяли вместо него, с комфортом сидел в углу на стуле и пялился в телефон. Маска на шее. Он был не моложе и не старше Эриха. Такого же возраста и даже чем-то похож. Будто заменили Эриха им самим. Вопрос — почему? Вряд ли Васильев на этот вопрос ответит, даже если знает ответ.

Эрих подошел к охраннику, встал перед ним.

Тот поднял голову, посмотрел на Эриха.

Эрих стоял и молчал.

— В чем дело? — спросил охранник.

— Работаем? — спросил Эрих.

— Чего надо-то?

— Да ничего. Все без масок, заметил?

— И ты тоже, и чего?

— Игнорируем, значит?

— Вы идите, пожалуйста, если пришли, не надо никого доставать, — охранник перешел к обращению на вы, что-то почуяв. Вдруг этот странный человек проверяющий или какой-нибудь начальник?

— Вы обязаны меня не пускать, — сказал Эрих.

— Да? Ну, не пускаю, — сказал охранник.

— Смешно тебе? — спросил Эрих.

Охранник услышал в его голосе не строгость возможного проверяющего или начальника, а бессильную обиду простого человека и перешел опять на ты.

— А тебе нет? — спросил он.

— Мне нет, — сказал Эрих. — Потому что из-за таких, как ты, все и происходит.

— Что происходит?

— Все, — повторил Эрих и отошел.

Пусть охранник сам додумывается, что Эрих имел в виду. Может, когда-нибудь до него дойдет. Или он так и останется дебилом. Люди не любят меняться.

Эрих поднялся в «Му-му». Когда поднимался, не знал, зачем ему туда. Есть он не хотел. Может, посмотреть на место преступления, как это называют в детективных сериалах?

Вошел и понял, зачем. Посмотреть на женщину, которая подает напитки и которая вступилась за него. Она уже тогда понравилась ему, но Эрих этого не осознал. Теперь догадался, что красавица Маша в антикварном магазине и симпатичная цветочница были предварительными женщинами. Они были отвлекающими маневрами судьбы. И с Машей, и с цветочницей Эриху было неловко. Они были притягательные, но чужие. А эту женщину он сразу увидел как свою. Но не сразу это понял.

Женщина была на месте, Эрих увидел ее издали. Он взял поднос и пошел к женщине мимо закусок, первых и вторых блюд, сразу к ней. Сказал:

— Здравствуйте. Чаю с лимоном, пожалуйста.

— Черный, зеленый?

Зеленый полезнее черного. Пусть она сразу узнает, что он человек пользы.

— Зеленый.

— Что-то еще?

— Нет, спасибо. А вас как зовут?

Женщина улыбнулась синими глазами, чуть прищурив их, и сказала:

— Светлана, а вас?

Хоть и была у Эриха уверенность, что разговор сложится складно, но такой легкости он не ожидал.

— Эрих, — сказал он.

— Какое имя интересное, — сказала Светлана.

— Я и сам интересный, — сказал Эрих чистую правду.

Светлана аккуратно наливала кипяток в кружку с черными пятнами. Эти пятна изображали коровью расцветку. Что-то простое и сельское почудилось в этом Эриху. Сельское — природное. Родное. Родимое. То, чего в жизни и хочется. Тут же возникла в уме Эриха картинка: он лежит в постели, болеет или умирает, а Светлана приносит ему в такой же кружке целебное питье, гладит по голове и говорит: «Родной ты мой, как я буду без тебя? Не умирай, пожалуйста». И так заранее ее жаль, прямо до слез. И себя.

— А я вас помню, — сказал Светлана. — Вы тогда с этими дураками схватились.

Помнит. Она меня помнит, думал Эрих.

И само собой сказалось:

— И я вас помню. Так помню, что забыть не могу.

— Правда? А что же тогда не приходили? Давно вас не видела.

— Да так, обстоятельства. Давайте вечером посидим где-нибудь?

Светлана засмеялась.

— В «Му-му»?

— Есть другие места.

— Везде едой пахнет, меня от этого тошнит. Лучше в парке прогуляться. В «Дубках», вы «Дубки» знаете?

— Не только знаю, я там практически рядом живу.

— Серьезно? И я, — обрадовалась Светлана. — Я в девять заканчиваю, не поздно будет? А можно завтра, завтра я в другом месте работаю, но могу отпроситься.

— Лучше завтра. Созвонимся. Телефон скажите.

Эрих достал телефон, чтобы записать. И Светлана продиктовала свой номер.

— Сейчас наберу, увидите мой, — сказал Эрих.

И набрал, послышалась мелодия. Что-то очень простое, без фокусов.

Казалось, все, и работники, и посетители, слышат и видят разговор Эриха и Светланы и любуются. Берут пример. Вот как надо общаться, думают они. Естественно и просто. Люди нравятся друг другу, зачем хитрить, подъезжать издалека, что-то выдумывать и прятать свои чувства?

Эрих пошел домой, он был счастлив. Он все всем прощал. Люди шли без масок, близко друг к другу — прощал. Южный человек торговал фруктами прямо с асфальта, из ящиков — прощал. На мосту перехода впереди поднималась девушка в коротких шортах, талия очень тонкая, бедра очень широкие, а толстая кожа толстых ног уже сейчас в бугорках и рытвинках, как поверхность Луны, целлюлит начинается, но и ее прощал Эрих, и даже посочувствовал. Еще два-три года — и не наденет она уже шорты, пусть хоть сейчас покрасуется исчезающей красотой.

Настроение испортила женщина у магазина «Перекресток», куда отправился Эрих, выйдя из перехода. Она стояла на углу и курила. В черной водолазке, на водолазке кожаная безрукавка, на ногах кожаные штаны. Не по погоде одета, сегодня тепло, почти жарко. Наверно, уже не замечает погоды. Лицо худое, грубо-симпатичное. Сильно накрашенное. Без маски.

— Не одолжите сто рублей? — спросила она у Эриха.

— Нет, — сказал он.

— А пятьдесят? Десять?

— Нет.

— Нет или жалко?

— Не жалко, а не даю таким, как вы, — негромко сказал Эрих.

Да, он сознательно ее обидел, обидел из принципа, но не хотел ее позорить перед другими. Но она сама готова была позориться. Так бывает. Опустившиеся люди или стесняются своего положения, или хвастаются им.

— А какая я? — очень громко спросила женщина. — Надо же, не знает меня, а говорит: таким, как ты. Много на себя берешь, красавец.

Все стали смотреть на нее и на Эриха.

— Сама знаешь, какая ты, — сказал Эрих.

— А если не знаю? — кричала женщина. — Давай, осчастливь, скажи. Открой глаза мне.

Эрих не стал открывать ей глаза, пошел в магазин. Долго бродил там среди стеллажей. Тянул время, чтобы женщина ушла, он не хотел ее больше видеть.

Но она оказалась на том же месте. Стояла у каменного столба-опоры, плакала и зажимала голову рукой, из-под пальцев проступала кровь. Рядом был инвалид в кресле-коляске. Эрих и раньше его тут видел. Инвалид был чисто одет, с бородой и усами, имел вид профессора. Он сидел тут целыми днями и обращался к людям красивым баритоном. Похож был на актера, который играет роль нищего. Говорил всегда одно и то же: «Помогите, пожалуйста, кто чем может». И ему, Эрих видел, давали и деньги, и еду. Тут же, у дверей, он часто и закусывал, и пил сок, йогурт или воду. Никогда ничего спиртного. Или совсем не пил, или не пил на работе.

— Да не трогал я тебя, — оправдывался инвалид.

— Ты меня толкнул.

— Не ври, я мимо проехал, а ты отскочила и сама башкой шарахнулась.

— Я от тебя отскочила. Ты всегда пихаешься.

— А ты не стой тут.

— Тебе можно, а мне нельзя? Смотрите, что сделал, — женщина убрала руку и показала всем кровь.

Откуда-то возник человек в черной униформе. Охранник.

— Нечего тут, — сказал охранник, схватил женщину за руку и плечо.

Она дернулась, он заломил ей руку.

Все шли мимо, только сторонились, огибали.

Эрих решил вмешаться. Ему не очень хотелось, но надо. Происходит несправедливость. И ему пригодится небольшой подвиг перед встречей со Светланой. Будет что рассказать. Конечно, можно и наврать, никто не проверит. Но Эрих не хотел врать.

Охранник уводил женщину от магазина, она скрючилась, сгибаясь до земли, и кричала:

— Больно, отпусти.

Эрих догнал, сказал охраннику:

— А ну, перестань.

Охранник остановился, посмотрел на Эриха.

Женщина затихла, снизу и сбоку косилась на Эриха.

— В чем дело? — задал этот охранник тот же вопрос, что и охранник торгового центра. У них самих ни в чем нет дела, вот и спрашивают, в чем дело у других.

— Вы не имеете права, — сказал Эрих. — Я сам служил в охранной службе, охранникам запрещается применять меры, можно только вызывать полицию. И они действуют только на территории охраняемого объекта. Вы какой объект охраняете?

— Ты кто, я не понял? — не понимал охранник.

— Какая разница?

— Да такая, что пошел ты. И ты тоже.

С этими словами охранник оттолкнул женщину, она чуть не упала.

Подвига не получилось. Впрочем, охранник все-таки отпустил женщину, отпустил сразу же после его слов. А так, может, еще вел бы ее и мучил. Или даже побил бы в укромном месте. Правда, тут нет укромных мест. И это хорошо. Эрих, как всякий нормальный москвич, одобрял действия мэрии по сносу всяких ларьков, самовольных магазинчиков, стихийных торговых рядов. Городское пространство стало чище, и, главное, оно стало хорошо просматриваемым.

Женщина достала грязный платок, потерла кровь на лбу.

— Это дело надо отметить, — сказала она.

— Идите домой, — посоветовал Эрих.

— Можем вместе. Я сразу вижу интеллигентного человека.

— До свидания, — попрощался Эрих.

— До встречи, — не согласилась женщина.

Эрих до вечера был под впечатлением от своего доброго поступка. Он достоин Светланы. Если бы встретились сегодня, он повел бы себя смело. Хорошо, что не сегодня — смелость опасная штука. Можно зарваться.

Он лег, но не спалось. Его диван-кровать стоял на том месте, где была кровать матери. Об этом он как-то не думал, а сейчас подумал. Если бы он оставил все как было, без ремонта, то видел бы то, что она видела. Сейчас видит, хоть и в темноте, все новое. Только свое.

Увидит ли это кто-то другой? Та же Светлана, например? Эрих представил, что он — Светлана. Он лежит рядом с Эрихом, то есть с собой. Эрих немного подвинулся, чтобы хватило места. Смотрел вокруг, не включая света, он и так знает, где у него что. Но смотрел не за себя, а за Светлану. И мысленно говорил за нее.

«У тебя неплохо», — сказала воображаемая Светлана.

«Стараемся», — ласково ответил Эрих.

«Все со вкусом сделано», — сказала Светлана.

«Что есть, то есть».

«Ты прямо какой-то идеальный».

«Идеальных не бывает».

«Но все-таки кто-то хуже, кто-то лучше. Ты лучше».

«Смотря кого».

«Да всех, кого я знаю. И такой аккуратист, удивительно. Как женщина».

«Аккуратность не женское понятие и не мужское, а общее».

«Ты еще и умный».

«Я просто нормальный».

Тут Эрих услышал звуки. Будто где-то открыт кран и течет вода.

«Шумит, — сказал он. — Слышишь?»

«Нет. Ну и слух у тебя. Как у разведчика. Зачем тебе такой слух?»

«Все зачем-то нужно. Только мы не знаем, зачем».

Эрих встал, прошел в кухню, потом в ванную. Нигде не текло. В ванной он приложил ухо к стене. Шумело там. Эрих постучал в стену кулаком, прислушался. Еще постучал. По-прежнему шумело. Эрих вышел на лестничную площадку и позвонил в соседнюю квартиру. Открыла заспанная соседка.

— У вас, похоже, вода течет, — сказал Эрих. — Добрый вечер.

— Какая вода? — она прислушалась. — А и правда, в туалете что-то.

— Я посмотрю?

— Пожалуйста.

Оказалось, подтекает и шумит бачок унитаза.

— Он то нормально работает, то никак, — сказала соседка.

Эрих открыл крышку, увидел, что рычажок клапана, перекрывающего воду, покрыт бурым налетом. Поэтому и заедает, не опускается после смыва. Попросил соседку дать губку, уксус и растительное масло. Смочил губку, протер рычажок уксусом, а потом маслом. Заодно протер и стержень, на котором двигался поплавок. Тоже иногда стопорит, у Эриха была эта проблема. Клапан стал за­крываться хорошо, вода быстро набралась. Эрих спустил ее, она опять набралась, клапан не заедало.

— Вот что значит мужская рука, — вздохнула соседка.

— Спокойной ночи, — сказал Эрих.

Он вернулся, лег. Но не мог заснуть. Ему вспомнилось, что он, кажется, не вымыл чашку после вечернего кефира и оставил на столе нож. Он никогда не оставляет на ночь немытую посуду, у него никогда ничего не остается на кухонном столе, только салфетки. Кроме салфеток, которые всегда нужны, на столе ничего не должно быть. Скорее всего, он все убрал. Но вдруг задумался о Светлане и забыл? Так женщины ломают привычный уклад даже когда их еще нет, но уже есть мысли о них.

Эрих встал, пошел в кухню, проверил. Чашка вымыта, нож в ящике, где все идеально разложено. Он с чистой совестью лег и заснул.

Утром ждал времени, когда можно позвонить. Они ведь не договорились об этом. После рабочей смены Светлана, наверное, долго спит. До девяти или десяти. Потом утренние процедуры, завтрак. Самое приличное — позвонить в одиннадцать. И Эрих ждал одиннадцати. В одиннадцать позвонил.

— Да? — отозвалась Светлана торопливым и посторонним голосом. Не назвала по имени, а Эрих ведь у нее наверняка записан по имени.

— Это Эрих. Мы договаривались.

— Да, конечно. Но знаешь, не получится. У меня тут дела возникли. Короче, извини.

— А когда…

Но она уже отключилась.

Облом, как выражается молодежь и подражающие ей взрослые.

Зато назвала на ты. Уже чувствует его своим? Или она из тех, кто не церемонится? Во всех смыслах. Да, очень может быть. Бесцеремонная женщина. Одинокая и поэтому неразборчивая в связях. Слишком быстро пошла на контакт с Эрихом.

Постоянная моя ошибка, упрекал себя Эрих. Думаю о людях хорошо, а они оказываются такие же, как все. Позвонил Светлане какой-нибудь другой мужчина, и она сразу же предала Эриха. Свинья. Синеглазая отвратительная свинья. Ничего в тебе нет красивого, если приглядеться. А если раздеть, то вообще не на что глянуть.

Эриху было противно до тошноты. Он пошел в другую комнату, в свою гостиную, лег там на диван и смотрел на планшете ролики ютуба про аварии и катастрофы. Этот планшет он купил недавно. Дорогой, но того стоит. Диагональ почти 13 дюймов, отличное качество изображения, прекрасный звук. Кинотеатр на животе.

Захотелось есть, но не хотелось готовить. Можно сходить за какими-нибудь полуфабрикатами или готовыми блюдами, которые сейчас продаются в любых магазинах для разленившихся людей. А можно прогуляться в «Шоколадницу». Съесть полезный крем-суп и не менее полезный греческий салат.

И Эрих отправился в «Шоколадницу», где заказал крем-суп и греческий салат. И стакан свежевыжатого яблочного сока.

Ему казалось, что все вокруг обманывают друг друга или готовятся обмануть. Вот девушка-блондинка и молодой человек, которые сидят рядом с Эрихом. Наверное, они пара. Молодой человек чем-то огорчен, что-то рассказывает блондинке. А она внимательно слушает. Утешает. Кладет свою руку на его руку. Он улыбается, благодарен. А она обманывает. Обманывает всем. Обманывает волосами, она не блондинка, корни намного темнее. Обманывает взглядом. Смотрит на молодого человека, но поглядывает и по сторонам. Если тебе нужен только этот молодой человек, зачем отвлекаться? Кто тебе еще нужен? Она и на Эриха глянула. Тут же отвела глаза, но глянула. Зачем? Она обманывает и рукой. Да, положила ладонь на руку молодого человека, но не оставила там, подержала столько, сколько нужно, чтобы было зачтено, и убрала, взялась за ложечку, чтобы есть мороженое, пока не растаяло. Мороженое ей важнее.

А потом молодому человеку позвонили. Он поговорил, чему-то обрадовался, заторопился, позвал официантку, расплатился, поцеловал девушку в щеку и ушел. Через полчаса и девушка направилась к выходу. Эрих ждал этого, заранее расплатившись.

Он соблюдал дистанцию, чтобы девушка ничего не заподозрила. Пришлось вместе с нею спуститься в метро и долго ехать по серой ветке — до станции «Бульвар Дмитрия Донского».

Эрих никогда не был на этой станции и в этом районе. Вокруг пустоши, а за ними высятся многоэтажные дома жилого район. Город в городе.

Девушка пошла к остановке — ей надо было ехать куда-то дальше.

Время дня такое, что пробок нет, машины мчатся с огромной скоростью. И так близко к тротуару, что обдает ветром их движения. Девушка стояла прямо у проезжей части. Ничего не боится, потеряла бдительность. Все мы такие, а зря. Эрих встал сзади. Ему везет — вокруг никого. И не видно камер наблюдения. Можно сделать шаг к дороге, еще шаг, споткнуться и толкнуть девушку. Будто нечаянно. И ее собьет машиной. Лучше, если грузовиком, это верная смерть. Обычная машина может только покалечить, а Эрих не хочет девушке лишних мучений.

Как по заказу, появился грузовик. Мощная машина, с никелированными деталями на кабине. Похожа на поезд из-за длинного фургона. Здесь плавный загиб дороги, фургон видно. Поворот помешает водителю сманеврировать, он ничего не успеет сделать. Эрих сделал шаг, другой. Зазвонил его телефон, девушка обернулась, Эрих взял трубку и отошел в сторону.

— Ты извини, — сказала Светлана. — Я думала, на весь день завязла, но разрулила уже все. Ну что, не передумал?

— Я-то нет.

— Тогда говори: когда, где?

 

6.

Встреча началась с небольшой неприятности: Светлана была без маски. А Эрих был в маске, как и всегда. Он всегда и везде был в маске, кроме дома.

Он ждал Светлану у церкви, так они договорились. Она издали заулыбалась и махнула рукой. Эрих тоже махнул рукой. Подошла, сказала:

— Привет.

— Привет, — ответил Эрих. — Без маски ходишь?

— На улице все без маски.

— Не все.

— Да ладно, не бойся, я переболела.

— И я переболел. Но куча случаев, когда переболевшие заражаются повторно. Иногда даже не замечают. И являются переносчиками вирусов. О себе не думают, о других можно подумать?

— То есть надеть маску, что ли?

— Не обязательно, но желательно. Хотя бы для первого раза.

— Для первого раза? Это ты что имеешь в виду?

Эрих не знал, что он имел в виду. Старинная поговорка утверждает: язык твой — враг твой. Эрих согласен с поправкой: язык твой — дурак твой. Он глупей тебя. Вечно что-то ляпнет, что ты не успел подумать. Бывает еще страннее — он ляпает то, чего ты вовсе не думал. Бывает и совсем странно: ты думаешь одно, а он ляпает противоположное.

— Ничего я не имею в виду, — сказал Эрих. — Можешь не надевать, твое дело.

— Я лучше тебе справку покажу, — предложила Светлана. И достала из сумочки, и показала бумажку. — Я в таком месте работаю, что нас регулярно проверяют. Полюбуйся: результат отрицательный. А у тебя есть справка?

— У меня нет.

— Какая жалость. Значит, свидание отменяется.

Светлана то ли смеялась над ним, то ли сердилась, но Эрих не верил. Он опытный человек жизни. Он знает, что, если у женщины к мужчине интерес, она никогда не будет сердиться на полном серьезе. И смеяться над ним всерьез не будет. Это как у рыбака с рыбкой, дернешь слишком резко — сорвется. А еще женщины этим подчиняют мужчин. Мужчина — человек, всегда озабоченный каким-то делом, каким-то занятием. Чтобы заниматься, надо быть в хорошем рабочем настрое. Ссоры и обиды мешают настрою, поэтому он начинает что-то делать для примирения, чтобы женщина не сердилась. И становится ее слугой. Так женщины покоряют мужчин. Но не Эриха. На него не действуют такие приемы.

И Эрих вел себя грамотно: Светлана старалась, а он оставался хладнокровным. Спокойно сказал:

— Отменяется, так отменяется.

— Да ладно. Обидчивый какой. А ты почему у церкви назначил? Верующий?

— Заметное место, не ошибешься.

— У пруда тоже заметное место.

— Прудов два.

— Один, а что там перемычка или пролив, это так, это не считается. Я про это все знаю, у меня соседка парком занималась, общественница, плакаты рисовала, в пикетах стояла, когда вон тот дом впритык построили, — Светлана показала на двадцатиэтажный дом, построенный несколько лет назад вплотную к парку.

Эрих помнит: да, были пикеты с лозунгами: «Спасем Дубки». Активисты утверждали, что дом с глубоким гаражом нарушит подпочвенный водный уровень, и деревья засохнут. Эрих был с ними солидарен, но не примыкал: знал, что бесполезно. У застройщиков связи и деньги, а у активистов ничего, кроме активности. Но они старались. Ими руководил, кажется, какой-то депутат, который собирался переизбираться. Они достали несколько старых машин и ржавый микроавтобус, там отдыхали, пили чай и кофе, писали бумаги и собирали подписи. Когда дом был построен, а протесты стихли, подержанные машины так и остались, и несколько лет торчали у парка, ветшая и грязнея. Сами за природу, а сами же и нагадили, мысленно осуждал активистов Эрих.

А парк выжил. Но его вскоре начали реконструировать. Осушили пруд, расчистили, застелили дно чем-то черным, насыпали гравия. Вокруг тоже велись работы — прокладывали новые дорожки с новыми, уж это само собой, бордюрами, переделывали детскую площадку. Самое загадочное действие было: протягивали через весь парк к пруду огромную пластиковую трубу. Она пересекала аллею, ведущую к трамвайной остановке, через нее сооружали деревянный мостик. Потом трубу разбирали. Разбирали и мостик. Потом опять протягивали трубу. И опять разбирали. И опять протягивали. И опять разбирали. И так несколько раз. Зачем это было, Эрих так и не узнал. Помнит: зимой маленькие дети залезали в трубу. Некоторые проходили насквозь, когда труба была открыта с двух сторон. Наверное, страшно — труба длиной метров пятьсот. Еще он видел: малыши, находясь на разных концах трубы, перекрикивались, и их было удивительно хорошо слышно. Кричат без трубы — ничего не слышно, а через трубу — будто рядом. Это их веселило.

Реконструкция парк доконала. Он стал красивее, но во многих местах после дождя появлялись лужи и болота. Такие большие, что утки с пруда приходили сюда плескаться. От болот наносило гнилостным запахом. Вот так и жизнь наша, напрашивается сравнение, она стала красивее, но гнилее.

— Если серьезно, то я верующий, — сказал Эрих. — Но я верующий сам по себе, без церкви. Вера — в душе человека.

Светлана тут же перестала улыбаться. Совестливые люди так делают, когда заходит речь о религии. Кто из уважения, а кто на всякий случай. Эрих тогда еще не понял, что она не совестливая, а умеет подыгрывать. Как и все.

Они пошли к пруду или к прудам, пусть каждый остается при своем мнении. Эрих предложил угоститься мороженым. Он, как всегда, выбрал ванильное с молочным шоколадом, а Светлана пломбир во фруктовой глазури.

Уже это должно было насторожить Эриха. Фруктовая глазурь — вещь искусственная, с красителями и ароматизаторами. Возможно, и в современный шоколад добавляют красители, но вряд ли много — потеряется слишком знакомый вкус. А во фруктовую глазурь пихают что угодно. Любить ее — не уважать себя. Это касается и цветных напитков — «Кока-Колы», «Пепси-Колы» и всех остальных. Эрих никогда их не покупает и не пьет, предпочитает простую воду. Изредка квас. Еще «Байкал» может выпить. Хороший напиток с особенным вкусом, немного лекарственным, но ведь и лекарства бывают вкусными. Мать в детстве что-то давала Эриху с ложечки, какой-то лечебный сироп, Эриху нравилось. Были бы мы умные, сделали бы «Байкал» российским брендом. Во всем мире продавали бы. Но мы умные только для себя, а не для страны.

Они посидели на лавочке. Ели мороженое, смотрели на людей, на пруд.

— Много народа сегодня, — сказал Эрих.

— Воскресенье.

— Сегодня воскресенье?

— Не знал?

— Как ушел с работы, перестал следить.

— Это точно, когда работаешь, всегда знаешь, какой день. Значит, ты не охранник сейчас?

— Нет. Ищу что-нибудь по специальности. Я экономист, в колледже учился. Не закончил, потому что понял, что экономистов и так полно. И работать надо было, мама заболела. Но сейчас другая ситуация, опять экономисты нужны.

Эрих не знал, правда ли, что нужны экономисты. И он не искал работу по специальности. Он говорил и удивлялся, зачем обманывает? Как зачем, хочет казаться лучше. Вот оно, началось. Женщины всегда вынуждают врать.

— А я по специальности кондитер, — сказала Светлана, — но тоже вот — на раздаче. Ничего, продвинусь, перспективы есть. Раньше со столов убирала, потом официанткой, сейчас напитки разливаю, алкоголь. На алкоголь кого попало не поставят, но я кондитеркой хочу заняться. Не то чтобы сразу шеф-поваром, но в перспективе почему нет? У меня авторские изделия есть, сама придумала, приберегаю пока. Надо будет тебя угостить.

И это тоже должно было насторожить Эриха. Угостить изделиями, сказала она. Но это возможно только в домашней обстановке. Значит, она запланировала встречу в домашней обстановке? Но Эрих будто не замечал. Вспомнил позже.

Они еще немного посидели, потом Светлана сказала:

— Тут хорошо, но скучновато, не кажется? Давай велосипеды возьмем у метро и в Тимирязевский лес прокатимся. Только я переоденусь. Я прямо по пути живу.

И переоделась, зайдя в один из пятиэтажных панельных домов, которые, говорят, готовят к сносу, а пока они стоят в тени возведенных вокруг них небо­скребов. Светлана вышла в обтягивающем трико и в облегающей футболке. За плечами рюкзак. До этого она была в джинсах и в курточке поверх футболки, день был довольно прохладный. Теперь не надела даже курточки. А Эрих остался, в чем был, в джинсах и в футболке с парусом. Для велосипеда годится.

Они взяли велосипеды у метро. Заплатил за них, как и за мороженое, Эрих. И это тоже должно было его насторожить. В конце концов, они не пара, они только что познакомились, почему мужчина должен платить? Нет, Эрих считает, что, в соответствии с русскими традициями, платить должен мужчина. Но женщина должна хотя бы предложить. Светлана не предложила, будто так и надо.

— А у нас в Саратове велосипедов нет напрокат. Но самокаты электриче­ские, мама говорила, появились. Цивилизация, — рассказывала Светлана.

— Ты из Саратова?

— Ну да, но давно, почти шесть лет уже.

Эрих смутно представлял, где находится Саратов. Где-то на Волге, далеко. Потом посмотрел — да, очень далеко, ехать на поезде шестнадцать часов. С другой стороны, а что в России близко?

Пока ехали к Тимирязевскому лесу, Светлана успела многое рассказать о себе. Эрих слушал и делал выводы.

Она рассказала, что приехала в Москву с мужем и сыном. Сняли квартиру. С мужем разошлись, но мирно, он оплачивает квартиру и переводит деньги на сына.

Дает понять, делал вывод Эрих, что материальной поддержки не требуется.

Она рассказала, что сыну Никите нравится жить в Саратове у бабушки, там рядом хорошая школа. Никита просится туда в пятый класс, а местная школа, московская, ему не нравится. Что ж, может, это и вариант, пока Светлана не встанет окончательно на ноги.

Дает понять, делал вывод Эрих, что сын Никита не побеспокоит. Чужой ребенок всегда напряг, Светлана предупреждает — напряга не будет.

Он делал выводы, но не сделал вывода из выводов, вот в чем была его ошибка.

Они въехали в лес. Давно тут не был Эрих, кое-что изменилось. Исчезла ограда по сторонам центральной аллеи. Сама аллея всегда была в ухабах, долго не просыхала после дождей, а сейчас ее усыпали древесной крошкой, щепочками, ехать на велосипеде труднее, зато сухо.

— Какой воздух, — вдыхала Светлана.

— Сырой. Вряд ли для здоровья полезно, — заметил Эрих.

— Тоже верно, — тут же согласилась Светлана.

Свернули с темной и сырой аллеи, стало светлее и суше. Поехали к пруду.

— Там сейчас шашлычников полно, — сказал Эрих. — Раз выходной, весь лес забит.

Он помнил, что летом, в выходные, лес кишит отдыхающими, которые по своей бедности не могут поехать за город и устраиваются тут. Тащат с собой мангалы, ставят их среди деревьев, расстилаются, достают закуску, водку, вино и пиво, начинается веселье. И все вокруг пропахивает дымом и запахом шашлыков. И это, конечно, безобразие.

Но в этот раз — ни дыма, ни запаха. У пруда, где излюбленная шашлычниками березовая роща, Эрих понял причину. В роще была конная полиция, и она всех разгоняла. Но без криков и скандалов, вежливо. Или уже разогнала, остались последние. Эрих увидел, как высокий мужчина в джинсах, с голым торсом, что-то доказывает полицейскому, а тот что-то доказывает ему.

Эрих и Светлана проехали мимо одинокой женщины, которая стояла над скатертью, а на скатерти — бутылки, одноразовые пластиковые стаканы и тарелки с остатками еды. Наверное, участники застолья пошли разговаривать с полицейскими-конниками, а женщина ждала, чем все кончится.

— Вот тоже, — сказала Светлана. — Кому кто мешает? Мы с мужем сюда приходили несколько раз на шашлычок, все обычно тихо, спокойно, после себя убирают. Если кто напьется, люди сами успокаивают. Ни одного криминального случая не было.

— Траву вытаптывают. При детях пьют. В кусты бегают, сама понимаешь, зачем, загаживают все вокруг, — сказал Эрих.

— Тоже верно, — тут же согласилась Светлана.

Эрих заметил, что полицейские на лошадях выглядят очень эффектно. Черные мундиры, темный окрас лошадей. Вороные, так это, вроде бы, называется. Или гнедые. Это очень правильно. Порядок должен быть красивым. Полицейские должны быть красивыми. Жаль, что Эриха не взяли в полицию. Туда не берут тех, кто не годен к армии, а Эрих оказался не годен по особенностям здоровья. Забраковали сразу и невропатолог, и психиатр. Эрих сидел в коридоре и слушал споры. Различил слова: «А отвечать кто будет? Вы или я?» И — забраковали. К тридцати годам здоровье стало крепче, но в тридцать в армию не берут. Спасибо, что в охрану взяли, хоть и в простую, не военизированную, элитную. Туда берут только служивших. Правда, за справками Эрих к врачам не ходил, купил готовые.

Они проехали, обогнув пруд, по тропке между крутым откосом берега и забором, доехали до металлической ограды с калиткой, откуда можно было попасть на пляж. Оказалось закрыто. На пляже никого не было видно, значит, вход с другой стороны, с Большой Академической улицы, тоже закрыт.

— Не дают людям отдохнуть, — сказала Светлана.

— Не дают окончательно друг друга перезаразить, — поправил Эрих.

— Тоже верно, — тут же согласилась Светлана.

И опять, опять насторожиться бы Эриху, но он был в расслабленном состоянии. Ему нравилась прогулка, нравилась Светлана. Нравилось, что мужчины поглядывают на нее. И на фигуру, и вообще.

Позже он понял, что у Светланы ни в чем нет твердых убеждений. Она что-то говорила, высказывала мнение, Эрих не соглашался, высказывал мнение противоположное — естественно, не просто так, а с железными аргументами, и Светлана тут же спохватывалась и говорила свою любимую фразу: «Тоже верно». Или с видом благодарности за то, что ей открыли глаза: «А ведь правда».

Ее зыбкость, неуверенность сказывалась и в теоретических вопросах, и в практических.

Вот пример. Когда они уже жили вместе, решили заменить диван-кровать, на котором спал Эрих, чем-то более удобным. Эриху было хорошо одному, но вдвоем на ширине сто двадцать сантиметров тесно. Если только в два яруса, друг на друге, пошутила Светлана и покраснела. Поэтому они спали в гостиной на том диване-кровати, который раньше, когда была жива мать, был для Эриха спальным местом. Но, во-первых, и он для двоих тесноват при ширине метр сорок, а во-вторых, в гостиной готовился угнездиться только что приехавший одиннадцатилетний Никита.

— Можно в той комнате, но тут посветлее, а Никита школьник, ему свет для уроков нужен, — сказала Светлана. — Но как хочешь, как тебе удобней.

Эрих согласился и предложил: его диван-кровать отдать Никите, а диван-кровать из гостиной перетащить в спальню.

— Вариант, — сказала Светлана. — Но ты сам говорил, что тесно на нем. Уж если спать, то нормально спать. Мы вот что, я сейчас сфотографирую этот диван, пошлю Наталье, подруга моя, страшно деловая женщина, она его живо разместит и пристроит, она это здорово делает. А мы поедем в мебельный магазин и своими руками все пощупаем. По интернету нельзя, надо все видеть и щупать. Не против?

Эрих был не против, он даже с удовольствием ходил по этажам огромного мебельного магазина и с удовольствием наблюдал за Светланой. Она с горящими глазами переходила из зала в зал, ей все диваны чем-то нравились и у всех она находила какие-то недостатки.

— Я же вижу, тебе вон тот глянулся, — сказал Эрих.

Разнервничавшаяся Светлана чуть не заплакала.

— Мало ли что мне глянулось. У него цена бешеная.

— Он того стоит?

— Стоит, размер два на два, раскладывается удобно — система аккордеон, матрас ортопедический, чехол симпатичный. Но мы не можем себе это позволить.

— Мы можем себе это позволить, — сказал Эрих.

— Ты что, миллионер?

— Неважно.

Так же долго и придирчиво Светлана выбирала телевизор. Ей хотелось большой, но не такой, чтобы убил комнату, как она выразилась. Но ей, Эрих видел, именно большой и понравился. Не просто большой, огромный. Кинотеатр на стене будет, говорила она, нет, не надо. И шла дальше, к тем, что поменьше. И возвращалась. И говорила: нет, нет, куда такой. Смотрела другие. И опять возвращалась.

— Решено, — сказал Эрих. — Берем этот.

— С ума сошел?

— Живем один раз, Светик.

Да, так он ее уже называл. Светик.

Живем один раз, сказал он, и Светлана так обрадовалась, будто Эрих открыл ей что-то новое, чего она раньше не знала.

— Ну, если так рассуждать, — сказала она и обняла Эриха.

Диван и телевизор потребовали перестановки, замены кое-какой мебели, а замена потребовала денег, но Эриху очень уж понравилось быть благодетелем.

Мы забежали вперед?

Нет, это сама жизнь забежала вперед, все происходило с необычной для Эриха скоростью. В тот вечер, после велосипедной прогулки, Светлана оказалась у него дома. Эрих сказал, что недавно сделал ремонт, и Светлана захотела посмотреть, потому что собралась тоже немного улучшить квартиру. Пусть она и съемная, но, может, в ней жить еще годы и годы.

Осматривала, восторгалась.

— И все сам?

— Все сам, своими руками.

— А работу ищешь. Вот она, твоя работа. Устройся в бригаду, а еще лучше — открой ИП, найди напарника или даже одному можно. Зарегистрируйся в «Профи», приложение такое, сервис на все случаи жизни, я сама там, я же клинингом занимаюсь, не одной раздачей живу. У меня между сменами свободные дни, нас несколько женщин, берем заказы, работаем, всем хорошо.

Через день возникла та самая страшно деловая Наталья, оформила на себя доверенность и начала хлопотать, чтобы зарегистрировать Эриха. Это был ее профиль, она обслуживала, как бухгалтер, полтора десятка предпринимателей, одновременно занимаясь и многими другими делами.

Тот первый вечер перешел в ночь.

Подробности опустим. Эрих хоть и смотрел иногда порнографию, но она где-то там, за экраном, а в жизни он ничего порнографического не любил. Пожалуй, даже стеснялся. Светлана оказалась смелее, это его устроило.

Она приходила каждый вечер. Начали появляться ее вещи. И каждая вещь нарушала порядок. Например, Эрих находил ее расческу-щетку на полке под зеркалом в ванной. Да еще всю забитую вычесанными волосами. Эрих, морщась, выщипывал волосы, бросал пук в унитаз, смывал. А щетку убирал в вертикальный шкафчик, что был рядом с зеркалом. Но щетка опять появлялась на полке. Он опять убирал. Щетка опять появлялась. Пришлось сказать словами:

— Щетку не трудно убирать после себя?

— Ох, извини, — тут же признала вину Светлана. — Я тебе всю жизнь поломала, да?

— Нет, но… Неприятно.

— Прости, прости, все поняла, — говорила Светлана.

И с этого момента несколько раз подряд убирала щетку. А потом опять стала забывать. Эрих привык убирать ее, но уже не упрекал — бесполезно.

Наступил сентябрь, Светлана каждый вечер говорила с сыном. Говорила при Эрихе, показывая сына крупным планом в своем ноутбуке. Вполне обычный мальчик, не очень разговорчивый, но, судя по всему, смышленый.

— Скучаешь по маме? — спрашивала Светлана.

— Ну да, — говорил умный мальчик то, что мама хотела услышать.

— Но тебе хорошо там? — подсказывала Светлана.

— Ничего, — отвечал Никита.

— Бабушку не обижаешь? — тревожилась Светлана.

— Да нет.

И настал вечер, когда умный Никита всхлипнул и сказал:

— Скучно.

— Что скучно? — забеспокоилась Светлана.

Никита оглянулся и тихо сказал:

— С бабушкой скучно. Она разговаривает все время.

— И что?

— Да скучно. Я говорю: хватит уже, а она сердится.

— Про что разговаривает-то?

— Про все. Про грехи. Что все это самое. Погрязли.

— Она хорошего хочет, Никита.

— Да я знаю.

После этого разговора Светлана грустила. Готовила ужин себе и Эриху, сидела за столом и все грустила, молчала.

И Эриху бы тоже промолчать, но не выдержал, спросил:

— Забрать его, что ли, хочешь?

— Да не то чтобы… Мама человек замечательный. Но как начнет свои эти… Я в детстве до истерики доходила. Боюсь, вгонит мальчика в депрессию. Может, правда, взять? Вдвоем поживем с ним на съемной, ничего страшного. А к тебе буду приходить.

— И тут место есть, — сказал Эрих.

Светлана заплакала.

— Чего? — спросил Эрих.

— Ты даже не представляешь, какой ты человек, — сказала Светлана. — Ты уникальный.

И вот уже Никита живет в бывшей гостиной. Появился письменный школьный стол. Появился книжный шкаф. И платяной шкафчик появился, светлого оттенка, как и все остальное, а прежнюю мебель Светлана продала с помощью страшно деловой Натальи. Тут же явились покупатели, заплатили, все вытащили, Светлана отдала было деньги Эриху, но тот не взял:

— Вот еще мелочиться, оставь себе.

И Светлана опять в слезы, опять свое:

— Ты такой человек. Ты необыкновенный человек.

— Да ладно, — стеснялся правды Эрих.

Потом выяснилось, что бывший муж Светланы узнал, что Светлана живет с другим мужчиной, и отказался платить за съемную квартиру.

— Ничего, — сказала Светлана. — Напрягусь, сама буду платить. Обидно, конечно, мы же в ней практически не живем. Но я не хочу, чтобы ты считал, что я к тебе совсем поселилась.

— Ерунда, — сказал Эрих. — Мы и так уже фактически.

Что фактически, он не уточнил.

А очутился Эрих фактически в гражданском браке. И Светлана с Никитой прописались у него. И Эрих устроил все так, чтобы им было удобно. Он устраивал, а Светлана то и дело плакала от благодарности. Конечно, Эриху это нравилось.

Процесс устройства жизни обманчив. Он затягивает. Он увлекает. И только когда жизнь устроена, ты вдруг понимаешь, что устроил ее не так, как хотел.

С социализмом именно это и случилось. Пока его строили — горели энтузиазмом, некогда было опомниться. Построили, опомнились, увидели — не то. И нет чтобы исправить, поправить, взяли и сломали.

Но личная жизнь сложней любого социализма, она бывает непоправимой. Особенно когда ты строишь ее не только для себя. Выясняется, что основной стройматериал — ты сам. Другим прибыло, от тебя убыло. Не сразу дошло это до Эриха, а когда дошло, он чувствовал себя так, будто был в гипнозе, а теперь очнулся.

Это случилось позже, а сначала у него почти кончились деньги. К этому, конечно, и шло, и он это знал, но как-то об этом не думал. Слишком привык, что деньги всегда имеются. Объясняется еще тем, что деньги не живые, их в руках не держишь, не помнишь их веса и реального счета. Потюкал пальцем по телефону, и они невидимо улетели. А чего не видишь, то и не беспокоит.

 

7.

Страшно деловая Наталья хлопотала, но почему-то никак не могла оформить Эриха. И предложила ему поработать в частном порядке. Один из ее клиентов ремонтировал с напарником квартиру, напарник заболел, ему нужен был новый.

Эрих согласился. Одна из причин: Светлана много работала, ее не было дома с утра до вечера, Эрих часто оставался с Никитой, и это ему было тяжело. Он не умел с ним говорить. И Никита с ним не говорил, сидел у себя. Эрих его не видел целыми днями, но сквозь стену чувствовал, как в его бывшей гостиной что-то делает чужой ребенок. Надо бы хоть заглянуть, спросить, как уроки. Но не хотелось. Появлялось чувство неисполненного долга. А Эрих не любил неисполненных долгов.

И Эрих начал работать.

Напарник был худой и длинный старик, всегда хмурый. Степанычем его звали. Степаныч встретил Эриха неприветливо, сердито. Они работали и часами молчали. Вернее, Степаныч постоянно что-то бормотал, но бормотал себе под нос. Сначала Эрих спрашивал:

— Чего?

Но слышал:

— Ничего.

И перестал спрашивать.

Квартира была большая, четырехкомнатная «сталинка» на десятом этаже. Потолки, стены и пол расчищены для ремонта до кирпичей и голого бетона. Сначала требовалось выровнять стены где гипсокартоном, где штукатуркой, залить пол цементной смесью под маячок до идеальной ровности, чтобы, если положишь шарик в любом месте, он никуда не покатился бы.

Бывают дни, а то и недели: жизнь идет, но ничего не происходит. Вчера ты штукатурил, а Степаныч бормотал, сегодня ты штукатуришь, а Степаныч бормочет, завтра будешь штукатурить, а Степаныч будет бормотать. Охранником быть — тоже не танцы танцевать, работа довольно нудная. Но там хоть люди ходят, хоть что-то меняется. А тут ничего, кроме обработанных квадратных метров и оставшихся необработанных. Вспомнив об охранной службе, Эрих вспомнил и о том, что давно уже на обращает внимания на соблюдение людьми правил. Это его огорчило. Он смотрел иногда в окна. Люди ходят и ездят по своим делам. Без него. Возникало ощущение, что они оставлены без контроля и без присмотра. Творят, что хотят.

Степаныч работал быстро, ловко и хорошо. Виден был многолетний опыт.

Эрих тоже старался, работая в другой комнате. Бывало, Степаныч целыми днями не заглядывал к нему, но иногда подходил и начинал щупать оштукатуренную стену, где она была оштукатурена, или швы между листами гипсокартона, где Эрих по заданию Степаныча крепил гипсокартон и затирал швы.

— Нормально? — спрашивал Эрих.

— Сойдет, — отвечал Степаныч.

Или тыкал пальцем:

— Тут пройдись.

И все на этом.

Так с матерью было. То будто забывает, что сын учится в школе, то каждый вечер начинает проверять, как он делает уроки. Смотрит тетради, если замечает ошибку, показывает пальцем. Ничего не объясняя: сам догадайся. Если ошибок нет, молча закрывает тетрадку.

— Все правильно? — спрашивал Эрих.

— Вроде бы, — отвечала мать. — Отметки покажут.

Но эти проверки длились до шестого класса, школьную программу дальше шестого класса мать сама подзабыла. А Эрих учился без особой охоты, но сносно. Иначе учителя будут приставать, а Эрих не любил, чтобы приставали.

Временами Эрих и Степаныч работали совместно, в четыре руки, когда это требовалось, чаще отдельно.

В обед Степаныч питался на кухне, где был один стол и один стул. Эрих в первый день тоже пошел туда. Достал из сумочки контейнер с котлетами, огурцами и хлебом, поставил на стол. Степаныч, не поднимая головы, спросил:

— Подождать не можешь?

— Я думал — за компанию.

— Может, и в сортире вместе сядем за компанию?

На самом деле Степаныч сказал еще грубее. Не «в сортире» сказал. Глагол сказал.

Эрих пообедал на подоконнике.

Это очень тяжело — постоянно находиться рядом с человеком, который тебе неприятен. С Никитой и то было легче, к Никите Эрих был просто равнодушен, а тут другое, тут возникло сначала раздражение, потом злость, потом ненависть.

Однажды, проходя мимо комнаты, где работал Степаныч, Эрих увидел, как тот высунулся в окно. Он что-то там делал с отливом, стучал по жести. Высунулся наполовину, только ноги тут. Схватить его за ноги, одно движение, и нет старика. С десятого этажа упасть — никто не выживет. Эрих сделал шаг в сторону Степаныча. Тот повернулся.

— Ты здесь? Придержи-ка меня.

Эрих держал его за одежду, а Степаныч стучал.

Сейчас столкнуть было еще проще. Но Эрих не мог — человек ему доверился. А главное, Степаныч, хоть и неприятный человек, но ни в чем не виноват. Предыдущие хоть в чем-то были виноваты, а Степаныч нет. Нехорошо получится. Как у маньяка какого-нибудь, который убивает для удовольствия. Эрих не собирается убивать для удовольствия. Он вообще не хочет убивать, но рано или поздно придется. Он так был в этом уверен, что даже не задавал себе вопроса — почему придется? Знал, что этого не избежать, вот и все.

Но получилось наоборот — его чуть не убили. Тот же Степаныч чуть не убил его. У него время от времени случались головокружения. Работает что-нибудь внизу, у пола, встанет и вдруг пошатнется, держится рукой за стену.

— Все нормально? — спросит Эрих, если видит это.

— Сейчас пройдет. Сосуды.

И вот они работали в одной комнате, рядом. Степаныч внизу возился с заделкой щелей под плинтуса, а Эрих стоял на стремянке, под потолком, и клеил серпянку под чистовую штукатурку. И его вдруг швырнуло в сторону. Это Степаныч слишком резко встал, его повело, на этот раз у него не просто закружилась голова, он потерял сознание. И всем телом он рухнул на стремянку. Эриху не за что было зацепиться, он упал на пол с двухметровой высоты. Сильно ушиб руку и плечо, а головой чуть не угодил на батарею отопления. Так близко была голова от убойного металла батареи, в миллиметре или даже долях миллиметра, что Эрих почувствовал это волосами. А в месте, куда мог прийтись удар, несколько дней ощущал легкое жжение. Так от трения бывает, если неудачно потер кожу. Будто ожог. Видимо, ожгло тем узким воздухом, который был между батареей и головой. Даже воздух ведь ожечь может, все дело в скорости.

Эрих вскочил, сгоряча хотел заругаться, но увидел, что Степаныч лежит неподвижно. Эрих вызвал скорую помощь. Вызвал и полицию. Скорая зафиксировала смерть Степаныча. Приехали двое полицейских, задали Эриху несколько вопросов. Он рассказал, как все было.

— Не подрались, случайно? — с надеждой на преступление спросил старший из полицейских.

— С чего бы? Он сознание потерял, упал на лестницу, а я с лестницы.

— Раньше говорили — апоплексия, — сказала врач, пожилая женщина.

— Это что? — спросил полицейский.

— Кровь к голове резко приливает, сосуды не справляются. Моментальная смерть. Зато легкая.

Полицейский потрогал голову. Наверно, у него тоже бывают приливы.

Смерть Степаныча была первая смерть, которую Эрих видел своими глазами. То есть — сам момент. И был разочарован. Вот человек стоял, вот упал, вот он был, вот его нет. Просто и обычно. И для Эриха, если подумать, ничего не изменилось. Степаныча нет, его увезли. Но когда он работал в соседней комнате, его тоже для Эриха не было. Одновременно он был, потому что Эрих иногда думал о нем. Но и после смерти Степаныча он о нем думает так, будто Степаныч продолжает жить. Из этого вывод, что смерть имеет настоящее значение только для того, кто умер. Для других — никакого значения. Нет, другие могут быть с умершим в каких-то отношениях, тогда да, тогда имеет значение. Интересно, есть ли статистика, кого убивают больше при бытовых убийствах, посторонних или близких? Должно быть, все-таки близких. Все, что человек делает, он делает для того, чтобы что-то чувствовать. А какой смысл убивать кого-то постороннего, если ты ничего не чувствуешь?

Приехал прораб Олег, попросил Эриха поработать пока в одиночку, обещал кого-нибудь вскоре найти.

Эрих работал и думал. Он ведь и сам мог умереть. И это было бы не случайно, а логично. Почему он стал ремонтником? Потому что посоветовала Светлана, а потом ее подруга. Следовательно, появление в его жизни Светланы стало причиной его смерти. То, что смерти не было, чистое везение. Еще не вечер. Его может ударить током. Он может выпасть из окна, если будет устанавливать отливы, как устанавливал Степаныч. Может опять свалиться со стремянки. Может разбиться лист стекла, осколок перережет жизненно важную артерию.

Вот тогда Эрих и очнулся.

Раньше, когда жил один, он возвращался домой с радостью. Там был островок чистоты, порядка и уюта. Теперь — чужой дом. Чужие вещи везде. Чужие запахи.

Надо принимать меры, восстанавливать свою жизнь. Убирать лишнее.

Но Эриху, человеку доброму и мягкому, было всегда трудно избавляться от людей. То есть от друзей и близких. Поэтому у него и не было друзей и близких. А тут практически жена, хоть и недавно. И нет явных поводов для расставания. Эрих, когда пришел в себя и все понял, не спешил, ждал подсказки. Когда решение принято, терпеть легче. Считай, что сделал, только отложил. Но миновал день, другой, пролетела неделя, другая, подсказки не было. Светлана уходила рано, приходила поздно, готовила еду, говорила с Никитой, с Эрихом, и все, уже пора спать. Ничем больше они не занимались, оба слишком уставали. Да и потерял Эрих интерес. С того момента, как очнулся, так и потерял. Потому что с чужими женщинами этим не занимаются.

И тут произошло неожиданное. Вечером явился бывший муж Светланы. Его звали Виктор. Эрих пришел с работы, а они сидят на кухне и ужинают. Будто они тут семья, а Эрих гость. Светлана тут же встала, что-то сказала вроде: извини, все так неожиданно, есть будешь?

Есть Эрих не стал, он не мог сидеть с ними за одним столом. Виктор поднялся и протянул руку. А Эрих был в маске. Обычно снимал, когда приходил, но сейчас не стал снимать. Рука Виктора осталась не пожатой. Он опустил ее, сказал:

— Бережемся? Понимаю.

Он был обычный мужчина, ничего особенного, только все время улыбался. А что еще делать виноватому человеку? Только улыбаться. У нас так заведено: мы своей вины не стыдимся, мы ее прячем улыбкой. А то и смеяться начинаем.

Эрих стоял в двери кухни и ждал, что скажут. Начала Светлана:

— Эрих, ты не представляешь, какое тебе спасибо за все. Ты нас с Никитой просто спас. А Виктор, он твой пример увидел, и он задумался, да, Витя?

— Я сам за себя скажу, — сказал Виктор. — Пример, конечно, да, но дело не в этом. Просто наладилось все. Раньше я не мог семье нормально все устроить, от этого психовал. Выпивал даже, а теперь в сухой завязке. Потому что есть возможности. Другие возможности — по-другому на все смотришь, правильно? Никто зла себе нарочно не хочет. Попал в неправильную струю — и сам стал неправильный. Попал, куда надо, и все пошло, как надо. Да, Никит?

Никита не ожидал вопроса. Он сидел, согнувшись над тарелкой, и ковырял там что-то вилкой. Сказал:

— А чего я-то?

— Просто спрашиваю, — сказал Виктор. — Как отец сына. Имею право?

Светлана скомканно улыбалась, глядя то на Виктора, то на Никиту, то на Эриха. На Эриха смотрела так, будто приглашала полюбоваться беседой отца и сына. Дополнительная мерзость и гадость по отношению к Эриху, но она этого не понимала.

— Имеешь, конечно, — ответила она Виктору за Никиту.

— Вот я и спрашиваю. Никита, так или нет?

— Так, — промямлил Никита.

— Молодец. Теперь конкретно, Эрих. Ты у подъезда грузовичок видел?

— Нет.

— Как нет? Он же там стоит.

— Не обратил внимания.

— Это мой грузовичок. Я на нем работал сперва, как наемник, теперь в лизинг его взял. Трудно, конечно, но никто не обещал, что будет легко.

— Эрих, все как-то быстро, — объяснила Светлана, — но мы съезжаем. Из мебели возьму, что позволишь. На диван-кровать не претендую, не волнуйся, на телевизор тоже, хотя я в него своих денег добавляла, если помнишь, но ладно, а Никиткин стол, шкафчик, это возьмем, если можно, они школьные, тебе все равно незачем. Можно?

Эрих спокойно сделал три шага, выдвинул ящик, достал оттуда большой нож для разделки мяса, повернулся. Нож держал без угрозы, на уровне живота, как для самообороны. Но Светлана испугалась.

— Эрих, не надо, не волнуйся. Я говорила тебе, — сказала она Виктору, — что он странный. Так иногда посмотрит, что страшно становится. Я его давно боюсь. Мне кажется, он больной.

Она говорила с Виктором, как с глубоко родным человеком, связь с которым не прерывалась. А об Эрихе отзывалась, как о дальнем и чужом, с которым будто и не было никакой связи. Да еще больным его считает. Это новости. Ни разу ничем не показала своего настоящего отношения. Кстати, если он больной, зачем она его дразнит? Но так странно устроены женщины: опасаясь чего-то от мужчины, они все сделают, чтобы это что-то случилось.

Эрих не больной, хотя представил, как здесь корчатся три окровавленных тела, пытаются подняться, но не могут, скользят в собственной крови. Но в чем отличие больного от здорового? Здоровый что-то сначала представляет, а потом или делает, или нет, а больной сразу делает. Эрих ничего не сделал, только представил. Значит, не больной.

— Короче, так, — сказал Эрих. — Кроме личных вещей, ты ничего не возьмешь. Ты тоже, — сказал он и Никитке без скидки на детство, как взрослому. — Засекаю десять минут, и чтобы вас тут не было.

— Ну, ты как-то… — начал было Виктор проявлять мужское мужество, делая вид, что не боится ножа, хотя не спускал с него трусливых глаз, но Эрих не дал ему договорить и этим проявил благородство, предоставил возможность и подчиниться, и не потерять при этом лицо.

— Не надо разговоров, не беси психа. А то начну тут сейчас болеть. Не знал, правда, что больной, спасибо, Света, что разглядела. Пойду лечиться теперь. И вы полечитесь. От хитрости и бесстыдства.

Это были удачные слова. Светлану они задели, она хотела возразить, но Виктор поступил умно.

— В самом деле, нечего тянуть, — сказал он. — Давайте, собирайтесь. Человек имеет право, он тут хозяин, если подумать.

Умно он поступил, да не совсем, добавил глупые слова «если подумать».

— А если не думать, то, значит, не хозяин? — спросил Эрих и усмехнулся.

Он даже приспустил маску, чтобы усмешка была видна.

И эта усмешка их напугала. Он видел — сильно напугала. Значит, его усмешка может напугать. Это надо запомнить. Потом кто-нибудь напишет: «фирменная усмешка, последнее, что видели жертвы». Может, в Википедии появится статья — «Усмешка Эриха».

Светлана взяла за руку Никиту и повела из кухни, закрывая его собой. Виктор стоял, прикрывая их отступление.

— Я все понимаю, но… — сказал он.

— Иди, иди, понятливый, — сказал Эрих.

Так кончилась его семейная жизнь.

Несколько дней он избавлялся от ненужной мебели. Позвонил страшно деловой Наталье, чтобы помогла, сфотографировала и разместила объявления. И она это сделала, хоть Светлана была ее подругой. За комиссионные. Дружба дружбой, а комиссионные комиссионными. Заодно Эрих спросил Наталью, оформила ли она ему ИП. Оказалось, еще нет.

— И не надо, — сказал Эрих.

— А чем будешь заниматься, чудной? — поинтересовалась Наталья. Она с теми, с кем была в деловых контактах, вела себя просто.

— Тебя это волнует? — так же просто ответил Эрих.

— Спросить нельзя? Я на самом деле не любопытная, к людям не лезу. Я деликатная на этот счет. А почему у тебя со Светой не вышло? Хотя и так знаю. Она не такая лапочка, как кажется.

— Именно. Еще будут вопросы?

— Нет. Значит, один опять будешь жить?

— Можешь остаться, если хочешь, — сказал Эрих.

— Какой ты. Я с мужчиной живу, у меня все в порядке.

— Я не говорю — насовсем. Ты ведь где-то в Подмосковье живешь, а поздно уже. Вот и переночуй.

— Я на машине, по пустой дороге за двадцать минут просквожу.

— Ну, смотри.

— Неубедительный ты, Эрих. Кто так женщине предлагает? Ты бы сначала: вина выпьем, поужинаем, поболтаем. Усыпил бы мне бдительность, а потом уже как-то. Мы же, женщины, мы стеснительные, нам надо как-то все устроить, чтобы будто само. Типа: меня пам-пам, а я не замечаю.

На самом деле Наталья употребила не «пам-пам», а другое слово, но тоже из двух слогов. И тут же ударила себя ладошкой по рту и засмеялась:

— Ой, что сказала. Вот всегда так, вырвется глупость, а люди думают, что я всегда такая. А я нет, это я от стыдливости. Ладно, ехать на самом деле почти час. Да и не отдыхала я давно. Но за вином все-таки схожу. Хочется все как-то обставить по-человечески, культурно.

Она сходила за вином, взяла и фрукты, и тортик, и они славно посидели, а потом легли на тот самый диван-кровать, который совсем недавно был супружеским. Наполовину чужим. Возможно, и Эрих, и Наталья об этом думали, поэтому разгорячились: чужое возбуждает.

Утром расстались, через день Наталья приехала с покупщиками мебели, а потом пропала. Всегда бы и со всеми так. Легкая женщина, приятная. Но на раз, не больше.

 

8.

Эрих опять оказался при некоторых деньгах, но потратил их на покупку новой мебели — точно такой же, какая у него была. Поэтому продолжал работать, хоть и не очень хотелось.

Олег привел напарника. Им оказался тот самый Слава, с которым Эрих сцепился в «Му-му», а потом собирался отомстить, но передумал. Эрих его сразу узнал, а Слава его не узнал. Это понятно, Эрих тогда был в форме и в маске. Но все равно немного досадно. Эриху хотелось напомнить или хотя бы намекнуть.

— А где напарник твой? — спросил он Славу.

Тот не удивился, не спросил, откуда Эрих знает про напарника. Сказал:

— Домой поехал, кто-то там заболел у него.

Через какое-то время Эрих предложил:

— Может, в «Му-му» сходим, пообедаем? Водочки выпьем?

— На работе не пью, — отказался Слава. — И тут ближе есть места. Но я днем не ем обычно или так, в легкую, йогурт с печеньем. Вечером оттянусь.

Опять не понял намека. Ему было не до этого, он работал в наушниках, что-то слушал. Посмеивался. Наверно, юмор слушает. Эрих тоже иногда слушал, вернее, смотрел современный молодежный юмор. Эрих его презирал, но понимал, почему он всем нравится. Юмористы обливают помоями и дерьмом все вокруг, включая друзей и самих себя. Они говорят другим такие пакости, за которые по-хорошему надо давать в морду или даже убивать. Но все смеются, ни­кто никому не дает в морду, никто никого не убивает. Доброта бесстыдства.

Еще Слава часто говорил по телефону. Чаще всего с девушками Олей и Олесей. Говорил он им одно и то же:

— Привет, чего делаешь? А я работаю. А вечером чего делаешь? Я заеду? А завтра? Ладно. Давай, до встречи.

Утром он частенько опаздывал, выглядел усталым и сонным. Эрих мог бы пожаловаться Олегу, но не делал этого. И не упрекал Славу, что приходится работать за него. Пусть расплатится за все сразу, один раз и навсегда. И никто не свяжет это с давнишней ссорой — не докопаются.

На двух окнах еще не было отливов, Эрих ждал, когда Слава начнет прилаживать их. Сам он занимался только штукатуркой, а потом клал плитку в ванной. Это аккуратная и кропотливая работа, Эрик увлекся. Она хороша еще тем, что быстро виден результат. Вот ты проложил ряд плитки, его сразу видно. Проложил второй, еще виднее. Проложил третий, четвертый, половина стены готова. Проложил до потолка — вся стена стала красивой. Прямоугольники плитки образуют четкий правильный узор, идеальную геометрию. И швы меж плитками абсолютно одинаковые. И затерто так, что полоски швов одинаковой толщины, и нигде не смазаны. Закончив, Эрих сел на табуреточку и долго смотрел, любовался. Но вошел Слава и все испортил, сказал:

— Выйди, мне похезать надо.

Эриха покоробило незнакомое дурацкое слово. Захотелось сказать Славе что-нибудь грубое, но он опять стерпел. Он копил, он готовился.

Но однажды шел мимо окон, где не было отливов, и увидел, что отливы есть.

— Это кто сделал? — спросил Эрих.

— Да я только что. А что? — спросил Слава.

— Быстро ты.

— Я все быстро делаю, — похвастал Слава. — Кроме с девушками.

Это было правдой, работал Слава быстро, ловко и качественно. Не хуже Степаныча, а то и лучше.

Сколько раз видел Эрих в воображении, как он выталкивает Славу из окна, как смотрит вниз, как потом объясняет: «Говорил я ему: не высовывайся без страховки. Что вы хотите, молодежь».

И казался себе в воображении намного старше, чем был на самом деле. Умудренным стариком вроде Степаныча. Кто подумает на старика? Никто.

Но вспомнился полицейский, который спрашивал, не было ли драки со Степанычем. Если он опять приедет, может сказать:

— Две смерти подряд на одном объекте. Очень странно. Проедем-ка в отдел, гражданин Марков.

И в отделе начнут допрашивать, а то и пытать. Эрих увидел себя, связанного, окровавленного. Его бьют и кричат:

— За что ты его убил? Признавайся.

Выдержит ли он боль?

Этот вопрос всерьез заинтересовал Эриха. Ему в жизни никогда не было по-настоящему больно. Он всегда был осторожным, даже в детстве редко падал и ушибался. Других детей сторонился, в их возню не влезал, а если на него кто-то наскакивал, Эрих выставлял руки и кричал: «Не подходи». Болели несколько раз зубы, но терпимо. Эрих следил за ними, подолгу чистил и регулярно проверялся у дантиста. Легче провериться, чем лечить. Да и дешевле. Пару раз болел желудок, не очень сильно. Иногда побаливает голова, проходит от обычной таблетки анальгина. Что еще? Все, другой боли Эрих не помнил.

Он решил попробовать. Дома взял из инструментального ящика плоскогубцы, молоток и шило. Боль бывает от удара, от укола или резания, от сдавления, это и надо испытать. Эрих расстелил на столе бумажное полотенце в несколько слоев, чтобы не запачкать стол, если будет кровь. Взял молоток, положил левую руку, правой рукой ударил сначала по запястью. Больно, но терпимо. Ударил по пальцу. Больнее, но тоже терпимо. После этого Эрих взял шило, протер его одеколоном, уколол руку до крови. Смотрел, как выступает капля крови, как она набухает, как кровь соскальзывает ручейком. Боль оказалась не очень сильной, даже немного приятной. Недаром Эрих никогда не боялся медицинских уколов. А когда приходилось сдавать для анализов кровь, спокойно смотрел, как ему протыкали вену и как в шприц поступала приятно густая красная жизненная жидкость. Эрих еще два раза уколол себя шилом. Потом протер руку и заклеил места уколов пластырем. Взял плоскогубцы, сдавливал пальцы. Ощущения странные. Сначала больно, потом еще больнее, но вдруг наступает момент, когда так больно, что хочется, чтобы было еще больнее. Эрих сдавил настолько сильно, что вскрикнул. Палец после этого несколько дней ныл, на нем видны были полоски-рубцы от ребристого обхвата плоскогубцев, эти полоски были красные, а потом посинели.

Есть еще боль от ожога огнем или кипятком. Надо и это попробовать. Эрих зажег газовую горелку, поднес ладонь. И понял — вот самая сильная боль. Больно то, что непоправимо. Места уколов, ударов и сдавливания перестали болеть, одни раньше, другие позже, а место ожога оставило след, уродливое плоское и гладкое место мясного цвета, оно зудело и болело две недели. Кипяток Эрих решил не пробовать. Он понял главное — если будут пытать огнем или кипятком, он не выдержит. Кончающаяся пытка — не пытка, настоящая пытка та, которая не кончается после того, как ее прекратили.

А в старину было еще хуже — четвертовали, распинали, раздирали на части, сажали на кол. Эрих посмотрел в ютубе множество роликов про пытки. Ужасался. Еще раз понял, что в любой пытке самое страшное — непоправимость. Отрубили тебе руку или ногу — не приставишь. Надежда только на то, что при отрубании такая боль, что хуже уже не будет. Предел. Если повезет, потеряешь сознание или умрешь от боли. А вот если постепенно душить, то тебе все хуже и хуже. Но самое, наверное, жуткое — когда сажают на кол. Тебе невыносимо больно, но с каждой секундой становится еще больнее и больнее, больнее и больнее, кол вдвигается в тебя все глубже и глубже, раздирая внутренности, хочется выть и корчиться, но корчиться нельзя, потому что от каждого движения насаживаешься глубже. И ведь самое правильное — именно корчиться, подпрыгивать, чтобы скорее все кончилось, но человек до самого последнего момента надеется — на что? Что снимут с кола? Даже если снимут, у него все внутри непоправимо испорчено, он неизбежно умрет, только еще медленнее и мучительнее.

Нет, нельзя ничего делать со Славой. Нельзя.

Но, как только возникло это нельзя, сразу же захотелось до нестерпимости. Надо что-то делать, чтобы себя отвлечь. Не говорить со Славой, не смотреть на него. И сразу захотелось говорить и смотреть. Ладно. Тогда надо, наоборот, поговорить. Пусть расскажет о себе. Иногда в человеке выясняется что-то неожиданно хорошее. И оно мешает на него злиться.

Эрих начал говорить. Он начал с нейтральных тем. Спросил:

— Слав, а ты москвич или приезжий?

— Мы все тут приезжие, — сказал Слава.

— Я вот нет, я коренной.

— А я с Энгельса.

— Это где?

— Где Саратов. На другом берегу.

— А у меня жена из Саратова.

— Серьезно?

— Говорю же.

Эрих не сказал, что жена гражданская и что она бывшая. Женатый человек вызывает меньше подозрений.

— На квартире тут живешь? — спросил Эрих.

— Само собой.

— И давно?

— Третий год езжу. А дома меня девушка ждет. Как капитана дальнего плавания. Года через три поженимся. Или лет через пять.

— Не боишься?

— Чего?

— Она там одна, мало ли.

— И чего?

— Может, с кем-то…

— И пусть. Она может, я могу, все могут. Я ей объяснил: обманывать хуже, чем изменять. Мы свободные люди, у нас потребности. Она психологическая девушка, сама все понимает.

— Веселые вы.

— Ну да. Зато потом успокоимся, и все будет нормально.

— А если, когда поженитесь, она в самом деле изменит, тогда что?

— Не изменит. Я ее убью сразу. Или выгоню. Потому что жена не подруга, это совсем другое. Подруга отдельно, а жена — это уже вместе, это твое.

— А тут у тебя сейчас, как я понял, две девушки сразу?

— Как бы да.

— Расскажи.

Все любят рассказывать, как умеют то, чего не умеют другие. И Слава рассказал. С подробностями. Эрих слушал и понимал, что Слава не просто паскудник, а паскудник принципиальный, с фантазией, с удовольствием. Кроме двух девушек, была у него третья, о ней Слава тоже рассказал. Совсем молоденькая, живет рядом с его съемной квартирой, некрасивая, явно нарывалась, рассказывал Слава, и однажды нарвалась, сделал Слава с ней, что она хотела. А на прощание сказал:

— Заходи — пореже.

И захохотал.

— Она так смотрит, вся в соплях, а я ей: заходи — пореже.

И опять хохотал.

— Заходи — пореже, — он гордился и наслаждался собой и своим остроумием.

— Заходи — пореже, — раз уже пятый повторил, не в силах расстаться с замечательным воспоминанием.

— Заходи — пореже, — и от повторения, похоже, эта фраза ему казалась все удачнее и смешнее.

У Эриха в руках был шпатель. Он кинул его в Славу и закричал:

— Заткнись, сволочь.

Он не просто закричал, он заорал:

— Заткнись, сволочь.

Даже не заорал, а завопил так, как вопит человек, который после этих слов бросится на другого человека и разорвет его.

— Заткнись, сволочь, заткнись, я сказал, заткнись.

Шпатель шмякнулся о стену довольно далеко от Славы. Капля штукатурной смеси попала ему на щеку. Слава вытер, посмотрел на каплю так, как смотрят на неожиданную кровь.

— Ты что, псих? Сам же просил рассказать.

— Извини, — тут же сбавил Эрих. — Голова с утра… Не в себе немного. Замнем.

— Замнем и затрем, — добродушно согласился Слава, затирая стену.

Эрих понял, что ему надо уходить. От Славы и от этой работы. Его лучший вариант: быть среди людей, но отдельно. Так было, когда он был охранником.

И вот скажите, что нет судьбы и ее подсказок. Только Эрих подумал, что хорошо бы устроиться опять охранником, и в тот же вечер он увидел на двери одного из окрестных магазинов рукописное объявление: «Требуются уборщица, охранник».

Он зашел, узнал, что охранник, да, нужен, но договариваться надо не с магазином, а с охранной фирмой, с ЧОПом, дали телефон какого-то Рубена. Эрих позвонил, представился, Рубен решил вопрос в одну минуту.

— Прямо завтра выходи, — сказал он. — Если уже работал в охране, работу знаешь. Документы возьми с собой, я заеду, сфотографирую, все оформим. Форму привезу, у тебя какой размер?

Олег, которому Эрих позвонил сказать, что увольняется, рассердился: так не делают, пусть Эрих доработает до конца месяца, иначе Олег ему не заплатит. Эрих отказался дорабатывать, а денег ему причиталось настолько мало после недавней выплаты, что он не огорчился.

 

9.

И вот он стоит в новой черной форме, которая пришлась ему точно впору, с желтой нашивкой, на нашивке название охранной фирмы. И он счастлив.

Магазин оказался не простой, с отделами здорового питания, а обычные продукты дорогие и качественные. Поэтому покупателей всегда было немного, обслуживала их обычно одна кассирша и вполне управлялась. Иногда, очень редко, за вторую кассу садился мужчина из персонала. Тахир его звали. А двух сменяющих друг друга кассирш звали Марина и Галя, они были то ли таджички, то ли узбечки, то ли туркменки. Марина молодая, милая, со всеми приветливая. Галя в возрасте, такая мать семейства. А уборщица, которую вскоре наняли, была кореянка или китаянка. А может, казашка. Она молчала все время. В кулинарном отделе и отделе весовых мясных и рыбных продуктов тоже были какие-то иностранки непонятной национальности, Эрих не вникал. Он хоть патриот, но не против. Если люди работают, ведут себя нормально, пусть приезжают и живут.

А в отдельном кабинете сидела управляющая магазином, белокурая женщина Валентина, похожая на советскую актрису Доронину. Она принимала товары в задних помещениях, иногда выходила в торговый зал, обходила помещение. И всегда спрашивала Эриха:

— Как дела?

— Отлично, — отвечал Эрих.

И полдня потом улыбался после этого короткого разговора. Человеку немного надо.

Тут были постоянные покупатели, все дисциплинированные, приличные. Почти все в масках, а если кто забывал, у входа стояла на столе коробочка, в ней были маски, и Эрих их предлагал. И все брали. Редко надевали полностью, как положено, обычно только до носа, но так уж теперь повелось, с этим ничего не поделаешь.

У входа висел под потолком большой экран, на который выводились изображения с камер наблюдения. Но и без них вряд ли сюда зашел бы какой-нибудь магазинный вор. За месяц у Эриха не было ни одного конфликтного случая. Просто оазис порядка, отдых души. Эрих приветливо встречал входящих, глядя на них так, будто ждал их, как гостей. С ним часто здоровались. А если нет, то Эрих здоровался первый, и они отвечали. Время от времени Эрих прохаживался по залу. Не для контроля, ему нравился вид упорядоченных полок и стеллажей. Еще он ставил на место пустые корзинки и вкатывал в один ряд пустые тележки. Правда, большинство покупателей сами это делали.

Эрих вскоре начал узнавать покупателей. Вот, например, интеллигентная старушка с сумкой на колесиках. Приходила всегда утром. Покупала немного, но все лучшее: один-два помидора, не парниковых, настоящих и поэтому дорогих, немного зелени, немного хорошего сыра и так далее. На один раз. И это правильно. Огромное количество испорченных продуктов выбрасывают люди, покупая больше, чем им надо на ближайшее время.

Приезжал на самокате седой мужчина лет шестидесяти пяти, а то и семидесяти. Бодрый, стройный, модный: красные кроссовки, голубые джинсы, оранжевая куртка. Первый раз Эрих его увидел, когда стоял на крыльце, а он подъехал. Тут небольшой спуск, и он подъехал, не отталкиваясь. Эрих подумал, что у него электрический самокат. Спросил, зная, что людям приятно, когда интересуются их вещами:

— Удобно, наверно?

— Вполне, — ответил мужчина.

— Долго заряжается?

— Это не электрический, — сказал мужчина. — Электрические — разврат. Совсем люди потеряют физическую активность с этими игрушками, а я хочу быть в форме.

— Я везде пешком хожу, — поделился Эрих.

— Еще лучше. И я бы ходил, но ценю время и люблю скорость.

Этот разговор тоже остался в Эрихе надолго и светло, как оставались и короткие обмены фразами с Валентиной. Хорошее что-то было в этом разговоре, правильное, доброе и человечное. Взаимно уважительное. Сразу видно в этом человеке того, кто ко всем относится, как к равным, независимо от профессии.

Забегала стройная спортивная девушка с рюкзачком на спине. Быстро покупала что-то диетическое и убегала.

Приходила сомневающаяся женщина. Похожая чем-то на Светлану. Может, как раз сомнениями. Впрочем, нет, сомнения Светланы были обманом. На самом деле она сомневалась для вида, она всегда точно знала, чего хочет. А эта женщина сомневалась по-настоящему. Она не меньше часа проводила в магазине. Оглядит ящики с различными помидорами, начинает набирать в пакет. Наберет несколько штук, кладет в корзину, но возвращается, достает помидоры, перемещает их обратно в ящик, а в пакет кладет помидоры из другого ящика. И с прочими овощами она поступала так же, и с фруктами, и с другими продуктами. Возьмет, уйдет, вернется, заменит. Иногда по несколько раз. Служащие это видели, переглядывались по-доброму. Эрих тоже глядел на нее сочувственно. Так родственникам прощают безобидные чудачества.

Эрих и впрямь почувствовал себя тут чуть ли не родственником, членом семьи. Его приняли, с ним начали делиться, давали просрочку. Просрочка — то, у чего кончился срок годности и что нужно утилизировать или отправить производителю. Если на несколько дней просрочено, то продукт и впрямь не годный. Но если только вчера или сегодня кончился срок, он еще вполне нормальный, можно употребить. И все употребляли, и никто не отравился. Особенно если консервы. Консервы сохраняются намного дольше срока годности. Если там соль или сахар, им ничего не сделается — соль и сахар сберегают. Естественные консерванты. Просроченного набиралось так много, что и после раздачи своим накапливалась раз в два-три дня полная тележка. Эриху поручили вывозить ее к контейнеру за магазин. Он вывозил всегда в одно и то же время, в девять тридцать вечера, перед закрытием магазина. Было уже темно, в темноте лучше везти продукты на выброс, днем слишком заметно, люди из окрестных домов увидят и скажут что-то нехорошее. Или подумают.

Но некоторые собирались у контейнера специально. Они знали время вывоза. Это были и бедные, и нищие, и бомжи. Они отличаются. Бедные одеты чисто, иногда даже хорошо, просто у них мало денег. Нищие одеты похуже, денег у них нет совсем. С бомжами ясно — грязные, пьяные, грубые. Сначала Эрих поднимал тележку (он был довольно сильный мужчина) и вываливал ее в контейнер, и быстро уходил, чтобы не видеть и не слышать, как они там ссорятся и толкаются, залезая в контейнер с головами. Он мог бы оставить тележку, чтобы им было проще. Но тележку могли украсть. А стоять и ждать, пока разберут, Эрих стеснялся.

Однажды Эрих, уходя, услышал особо громкий крик, особо грубую ругань, обернулся. Он увидел бомжа, похожего на того, кто спал на остановке. Может, тот бомж и был. В руке у него была палка-трость с ручкой, бомж размахивал ею и кричал, чтобы не подходили. Он хотел первый порыться в выброшенных продуктах. Его ругали, но не подходили, боялись. Эрих направился к нему. Он был в форме, он был при службе, бомж, хоть и заругался, и замахнулся палкой, но отступил на шаг, другой. Эрих вырвал у него палку, сказал:

— Иди отсюда.

— Сам иди, — возразил бомж.

И еще что-то сказал. Матом.

Эрих ударил его палкой по плечу. Не сильно. Но бомж схватился за плечо и так взвыл, будто его смертельно ранили.

— Сука, — кричал он. — Фашист. Убью падлу.

И нагнулся, чтобы поднять что-то и кинуть. Эрих опять ударил его.

— Правильно, — крикнул кто-то.

Эрих ударил его на этот раз по голове. На голове у бомжа была черная круглая шапочка, так что удар ощутимый, но не смертельный. Бомж схватился за голову и побежал. Эрих погнался за ним. Бомж свернул за какое-то строение, какую-то пристройку к зданию, там Эрих его настиг и еще несколько раз ударил. Бомж забился в угол, присел, весь скукожился, выставил локти вперед. Опытный, знает, что делать, когда бьют. Эрих бил и бил его, понимая, что не причиняет большого ущерба — палка слишком легкая. Она сломалась, Эрих поднял ногу, прицелился и ударил бомжа каблуком по рукам.

— Э, ногами-то зачем? — бомж убрал руки и смотрел с удивлением. Будто Эрих нарушил общепринятые правила игры.

— Чтобы я тебя больше тут не видел, — сказал Эрих.

— И ладно, и все, хватит. Не увидишь, — сказал бомж.

Медленно поднялся, опасаясь Эриха, отошел, крикнул:

— В следующий раз убью тебя, дурака.

— Иди, иди.

Больше этот бомж не появлялся. А Эрих решил все-таки контролировать процесс. Он теперь не вываливал тележку. Он говорил ждущим:

— Встали в очередь.

Все вставали. Если спорили, Эрих сам их ставил. И разрешал подходить. Он рассчитывал так, чтобы досталось всем. Когда людей было слишком много, останавливал слишком жадных:

— Хватит, следующий.

Так шли спокойно дни Эриха. О Светлане он вспоминал редко. И это даже хорошо, потому что вспоминал со злостью, от этого портилось настроение. Реже вспоминаешь — лучше настроение.

Однажды зазвонил телефон. Высветилось: «Отец».

Отец звонил редко и почти всегда выпивший. Жаловался на здоровье, говорил, что они теперь остались только вдвоем. Надо бы увидеться.

— Заходи, — приглашал Эрих.

— Сам бы зашел.

— Мне некогда.

— Совсем бросил отца.

— Как и ты меня. Что еще скажешь?

— Пора бы все забыть, сынок.

— Нечего забывать.

— И то правда. Ну, будь здоров.

— И тебе не хворать.

И вот позвонил отец. Но тут же выяснилось, что это не отец, а только его телефон. Незнакомый голос сказал:

— Здравствуйте, вам звонят с этого телефона, потому что вы тут в списке значитесь, Юрий, правильно?

— Допустим.

— Вы тут несколько раз в последних звонках, вы кто?

Эрих подумал, что это жулики украли телефон и хотят провернуть какую-то махинацию.

Спросил:

— А вы кто?

— Мы из полиции. Можем сами выяснить, но для простоты и оперативности скажите, вы кто?

Эрих поверил, что из полиции. В голосе не было хитрости и заинтересованности, как было бы у жулика, голос был нетерпеливый и равнодушный. Такова наша полиция и есть: нетерпеливая и равнодушная. Им и надо делать дело, и хочется поскорее отделаться.

— Я сын, — сказал Эрих.

— Тогда извините за неприятность, но, похоже, ваш папа умер.

— Что значит — похоже?

— Он ваш отец?

— Да.

— Тогда точно, умер. Дня четыре уже, соседи вызвали по поводу запаха. Вы давно у него были?

— Я к нему не хожу.

— Теперь придется. Не откладывайте, а то увезут.

— Куда?

— В морг на вскрытие, куда же еще? Соседи бунтуют тут. Сколько вам надо, чтобы приехать?

— Я рядом, через минут пятнадцать приду.

Эрих пошел к Валентине отпрашиваться.

— Что случилось? — спросила она.

— Отец скоропостижно умер.

— Ох, соболезную. Ковид?

— Не знаю еще. Не обязательно. Он в возрасте был.

— Иди, Эрих, иди, конечно.

Эрих честно понимал, что ему не жаль отца. Что он был, что его не было, на жизнь Эриха это никак не влияло. Если бы отец много лет назад не ушел, а умер, ничего бы не изменилось.

Но летала уже вокруг ума Эриха, как муха вокруг пирожного, какая-то сладкая мысль. Нет, понятно, что сладкая не муха, а пирожное, но не будем придираться.

И вот эта муха села на пирожное, и запустила в него лапки. Эрих даже остановился. Квартира. У умершей жены отца настолько не было родственников, что никто даже не покушался забрать у него квартиру после ее смерти. Она была, припоминаются рассказы отца, полная сирота, приехала в Москву по лимиту строить завод ЗИЛ, а потом работать на нем. И построила, и работала, а когда завод был закрыт и практически уничтожен, от огорчения не захотела даже жить в зиловском районе, сменяла квартиру. Хорошая однушка с просторной кухней (по рассказам отца), четвертый этаж двенадцатиэтажного дома, с балконом. И что теперь получается? А то получается, что квартира теперь отойдет Эриху, потому что других наследников у отца нет.

Эрих набрал в телефоне: «оценить квартиру по адресу». Выскочило сразу несколько страниц. Эрих ввел данные, получил результат. Очень впечатляющий. На эти деньги можно прожить всю оставшуюся жизнь, если экономно.

Но почему экономно? Он и так всю жизнь живет экономно. Что он, хуже других? Недавно был почти богатым, разве это плохо? С пользой потратил деньги. И даже опыт со Светланой был полезным. С другой стороны, став богатым, он вел себя, как бедный. На всем экономил. Да, купил дорогой диван-кровать, дорогой телевизор, но это так, отдельная и единичная роскошь бедности. А разве не может Эрих себе позволить что-то особенное?

И тут в телефоне сами замелькали, будто подслушав его мысли, красивые дорогие женщины, красивые дорогие автомобили, красивые дорогие виды на море, красивые дорогие дома, все красивое, все первого сорта.

Как это получилось, Эрих не понял. Палец сам набрал что-то такое в поисковике? Нет, было там все то же — «оценить квартиру». Наверное, интернету самому хватило ума связать это с новыми возможностями.

Взять, да и купить на время красивую женщину. Содержанку. Нечего бояться этого слова. Эрих всегда плохо относился к проституции, но потому, что все слишком неупорядоченно. Проституция должна быть законной и легальной. Тогда все будет честно и меньше риска для здоровья. Да содержанка и не проститутка, она если живет с кем-то, с другими не встречается. Продает свое тело? Нет, сдает в аренду. Это ее рабочий инструмент. У каменщика руки, он сдает в аренду руки. За деньги. Разве нет? Ученые сдают в аренду мозги. Артисты свой талант. Скажут, что содержанка за деньги может жить с теми, кто не нравится. Ну, как посмотреть. Высокого полета содержанка еще не с каждым согласится. Артисты, ученые тоже сдают талант и мозги не всем, им не любая работа нравится. Вот когда денег нет, тогда да, тогда придется ученому решать любую теорему, какую подсунут, а актеру играть ту роль, какую дадут.

Пальцы сами настучали: «Элитные содержанки Москвы». И тут же — фотографии, видео, цены, виды услуг. За час, за два, за ночь, за неделю. Вот красавица, юная модель, Эрих о такой и не мечтал, а стоит всего тысячу долларов за ночь. Но квартира-то в долларах стоит больше ста тысяч. Сто дней с ней может прожить Эрих, но ему столько и не нужно.

Уже без телефона, остекленевшим взглядом куда-то в никуда, будто не наружу, а в самого себя, Эрих видел: он договаривается с этой моделью на совмест­ную неделю. Они полетят на море, туда, где нет карантина. Там никто никого не боится, все без масок. Синее море, белый песок, загорелые тела. Он и она входят в воду, плывут…

Нет, не так. Эрих мысленно зачеркнул эти фантазии, начал заново. Встреча.

Она: я слишком дорого стою, ты мне нравишься, но ты в себе уверен?

Он: могу себе позволить.

Летят бизнес-классом. Эрих никогда не летал бизнес-классом и вообще последние пятнадцать лет не летал самолетом, но видел в фильмах, как удобно в бизнес-классе. Широкие мягкие кресла, шампанское, стюардессы то и дело подходят.

Она: не слишком дорого?

Он: могу себе позволить.

Отдых на отдаленном острове в Карибском море. Отель, где совсем мало отдыхающих. Нет, вообще никого. Он, она и прислуга.

Она: это роскошно, но, может, слишком?

Он: могу себе позволить.

Ночь.

Он такое с ней вытворяет, что она вопит от счастья. В джунглях хохочут обезьяны и трубит разбуженный слон. Пантера заглядывает в окно, рычит, но видит, что происходит, и уважительно уходит.

Белая яхта с белым парусом. Она за штурвалом.

Она: мы не слишком далеко заплыли?

Он: могу себе позволить.

Ночь под тропическим небом. Все усыпано звездами. Вода мерцает флюресце… Как это слово говорится? Надо посмотреть. Флуоресцирующий. Вода мерцает флуоресцирующими мелкими существами. Они по лесенке спускаются в воду. Все словно покрыто звездами — небо, вода, ее тело, ее лицо, шея, он обхватывает ее шею, она шепчет:

— Зачем, за что?

— Могу себе позволить.

И ее тело уходит в глубину, на три, на пять, на десять километров вниз, и никто никогда не узнает. Несчастный случай.

Он ведь и со Светланой почему сошелся? Потому что так уж нравилась? Да нет. Подобрал, как бедные люди одежду подбирают — по деньгам, по размеру.

И тут Эрих позвонил Светлане. Вряд ли она ответит, но он позвонил.

Она ответила.

И ответила очень приветливо.

— Я уж думала, никогда не позвонишь. Как ты?

— Нормально. Даже очень нормально.

— Кого-то нашел?

— Все может быть.

— А у меня опять весело. Виктор машину разбил. Алкоголь в крови нашли, на него все повесили. А платить мне, он сейчас отдыхает. Моральная, блин, травма у него. Ну, и перелом ноги, это уж до кучи. Лежит с переломом, а я… Да ладно, чего я тебя гружу, извини.

— Ты на работе?

— Ну да, в той же «Му-ме» любимой.

— А если я зайду?

— Эрих, я рада, но не надо. Я такую совесть перед тобой чувствую, что мне это будет… Не надо.

— Я же тебя не упрекать собираюсь. Наоборот.

— Что наоборот?

— Приду, расскажу.

Он приходит и говорит, что готов заплатить за аварию. При условии, что Светлана вернется. С Никитой, он полюбил мальчика. И они продолжат жить вместе, но уже без всяких фокусов. Светлана не верит.

— Такого не бывает. Таких не бывает. Я даже не знаю, чем я тебе отслужу такое твое благородство.

— Человек не должен ничего отслуживать. Служат собачки в цирке. Надо просто быть человеком и вести себя не так, как ты себя повела. Но я уже простил.

Светлана плачет от счастья, Эрих тоже вытирает слезы, озирается промытыми глазами и видит улицу.

Ничего не было. Не было звонка Светлане, не было разговора, не было встречи. Он стоит, как и стоял. А телефон звонит. Кажется, звонит уже долго. Незнакомый номер. Эрих подносит трубку к уху.

— Вы где там? Сказали, пятнадцать минут, а уже полчаса прошло.

— Я почти пришел.

— Давайте, ждем.

 

10.

У двери квартиры стояли полицейский и соседи. И отдельно, на верхней площадке между этажами — женщина с папкой в руках. У нее был официальный вид. Все были в масках, но дополнительно зажимали ладонями носы и рты.

— Здравствуйте, — сказал Эрих. — Вы чего тут, не в квартире?

— Запах, — объяснил полицейский. — Сын? Юрий?

— Сын, не Юрий. Эрих Марков.

— А почему он не Марков?

— Фамилия матери у меня. А у него своя.

— Вот, — сказал соседкам полицейский, показывая на Эриха. — Вот его сын, к нему все вопросы.

И соседки закричали на Эриха. Вопросов не было, были обвинения. Что сын, а бросил отца, а отец умер и провонял весь подъезд, что у него нет совести, а еще охранником работает, как только таких туда берут, кричали они, имея в виду форму Эриха, в которой он был.

— Он и при жизни вонял, а теперь совсем, — кричала одна из женщин. — Мимо ходить противно было, у него даже дверь пропахла.

— Трупный яд по воздуху распространяется, — кричала другая женщина, — а мы тут сами больные все, на грани смерти живем.

— Лишать надо наследства таких детей, — кричала третья женщина. — Отец умер, а ему теперь счастье, квартира достанется.

Тут и произошло то, с чего можно отсчитывать новый этап в жизни и в душе Эриха. Официальная женщина сказала громко и четко:

— Не достанется. Переходит в муниципальную собственность. Она неприватизированная.

Эрих смотрел на нее и не понимал.

— Как это?

— Так это. Говорю же — неприватизированная.

— Разве неприватизированные квартиры бывают? — спросила четвертая женщина, очень пожилая, которая до этого молчала.

— Еще как бывают, — сказала официальная. — Вот товарищ полицейский в курсе.

— Все бывает, — подтвердил полицейский. — Живет старый человек один в государственной, его никто не трогает, а приватизирует, тут же опека над ним возникает с правом наследства, и старый человек почему-то умирает намного раньше, а опека получает квартиру.

— Точно, — подтвердила пожилая соседка. — Мне Екатерина сама рассказывала, я ей говорю: ты почему, Кать, не приватизируешь квартиру, а она уже тогда с его отцом жила, — женщина кивнула на Эриха. — И она мне это самое тоже сказала: я, говорит, сейчас в безопасности, а приватизирую, он меня придушит, чтобы квартирой завладеть.

— Постойте, — не понимал Эрих. — Но я же, как наследник, имею право приватизировать. Разве нет?

— Разве нет, — с удовольствием издевалась над ним официальная женщина. Она имела право издеваться: Эрих показал себя плохим сыном, позволил отцу умереть в одиночестве. — Чего вы наследник? Вы ничего не наследник, потому что квартира как была муниципальная, так и остается. Дошло?

— Потом дойдет, — заступился полицейский за Эриха. — Сами видите, в каком человек состоянии. Идите, опознавайте, — сказал он Эриху.

— И так все ясно, — сказал Эрих.

— Надо. Процедура.

Он открыл дверь.

Соседки закричали в один голос Эриху:

— Идите, идите, а то мы тут умрем от запаха все.

— Так ушли бы, — сказал полицейский.

Соседки на эту глупость ничего не ответили. Как это уйти? Уйдешь, а тут что-нибудь будет без них. Эрих вошел в прихожую. Запах был такой, что слезились глаза. Эрих дошел до двери комнаты, посмотрел оттуда. Отец лежал на диване в белой грязной футболке и в бордовых трусах с цветочным узором. Кажется, ромашки. И в черных носках. Носки в некоторых местах блестели, как шелковые. Трутся о внутренность обуви, полируются, вот и блестят. Живот отца был огромным, а ноги худые до костей. На лицо Эрих прямо не смотрел, но видел краем глаза, что это отец. Трусы что-то напоминали. Их узор что-то напоминал. Но Эрих никак не мог вспомнить, что.

Работал телевизор. Там была программа о здоровье. Участники говорили бодрыми голосами, чтобы зрители не грустили, а думали, что все болезни исцелимы.

Эрих вышел.

— Там телевизор работает, — сказал он.

— По инструкции ничего нельзя трогать, чтобы все было, как было, — объяснил полицейский. — Распишитесь вот тут и давайте решать.

Он подсунул какой-то листок, Эрих расписался. И пошел вниз по лестнице.

— Эй, вы куда? — закричала одна из соседок. — Вам же сказано, решайте.

Эрих, не оборачиваясь, махнул рукой. Продолжал спускаться.

— Вызываю службу, — взяла на себя ответственность официальная женщина. — Без него обойдемся, раз он такой.

Эриху было все равно.

Вернулся в магазин, доложился Валентине, что он опять тут.

— Может, тебя дальше отпустить, заниматься ведь надо? — спросила Валентина.

— Все сделают.

— Это хорошо, когда есть кому. А сколько ему было?

— Восемьдесят, — наугад сказал Эрих. Он не помнил возраста отца. Запоминают, когда отмечают дни рождения, а Эрих никогда не отмечал, не поздравлял отца. И отец его не поздравлял. И мать тоже в последние годы забывала поздравлять Эриха. А он ее поздравлял, хотя добивался этим лишь недовольного недоумения — мать сама не помнила про день рождения и не хотела помнить.

— Пожил человек, — сказала Валентина. — Всем бы так.

И стала грустной. Наверно, вспомнила о своем возрасте. Вычитала из восьмидесяти число своих лет и получала не самый плохой, но и не самый веселый результат.

— Ну, иди работай, — сказала она.

Эрих пошел работать.

Все было, как всегда. Валентина никому не сказала, никто не смотрел на Эриха как-нибудь по-особенному, никто не подошел выразить сочувствие. Это хорошо. Не надо никаких взглядов и сочувствий.

И что квартира не досталась, тоже хорошо. Жил раньше Эрих без денег, то есть без больших денег, и жил нормально. Ремонт понемногу сделал. И в комнате матери так же сделал бы потихоньку. Без ее клада. Но появились деньги — появилась, кроме ремонта, и Светлана, а результатом Светланы получилось что? Обида, злость, неприятность. Если бы опять привалили деньги, да еще такие сумасшедшие, точно вышла бы беда.

Замелькали в уме картинки. В его квартире красавица модельной внешно­сти. Она раздевается. Вламывается сутенер с пистолетом. С ним двое бандитов. Он угрожает пистолетом, бандиты бьют Эриха и требуют сказать, где деньги. Эрих сначала не сознается, но потом не выдерживает, показывает тайник. Он там же, где был тайник матери. Они крушат пол и достают оттуда все деньги. Убивают Эриха и вкладывают ему в руку пистолет, чтобы было похоже на самоубийство.

Или нет, они с красавицей летят в самолете. Отказывают двигатели. Самолет падает в океан. Эрих видит себя, как он тонет с выпученными глазами.

Или пусть они уже на острове, отдыхают. Эрих берет напрокат спортивную машину, мчится по извилистой горной дороге. Машину заносит, она долго кувыркается, ударяясь о скалы, падает далеко внизу и взрывается.

Или пусть они плывут с красавицей в лазурном море, не на яхте, а в воде, и появляется акула и откусывает ноги Эриха.

Эрих так явно это почувствовал, что у него зачесалась нога. Он почесал ногу, а фантазия продолжала работать. Вот Светлана вернулась к нему, богатому человеку. Они празднуют, пьют шампанское. Эрих синеет, задыхается, падает. Входит Виктор. Спрашивает: «Получилось?» «Получилось», — радостно кричит Никита. Они заворачивают тело Эриха и вывозят далеко в Подмосковье, в лес. Закапывают в глубокой яме. «Скажем, что ушел и пропал без вести», — говорит Виктор. «Ну да», — говорит Светлана. «Его и искать никто не будет, кому он нужен», — говорит Никита.

В магазин вошел тот самый интеллигентный мужчина, который приезжает на самокате. Поздоровался с Эрихом, взял тележку, покатил ее в торговый зал. И вскоре послышался тяжелый и плотный звук удара с треском. Эрих пошел на звук. В проходе между стеллажей лежали осколки разбитой бутылки. Красная жидкость разлилась по всему проходу. На этом стеллаже было вино. Дорогое, до тысячи бутылка. Мужчина отряхивал джинсы, прошелся ладонью по кроссовкам, вытирая их. Глянул на Эриха так весело, будто ничего не случилось.

— Рюкзаком задел, — сказал он.

Явилась уборщица с ведром и шваброй, молча оглядела лужу. Прикидывала объем работы. И начала убирать.

А мужчина пошел дальше.

Эрих обогнул стеллаж и встал перед ним.

— Я не понял, — сказал он. — А платить кто будет?

— Магазин, — спокойно ответил мужчина.

— Не магазин, а люди, — возразил Эрих. — У продавщиц вычтут. И у меня. Мы и так копейки получаем, а вы нас грабите.

Он не знал, таков ли на самом деле порядок, но предполагал, что так может быть. У нас все делается за счет бедных людей.

— Не выдумывайте, — сказал мужчина и, обогнув Эриха, покатил тележку вдоль стеллажей. Эрих решил дождаться, когда он подойдет к кассе. За кассой была Марина.

— Не пробивай ему пока ничего, он бутылку разбил, — сказал ей Эрих.

— Как это вы? — спросила Марина подошедшего мужчину.

— Да нечаянно. Повернулся, задел рюкзаком. Тесно там у вас.

Это была неправда. Проходы между стеллажами везде нормальные, широкие.

— Какое вино-то? — спросила Марина.

— Не знаю, у уборщицы спросите, — сказал мужчина.

Они говорили как сообщники, причем сообщники против Эриха. Марине нравился мужчина, а мужчине нравилась Марина. И они поэтому готовы были пойти против любого порядка и любых правил. Лишь бы нравиться друг другу. Половые отношения — враг государства.

Эрих преграждал проход к кассе.

— А я сказал, ты заплатишь, — настаивал он.

— Отойди, любезный, — с презрительной вежливостью сказал мужчина.

— Мы разберемся, — заверила Эриха Марина.

Эрих отступил, но отступил временно.

Он переместился к выходу с кассы, где был столик. Мужчина, заплатив, принялся перегружать продукты из тележки в рюкзак, поставив его на столик.

Эрих взялся за лямку рюкзака.

— Никуда не уйдешь.

— Ты совсем рехнулся? — спросил мужчина. — Отойди.

Он закончил укладку рюкзака, но Эрих не отпускал лямку.

— Будешь ждать, пока полицию вызову, — сказал Эрих.

Мужчина рванул рюкзак, Эрих не отпускал. Мужчина ударил Эриха по руке. Эрих того и ждал, схватил руку, вывернул ее.

— На охрану напали, — закричал он.

— Пусти, дебил, — закричал мужчина.

— Хватит вам, — кричала Марина.

Пришла уборщица, стояла со шваброй и ведром и смотрела. Появилась Валентина.

— Что тут такое?

— Он бутылку разбил и не платит, — обвинил Эрих.

— Только через суд, — защищался мужчина. — Я порядки знаю. Если разбил не нарочно, то только через суд. И как я платить буду, если чека нет, в карман вам? Не дождетесь.

Ему было больно, и он был в неудобном положении. В другое время Эрих уважительно удивился бы, что человек в этой ситуации сохраняет способность рассуждать. Но сейчас ему было не до этого.

— Вызывайте полицию, — сказал он Валентине.

Сам он не мог вызвать, у него были заняты руки.

— Не надо, — сказала Валентина. — Отпусти его.

— В самом деле, Эрих, чего ты? — спросила Марина.

Подошел откуда-то и Тахир.

— Ты, в самом деле, хватит, — сказал он. И взялся за рюкзак.

— Не лезь, — Эрих оттолкнул его.

Когда отталкивал, ослабил хватку, мужчина воспользовался этим, вывернулся, одной рукой дернул рюкзак, а другой толкнул Эриха. И попал ему рукой в лицо. Эрих ударил его кулаком тоже в лицо. Тахир напал сзади, обхватил Эриха. Эрих ударил его локтем. Мужчина ударил Эриха под дых. Эрих изо всех сил рванулся, вырвался из рук Тахира, схватил металлическую корзинку, ударил ею Тахира, мужчину, опять Тахира, опять мужчину, они уворачивались, зашли с боков, будто не раз это делали, одновременно напали, вырвали корзинку. Эрих оступился, упал на стеллажи. Вокруг все посыпалось, стало биться, трескаться, шмякаться.

Некоторое время Эрих лежал на полу. Потом встал, оглядел себя и окружаю­щее. И пошел из магазина. Все его сторонились.

Вечером к нему домой приехал Рубен.

— Сдай форму, — сказал он.

— Я постираю, — предложил Эрих.

— Не надо. Больше не работаешь у нас. И нигде. Я всем скажу, тебя нигде не возьмут.

На другой день позвонила Валентина, велела зайти.

— Не бойся, тебя тут не арестуют, — сказала она.

Эрих пришел, Валентина объяснила, что арестовать, если она захочет, могут. За драку и нанесение ущерба. Он сбежал, а она перед мужчиной два часа извинялась. Юрист оказался, чтоб ты знал. Засудить может на раз, но удалось успокоить. Но магазин сам может завести на тебя дело.

— Я сам могу завести на вас дело, — сказал Эрих.

— Да неужели? Это за что же?

— Вы просрочку выбрасываете как не положено. Я читал, если что просрочено, надо складывать в отдельном месте, лучше в холодильнике. Потом акты составляют при участии «Роскомнадзора». И вывозят спецтранспортом. На спецсвалки или на переработку.

— Точно, — подтвердила Валентина. — Так все и делаем. И Людмила Викторовна из этого самого комнадзора подтвердит. Она под актом каждую неделю печати и подписи ставит.

— Вы смеетесь, что ли? Я сам своими руками отвожу. И Петр отвозит, — назвал Эрих имя сменщика.

— Серьезно? — изумилась Валентина. — Если это так, то на тебе еще одна статья, Марков. Может, судиться хочешь? И я хочу. Пойдем в суд, пойдем, — говорила Валентина с такой готовностью, будто собиралась прямо сейчас отправиться в суд.

Эрих все понял.

Он и до этого понимал. Говорил про то, как положено, и понимал: не надо этого говорить, толку все равно не будет. Но так часто бывает и у него, и у всех людей: понимают, что не надо говорить, а говорят. Зачем? Никто не знает.

— Ну? Хочешь судиться? За драку и выброс продуктов? — весело глумилась Валентина.

— Не хочу.

— Тогда оплачивай ущерб, ты мне целый стеллаж разгрохал.

Ничего, подумал Эрих, ты мне заплатишь больше. И спросил, сколько. Валентина назвала сумму.

— У меня столько нет, — сказал Эрих.

— А сколько есть?

— Сейчас посмотрю.

Эрих открыл в телефоне страницу онлайн-банка, сначала посмотрел, а потом показал Валентине цифру.

— Вот.

— Ну, хоть столько, — сказала Валентина. — Переведи на телефон, я номер скажу.

Сказала номер, Эрих перевел.

— Ты не подумай, — сказала Валентина. — Я понимаю, отец умер, ты был в состоянии. Но на людей нельзя нападать. И громить все вокруг.

— Больше не буду, — сказал Эрих, зная, что обманывает, и радуясь от этого.

Да, он теперь будет обманывать, как все. Он понял: все, что он видит, — видимость. Раньше ему казалось, что государство хочет порядка, а люди сопротивляются. Теперь ясно — никто не хочет порядка. Ни полиция, ни граждане. Даже президент не хочет порядка. В порядочной стране нужно быть очень порядочным президентом. А если страна непорядочная, то и президентом можно быть непорядочным. Это легче. Или можно быть чуть-чуть порядочнее, чем страна, и ты уже герой. И непорядочнее можно быть, кому какое дело, если все сами непорядочные. Всем выгоден беспорядок, понял Эрих. Мутная вода хороша не только для рыбаков, но и для рыб. Если ты рыба травоядная и мирная, можешь в мути увернуться от хищной. Если рыба хищная, можешь в мути подкрасться к мирной и съесть ее. Все зависит от личных способностей.

Это было похоже на открытие, но еще не само открытие. Открытие было где-то рядом, но никак не открывалось.

Сама жизнь должна подсказать.

И Эрих начал ждать подсказки.

 

11.

И дождался. Поздним вечером он лежал и смотрел телевизор. Переключал каналы. Ему ничего не нравилось. На одном из каналов показывали очень старый мультфильм «Ну, погоди!», где волк гоняется за зайцем. Эта серия была про погоню где-то в селе. В курятнике и на хлебном поле.

И Эрих вспомнил, что ему напомнили отцовские трусы. Такие были у волка в одной из серий. Отец когда-то захотел показать ему этот старый мультфильм, специально купил кассету, вставил ее в видеомагнитофон, тогда видеомагнитофоны были еще не у всех, ими гордились. Отец усадил рядом с собой Эриха, включил мультфильм. Смеялся и поглядывал на Эриха. Эрих не смеялся. Он не любил делать то, чего от него назойливо ждут. Да и просто было не смешно. Глупый мультфильм, глупая погоня. Хотел бы волк съесть зайца, давно бы съел, он нарочно его не догоняет. А отец все поглядывал и поглядывал, а потом спросил не Эриха, а мать: «Слушай, а он нормальный у нас?» — «А чего?» — спросила она. «Не реагирует. Неужели не смешно?» — спросил он Эриха. «Да так», — сказал Эрих.

В той серии, которую показывал отец, волк был на пляже в трусах с ромашками, вот Эрих и запомнил эти трусы. А потом забыл, а теперь опять вспомнились. У отца были другого оттенка, и были все-таки, кажется, не ромашки, но дело не в этом. Наверно, и отец, и мать хотели любить его, но не умели. Так бывает. То есть только так и бывает. Люди хотят любить, но не умеют. Нет. Наоборот. Люди умеют любить, но не хотят. Люди очень многое умеют. Когда Эриху хотелось погордиться людьми, он смотрел в ютубе ролики о необыкновенных способностях людей. Вот человек едет на велосипеде по канату на огромной высоте. Он же стоит на одной руке на шпиле высоченной башни. Вот мужчина выпивает три большие бутыли воды, а потом выпускает изо рта струю. Вот кто-то голый проплывает подо льдом от проруби до проруби целую минуту. Вот обычный человек, не спортсмен, бежит подряд сто часов и не устает. А вот художник пролетает на вертолете над городом, а потом рисует город с точностью до дома. Вот гибкая женщина, которая помещается в крохотный чемодан. Люди умеют подниматься по вертикальным скалам без приспособлений, разрубать руками бревна, прыгать с огромной высоты в бассейны размером чуть больше корыта, они многое умеют. Правда, все эти умения — для себя. Для своей славы. Любовь тут ни при чем.

Эрих думал об этом и услышал со двора непонятные однообразные звуки. Вышел на балкон посмотреть. Мальчик на детской площадке лупил зачем-то палкой по лавке.

Только что Эрих вспомнил о детстве, и вот — детство. Ребенок. Не просто совпадение. Эрих вышел во двор, к площадке. Мальчик бил палкой теперь по кузову деревянного автомобиля. Потом перешел к горке, бил по столбам, на которых крепится горка, по жестяному скату. Сравнивал звуки. Бил он не очень громко. Хватало ума понять, что, если будет громко, жильцы дома закричат на него.

— Зачем стучишь? — спросил Эрих.

Мальчик задумчиво посмотрел на него. Отошел, начал стучать по столбу качелей.

— Зачем стучишь-то?

— Пробую, — сказал мальчик.

— Пробует он. А почему один, мама где?

— Дома.

— А отец?

— Ну да.

— Что ну да?

Мальчик не ответил. Не хотел говорить об отце.

Опять совпадение: Эрих тоже не хочет говорить и думать о своем отце, хоть недавно подумал. Подумал случайно. Неделю назад отца похоронили. Как и где, Эрих не знает. Эриху кто-то позвонил, какой-то мужчина, спросил имя, фамилию, кем приходится покойному. Спросил:

— Не понял, вы хоронить собираетесь папу?

— Нет.

— То есть?

— Делайте, что хотите.

— А вы ничего не хотите? Если хотите бесплатно, могу подсказать: обращаетесь в Минстрой, там есть отдел, называется «отдел твердых коммунальных отходов», похоронного дела и спецпроектов, вы запишите, чтобы не ошибиться.

— Я сказал, делайте, что хотите.

— В дерюжку завернуть и в яму кинуть, что ли?

— Да. До свидания.

И отца как-то похоронили. Или сожгли.

И еще был звонок:

— Вы сын Кулемина Евгения Геннадьевича?

— Да.

— Когда имущество будете забирать?

— Какое?

— Личное. Квартиру освобождать надо, а тут…

— Выбросьте, — не дослушал Эрих.

— Это мы легко, но тут документы, деньги даже есть, немного, карточка банковская, еще тут. Давайте, приходите и заберите.

— Обойдусь.

На другой день пришла та самая официальная женщина, пришла с полицейским и с объемистым свертком. Достала папку, из нее несколько листов.

— Опись, — сказала она. — Распишитесь и берите. Вы болеете, что ли?

— Нет.

— А чего странный такой?

Эрих не ответил, расписался. Официальная женщина и полицейский ушли, Эрих запихал сверток и опись в мусорный пакет, вышел в подъезд и спустил пакет в мусоропровод. Тот пролетел с коротким шуршанием и гулко, тяжело, не по своему весу, шмякнулся внизу. Это и есть мои похороны, подумал Эрих. Прощай, папа.

А мальчик все стучал, не обращая внимания на Эриха.

— Ты бы по машинам постучал, — Эрих показал на площадку, где стояло два десятка машин.

— По машинам нельзя, — сказал мальчик.

— Почему?

— Они чужие.

Ему надоело стучать и говорить с Эрихом, он бросил палку и пошел домой.

На мгновение в голове Эриха мелькнуло: мальчик не уходит, он лежит тут с раскинутыми руками и ногами, неподвижный. В голове рана, из раны течет кровь.

Эрих перестал бояться таких своих мыслей. Раньше боялся. Потому что ожидал, что они когда-то перейдут в реальность. Теперь знал — не перейдут. Он не будет никого убивать. Это ничего не изменит. И убиваешь ведь для кого? Маньяки убивают для себя, но они маньяки, они сумасшедшие. Нормальные люди убивают для убиваемого, чтобы он стал мертвым. Чтобы ему стало максимально плохо. В этом и ошибка. Мертвому ни хорошо, ни плохо, ему никак. Намного интереснее, как реагируют живые. Если они не разучились реагировать. Иногда Эриху кажется — им уже все равно.

Он возвращался домой между мусоркой и стоянкой машин. К жестяной стенке, огораживающей контейнеры, были прислонены доски разобранного шкафа, из них торчали длинные винты. Эрих, проходя мимо, машинально стукнул кулаком по торчащему вбок винту, тот выскользнул из отверстия и упал на асфальт.

Вот она, подсказка. Все связалось в одно. Разобранный шкаф — и Эрих разбирал шкафы. Разговор с мальчиком — и Эрих вспоминал детство. Винт с острым концом — и стоянка машин, на которую он указал мальчику. Мысли о том, что никто ни на что не реагирует, — и возможность это проверить. Эрих поднял винт, пошел к стоянке. Машины стояли не вплотную, меж ними можно пройти. Вот новая, черная, дорогая. Эрих осмотрелся. Вокруг никого. Эрих пошел вдоль машины, глядя вперед обычным взглядом, как обычный прохожий, который идет между машин всего лишь потому, что тут короче путь к дому. А сам прижимал острие винта к кузову машины. Звук был не скрежещущий, как ожидал Эрих, а шуршаще-свистящий, как при заточке ножа. Довольно приятный.

После этого Эрих прошел мимо дома, сделав вид, что он тут не живет, прошел и мимо следующего, и еще одного, там выбросил винт в мусорный контейнер. Контейнер был полон. Наверняка утром вывезут и никто не успеет найти винт. Эрих сделал круг и вернулся домой со стороны улицы, а не двора. На этот раз шел открыто, не спеша, как к себе домой. То есть он к себе домой и шел.

Эрих поставил будильник на шесть утра. Давненько он не ставил будильник: не было необходимости просыпаться к определенному времени. Теперь такая необходимость есть.

В шесть он вскочил и подбежал к окну. Вон она, черная машина. Красавица. Точнее, поруганная красавица. Интересно, кто владелец. Хоть и давно живет Эрих в этом доме, но никого не знает, кроме ближних соседок. Подобрались, как нарочно, три одинокие и пожилые однокомнатные женщины. Эрих даже имена их путает. Не знает он и того, кому какая машина принадлежит. Не обращал на это внимания. Разве что приметил толстого человека, который приезжал на огромном джипе. Да и то потому, что тот старался поставить джип поближе к дому. Из-за этого жильцы с ним ругались. А понять-то можно: человек очень толстый, ему трудно сделать лишний шаг. Без своего джипа он в этой жизни как без рук. То есть как без ног.

Эрих наскоро умылся, заправил постель, потом завтракал и пил чай, и все смотрел в окно, хорошо, что окна кухни и спальни во двор. Машину отлично видно.

Прошел час, другой, третий. Владелец не появлялся. Да и другие владельцы появлялись нечасто, всего две или три машины уехало за время наблюдения. Почему? Может, сегодня выходной? Эрих посмотрел в телефон: точно, суббота. Если владелец ездит на машине только на работу, придется ждать понедельника. Но ему может понадобиться и в супермаркет какой-нибудь. Или у него дача имеется. Да мало ли куда и зачем можно поехать.

Целый день просидел Эрих у окна, отлучаясь только в туалет, наскоро делая там свои дела и досадуя, что не получается быстрее. Пожалуй, пора проверить простату. Кажется, струя была раньше полнее и мощнее. Или сказывается нервное состояние? В таком состоянии, Эрих знает, в организме сужаются сосуды. Это вредно. Он постарался успокоиться, начал смотреть по телефону смешные видео. Вот девушка дразнит кошку: она мяукает, и кошка мяукает. Вот покупатель в магазине нашел джинсы с молнией сзади, снимает это и смеется. Вот женщина с возмущением говорит: «Знакомиться со мной лезет, а я ему говорю: э, стопэ, а у тебя антитела есть, нет?» Вот бульдог в солнечных очках развалился в шезлонге. Вот кошка лезет на штору и срывает ее. Вот девушка надевает носки с нарисованными глазами и растянутым в улыбку ртом, и смеется. Вот рыбак показывает улов: крупные рыбины, но он говорит, что это мелочь, и показывает рыбу размером с двухлетнего ребенка, у рыбы при этом открываются и закрываются жабры. Вот кто-то снял и показывает мозаику на стене школы: девочка радостно звонит в звонок, на руке, держащей звонок, шесть пальцев, снимающий ехидно это комментирует.

Все сюжеты сопровождаются закадровым смехом или юмористической музыкой. Но Эриху не смешно. Ему жалко кошку, над которой издеваются, жалко женщину, которая знакомится только с теми, у кого есть антитела, хотя она, конечно, по-своему права, но ясно, что очень одинока, потому что одинокие люди очень разборчивы и придумывают много причин, чтобы остаться одинокими, Эрих давно это разгадал. Жалко ему и девушку, которой нечем себя позабавить, кроме носков с глазами, жалко умирающую рыбину, жалко шестипалую девочку, пусть это всего лишь изображение.

Нет в этом ничего смешного, но людей веселят чужие глупости и несчастья.

Наступил вечер. Зажегся на столбе фонарь, осветил мусорку, а стоянка осталась в тени. Это хорошо — значит, Эриха никто не мог разглядеть, когда он царапал машину. Но и он не разглядит как следует владельца и его реакцию. И все же Эрих остался дежурить. Хотел было и всю ночью просидеть, но передумал. Ночью все равно ничего не увидишь, при этом не выспишься, а завтра тоже нужно наблюдать.

Следующий день был таким же пустым, владелец так и не появился.

Но в понедельник обязательно появится.

С шести утра Эрих был на посту. Один за другим люди выходили из дома Эриха и окрестных домов, садились в машины, уезжали. Осталось лишь три, в том числе поцарапанная. А вдруг владелец надолго уехал? Улетел в отпуск на две недели, а то и на месяц? Или, может, машина неисправна, у владельца нет времени или денег на ремонт, он передвигается без автомобиля. И сколько его тогда ждать?

Но есть, есть на свете удача, владелец появился. Он оказался владелицей. Женщина лет тридцати или сорока, молодая, подошла к машине. Эрих в это время как раз приготовил себе свежий чай, подсушил в тостере два куска хлеба, намазал их маслом и абрикосовым джемом — это лучше всякого пирожного. Вот как удачно, подумал он, и тут у меня удовольствие, и там сейчас что-то будет. Странно, что у этой женщины такая шикарная машина. Большая, черная, мужская. Может, машина мужа. И одета она как-то не по машине, просто, как в соседний магазин ходят: серая куртка, джинсы, неприметные кроссовки цвета асфальта. Ближе не разглядеть, надо купить бинокль. Бинокль вообще отличная вещь.

Женщина подошла к машине, открыла дверцу и села.

Не увидела, не заметила, понял Эрих. И огорчился. Она заметит, конечно, но где-то в другом месте, без Эриха.

И тут женщина вышла. Да, так бывает: увидишь что-то, но твой мозг обманывает твое зрение. Ты видишь то, чего не должно быть, вот мозг тебя и успокаивает: этого нет, потому что этого не может быть. Но потом тот же мозг вспоминает: да нет, было, было, посмотри еще раз, убедись. Женщина вышла посмотреть. Он смотрела долго, ходила около царапины, трогала ее пальцем. Обошла вокруг — нет ли где еще повреждений. Смотрела на окна домов. Эрих отскочил от окна, хотя вряд ли его видно за довольно плотной тюлевой занавеской. Потом он, кстати, проверил, посмотрел от того места, где стояла машина, на свое окно. Нет, ничего не видно через тюль. Но сейчас там никого и нет. И свет не горит. А если включить свет и что-то такое поставить? Эрих вернулся домой, взял мамину настольную лампу, похожую на человеческую голову, поставил ее на подоконник. Сверху нахлобучил бейсболку. Вышел, посмотрел. Теперь сквозь тюль что-то видно, но неразборчивым силуэтом. И он ведь не дурак, чтобы включать свет, зачем сейчас включил? Эрих вернулся, выключил свет, пошел к стоянке, посмотрел, как теперь. Теперь вообще ничего не видно.

Это было потом, а сейчас женщина кому-то звонила и все щупала, щупала, щупала царапину, будто никак не могла поверить, что она есть. Приехал какой-то мужчина, тоже осматривал царапину. При нем женщина заплакала. Они же как дети, они плачут только тогда, когда им кто-то может посочувствовать. Мужчина сочувствовал, разглядывал царапину, присев на корточки, что-то говорил женщине, успокаивая. Эриху на минуту стало ее жаль, но он тут же себе доказал, что жалеет зря. Кажется, он встречал эту женщину, она всегда одна и всегда озабочена. Наверно, делает важные дела, зарабатывает деньги. А была бы у тебя семья, был бы муж и ребенок, все было бы иначе. Купила бы машину поскромнее, возила бы утром ребенка в школу, и никто бы твою простенькую машину не царапал. Сама виновата.

 

12.

Эрих начал царапать по ночам машины. Он делал это осторожно и аккуратно. Выбирал места, где потемнее. Смотрел, чтобы не было камер наблюдения. Некоторые, кто побогаче и поопасливей, ставят их на дверях подъездов, над персональными кнопками, чтобы видеть из квартиры, кто пришел, и они захватывают часть двора. При этом Эрих предусмотрительно менял орудия царапания. Брал то шуруп-саморез, то гвоздь, то какую-нибудь железку с острым краем. Лучше всего царапают саморезы. И глубоко, и не очень громко. Эриху хотелось оставить какой-нибудь фирменный знак. Логотип. Но любой рисунок выдает авторство. Это как почерк. Могут найти, провести экспертизу.

Утром Эрих отсыпался. Днем ходил за продуктами. Продукты должны быть свежими и качественными. Он должен хорошо питаться, чтобы быть в оптимальной форме. У Эриха оставались наличные деньги матери, если с умом расходовать, хватит надолго. И пора перестать покупать полуфабрикаты, самому готовить дешевле. Надо составить перечень здоровых продуктов. Приходить в магазин со списком, это гарантия, что не возьмешь ничего лишнего.

Питание важно, но пора заняться и своей физической подготовкой. Эрих нашел в интернете и купил подержанный дешевый велотренажер. Всего две тысячи с доставкой. Это для плохой погоды. А в нормальную нужно бегать. Эрих отправился в «Депо-Молл» подыскать одежду для бега. Там проходил мимо магазина спецодежды, свернул, увидел камуфляжные костюмы и понял: это то, что нужно. И костюмы для охранников тут были. Некоторые уже с нашивкой: «Охрана». Даже обидно — получается, их может купить кто хочет. Камуфляжные костюмы имелись военного типа, в зеленых пятнах, и типа полицейского, синие, голубые и бледно-голубые пятна которого напоминали карту какого-то океана, где глубокие места изображены темно-синими, а мелкие светлее. Эрих выбрал полицейский фасон. Выбрал и ботинки — прочные, тяжелые, это полезно для укрепления ног. С плоской подошвой, чтобы удобно бегать. Спросил у продавца, сколько стоит костюм охранника.

— Две тысячи. Будете брать, отдам за полторы.

Дешевизна огорчила Эриха — вот, значит, в какие копейки одевало его руководство, а он-то полагал, что форма намного дороже.

Эрих возвращался домой торопливым шагом. Нарядился в камуфляжную одежду, смотрелся в зеркало. Очень понравилось.

В этой одежде направился, когда стемнело, в Тимирязевский лес. В своем районе, в Дубках, его могут узнать, он там будет выглядеть подозрительно. А в Тимирязевском лесу никого нет, кроме таких же бегунов, как он. Эрих не только бегал. Вспомнив фильмы, где герои так же тренировались в лесу, он отрабатывал удары на стволах деревьев, подтягивался на сучьях, скатывался кубарем с горок, мысленно отстреливаясь, стараясь не просто катиться, а успевать видеть, что происходит вокруг.

Возвращался, принимал душ, выходил на работу, так он это называл.

Царапать надоело, он купил в хозяйственном магазине шило.

— Хочу сам себе ботинки починить, — объяснил продавцу. — А то никто ничего не чинит уже, выбрасывают.

— Богатые все стали, — сказал продавец.

За одну ночь Эрих проткнул колеса пятнадцати машин. Восемь в своем районе и семь на той стороне.

После этого решил сделать перерыв. Умный человек знает меру. Да и не очень это здорово — вести ночной образ жизни.

Через день Эрих увидел в интернете заголовок: «Тимирязевский вандал». В заметке описывалось, как в Тимирязевском районе какой-то псих царапает машины и протыкает колеса.

Слово «вандал» задело Эриха. Он почитал про народ, вернее, народы вандалов и понял, что их несправедливо считают разрушителями. Они разграбили Рим в Средние века, но кто тогда не грабил Рим? И другие города грабили, и не только вандалы, это было обычное дело. Просто вандалам не повезло угодить в историю. Несправедливо — как все и везде. А это был могучий, великий народ.

Автор заметки, назвав его психом, предположил, однако, что это какой-нибудь социальный мститель. В этом ты прав, мысленно похвалил Эрих автора.

Заметку многие перепостили, она попала даже в список популярных новостей. В тот же день, к вечеру, появилось и видео: высокий и мощный парень лет тридцати стоял около своей машины, снимал сам себя и орал:

— Я убью тебя, — дальше матом. — Я тебя найду и проткну тебе, — дальше матом, он перечислял, что проткнет. — Если ты меня смотришь, то учти, — дальше матом.

Эрих улыбался. Он знал, что найти его невозможно. Уже потому, что он больше не будет царапать и протыкать. Надоело. Надо сменить профиль. А еще его насторожило, что автор первой заметки не предположил, что действует группа подростков или взрослых, он уверенно писал про одного человека. Откуда он знает? Догадывается? В любом случае — хватит.

Несколько ночей Эрих отсыпался, восстанавливая нормальный режим. С утра патрулировал улицы в своем камуфляже и, как мог, наводил порядок. Подходил к людям на остановках, в магазинах, во всех общественных местах, какие попадались, и говорил нарушителям:

— Масочку наденем, пожалуйста.

Только очень немногие не слушались, отговаривались и огрызались. Действовала форма. И действовала интонация. Интонация — великое дело. Эрих репетировал дома перед зеркалом. Он неожиданно подходил к зеркалу сбоку, возникал там, словно ниоткуда (фактор внезапности очень важен), говорил вежливо и деликатно. Не надо лишней строгости. Вообще не надо строгости. Строгость не признак силы, строгость себе в голос добавляет человек, сомневающийся, что его распоряжение выполнят. Уверенному человеку строгость не нужна. Вот тот же президент, к которому Эрих опять относился хорошо, хотя и признавал некоторые его недостатки. Он никогда не кричит. Не гневается. Иногда звучит нотка деловитой требовательности. Его голос кажется иногда даже ласковым, отеческим, убеждающим, урезонивающим, уговаривающим или… Есть еще какое-то хорошее слово, надо посмотреть синонимы. Эрих посмотрел и нашел. Увещевающим бывает еще его голос. Но от этой ласковости у кого-то, наверно, мурашки бегут по коже и холодный пот льется меж лопаток. Даже у Эриха, который это слушает и смотрит и который ни в чем не виноват, все сжимается, а под ложечкой мелко подрагивает. Умеет человек, что тут скажешь. Вот и Эриху так надо. И он бесконечно повторял перед зеркалом:

— Масочку наденем, пожалуйста.

— Масочку наденем, пожалуйста.

— Масочку наденем, пожалуйста.

И глядеть при этом в глаза. Люди по природе животные, звери, они не выносят прямого взгляда. Ответить таким же взглядом может лишь тот, кто готов вступить в бой.

Что выяснилось? За несколько дней беспрерывного хождения ни один человек не оказался готов к бою. Это означает, что, если начнется война, мы тут же проиграем. Мы ослабели моральным духом. Правда, Европа ослабела еще больше.

Поэтому Эрих не мог понять, чего в нем сейчас больше: торжества или разочарования.

Зашел он и в свой магазин, к Валентине. Его не остановили, не узнали в форме, да еще маска. Эрих обогнул стеллажи, свернул в проход, куда не заходили покупатели, там ничего не было, только коридор. Через коридор попал в кабинет Валентины. Она была одна и тоже не сразу узнала Эриха.

— Здравствуй, Валентина, — голосом дал опознать себя Эрих.

— Эрих, ты?

— Я.

Валентина посмотрела через плечо Эриха на дверь.

— Какой ты наряженный, — сказала она. — Нашел работу?

— Нашел работу. Очень хорошую.

— Ну, рада за тебя.

— Спасибо. А у вас как тут работа?

— Да помаленьку. Крутимся.

— Ну, всего хорошего.

— И тебе. А ты чего хотел-то?

— Абсолютно ничего, — многозначительно сказал Эрих.

И повернулся, и сделал шаг к двери.

— Постой, — услышал он. — Я не поняла, ты чего приходил?

— Просто так.

И Эрих открыл дверь.

— Ты мне не устраивай тут, — нервно крикнула Валентина. — Я тебя по-человечески спрашиваю: чего приходил?

Эрих медленно повернулся, медленно приспустил маску, улыбнулся во весь рот неестественной улыбкой (он так и хотел — чтобы улыбка была неестественная) и сказал ласково и вкрадчиво:

— Я же сказал: поздороваться.

— Ты не угрожай мне тут, — Валентина выдвинула ящик и выхватила оттуда что-то похожее на пистолет. — Видишь? Даже не пробуй. И учти, надо мной такие люди, что тебя с лица земли исчезнут в пять минут.

— Всего вам доброго, — сказал Эрих.

И ушел, вполне довольный.

Дома он вспоминал, что было в руке Валентины. Вряд ли настоящий пистолет. Что-то с коротким стволом. Какой-то пугач. Эрих поискал в интернете и нашел нечто похожее. Пневматический пистолет. Убить нельзя, разве только случайно, но травмировать и отпугнуть можно. Эрих посмотрел, какие еще есть средства защиты или вынужденного нападения. Выбор небогатый: газовые баллончики, электрошокеры и разное пневматическое оружие. Газовые баллончики дешевые, но неэффективные. Одного человека можно нейтрализовать, нескольких сложнее. В закрытом помещении рискуешь сам попасть под струю. На воздухе может подвести ветер. Электрошокер надежнее, но предполагается близкий контакт. И заряд не пробивает плотную одежду. Есть шокеры, у которых вылетают электроды, можно действовать на расстоянии, но надо обязательно попасть в шею, в лицо, в руки, в открытые части тела. Это не так просто. Эрих выбрал пневматический пистолет. Разброс цен был очень большим. Можно купить с доставкой, Эрих, конечно, этого не хотел. Зачем светиться? — будут знать и номер твоего телефона, и адрес.

Он поехал в один из дальних магазинов, одевшись очень просто и неприметно. Там выбрал самый оптимальный по цене и качеству пистолет. Взял пять баллончиков с СО2, каждый рассчитан на сто выстрелов, взял две банки пулек-шариков, по 250 штук каждая. Там же купил так называемую маятниковую мишень — подставку, на которой висят несколько маленьких кружочков. На обычных мишенях круги, но это для соревнований, а если тебя интересует только точная цель, неважно, насколько далеко от «яблочка» ты попал. Продавец одобрил выбор: маятниковые мишени этого вида с мягким покрытием, шарики при попадании не деформируются, можно использовать много раз, что хорошо при тренировках.

Эрих тренировался дома несколько дней. Стрелял по мишеням и лежа, и стоя. Держал пистолет и обеими руками, и одной. Попробовал левой рукой — вдруг правую повредят? Но в комнате дальность ограничена и нет помех в виде ветра. Эрих уложил пистолет и боеприпасы в рюкзак и пошел в Тимирязевский лес. Мишень не взял — там полно естественных целей: стволы, ветки. Еще висят пластиковые банки с дырками — кормушки для птиц. Некоторые используют для кормушек пакеты из-под молока. По кормушкам оказалось стрелять удобнее всего — сразу видно, попал или нет, потому что они качаются от попадания, как маятниковые мишени. Эрих стрелял из укрытия, на ходу, на бегу. Вставал к цели спиной, резко оборачивался, будто враг неожиданно появился сзади.

Он попадал все чаще. Может, подумал Эрих, я от природы меткий стрелок, но не знал этого. Это узнается только во время войны. А в мирное время надо тренироваться. Американцы не дураки, что не отменяют право на личное оружие. Зато все умеют стрелять. Кто-то скажет, что при современной войне на дальнем расстоянии это бесполезно. Но бывает еще гражданская война, не забыли? Исключаете такую возможность? А зря.

Он был в парке допоздна — чтобы получить навыки стрельбы и в темноте. Конечно, лучше стрелять с ночным прицелом. Надо купить ночной прицел. И бинокль, не забыть про бинокль.

Уставший, довольный и голодный, Эрих возвращался домой. С удовольствием вспоминал, что у него дома куриный суп с лапшой. Он так явственно видел этот суп с золотистыми кружочками жира, что даже слюна прошибла. Сеял мелкий дождь, сносимый ветром, бросал горсти капель в лицо Эриху, но он не отворачивался. Может быть, и не такое придется выдержать. Эрих вошел в парк «Дубки», через который был путь к дому. В парке было пусто. Эрих шел мимо больших букв в человеческий рост. Буквы составляли слово «МОСКВА». Толстые красные буквы. Эрих потрогал крайнюю букву «А». Толкнул ее. Она покачнулась. Эрих толкнул сильнее. Потом уперся ногами и руками, начал кренить букву. Она поддавалась туго.

— Надо враскачку, — послышался голос.

В голове мысль: а пистолет-то в рюкзаке. Вот ошибка неопытного человека. Пистолет всегда должен быть под рукой. В кобуре. И кобуру забыл купить, растяпа.

Эрих выпрямился, не спеша повернулся со словами:

— Проверял, крепко стоит или нет.

И увидел ту женщину, которую он отбил у охранника. Сейчас на ней была кожаная куртка с капюшоном, но он ее сразу узнал. И сказал голосом знакомого человека:

— Здравствуйте.

— Привет. Я тебя знаю?

— Встречались.

— Как зовут?

— Эрих.

— Не помню. А меня помнишь, как зовут? Если встречались, должен пом­нить.

— Нет.

— Джульетта, если полностью. Уже смешно, да?

— Очень приятно.

— Поверил? Я так людей проверяю — на доверчивость. Доверчивые люди — добрые. Но ненадежные. Юля я на самом деле. Юлия. А Жюли — на курсе называли. Жюли, а не Жули, большая разница. Повтори.

— Жюли.

— Правильно. Некоторым говоришь: Жюли, повтори. А они: Жули. Я говорю: нет, Жюли. А они: мы так и говорим, Жули. Понимаешь, да? Люди не слышат, как говорят. Давай вместе и враскачку.

— Зачем?

— Уроним Москву. Ты же хочешь, я вижу.

— Глупости.

— Да ладно. Взяли. На раз-два.

Жюли уперлась и крикнула:

— Раз, два.

И толкнула букву.

Эрих присоединился.

— Раз, два, — командовала Жюли, и они вместе толкали букву. Та кренилась все сильнее, скрежетали болты, выползая из гнезд. Наконец буква упала. Мягко упала на траву. Значит, ей не больно, подумал Эрих.

А Жюли стояла уже у буквы «В».

— Ну? Давай, — кричала она.

Они уронили и эту букву, а потом и все остальные. Получалось все быстрее и ловчее, вот что значит опыт.

— Жаль, слово короткое, — смеялась Жюли.

— Да. Вот если бы Санкт-Петербург, — смеялся и Эрих.

Жюли подошла к двум тележкам для продажи мороженого и хот-догов, стоящим рядом. Они были накрыты чехлами.

— Зима скоро, а вы все мороженое продаете, — сказала Жюли тележке с мороженым.

— Какое желаете? — спросил за тележку Эрих.

— Как всегда, ванильное в молочном шоколаде.

— А с глазурью не хотите?

— Гадость.

— Согласен. Приходите завтра, сегодня мы закрылись, — огорчил Эрих.

— Тогда нечего тут стоять.

Жюли начала раскачивать тележку. Эрих помог. С обеими тележками они управились быстро. При падении что-то жестяное гремело и что-то стеклянное разбилось.

— Пойдем отдохнем, — сказала Жюли.

Они дошли до церкви, сели на лавку. Эрих перед этим протер планки лавочки тряпицей, которую взял для чистки пистолета.

— Предусмотрительный, — сказала Жюли.

Она сняла рюкзак, кожаный, как и все остальное, достала оттуда сигареты и две маленькие бутылочки.

— Будешь?

— Не пью.

— И я не пью, я выпиваю. По чуть-чуть. Обожаю эту емкость. Большие бутылки паскудно выглядят, а те, кто из них пьет, из горла, похожи на алкашей. А из такой бутылочки даже изящно, да?

И она показала — свинтила пробку, взяла бутылочку двумя тонкими пальцами и изящно выпила. И сказала: «Ап», — и бросила бутылочку в стоящую рядом урну.

И закурила. Ей и до этого было хорошо, а сейчас лицо светилось полным счастьем.

— Ну? — протянула она бутылочку. — Угощаю… — она засмеялась и закашлялась, — ты прости, но уже забыла, как тебя зовут.

— Эрих.

— Эрих. Эрих. Теперь запомню. Редкое имя, поэтому плохо запоминается. Если бы — Петр, Виктор, Иван.

— Должно быть наоборот.

— Ничего подобного. Объясняю. Я художница. Я вижу много похожих людей. Но у каждого что-то свое. И я это свое сразу выхватываю. Могу по памяти потом нарисовать. А если лицо слишком оригинальное, начинаю потом вспоминать, зарисовывать — и все не то. Аналогии нет. С именами так же. Вот ты Петр. Я сразу вспоминаю всех Петров, которых помню. Но вижу что-то, чем ты отличаешься. А потом смотрю и вспоминаю про этих Петров, и вспоминаю, что ты тоже Петр. По аналогии. А тут аналогии нет, поэтому… Ты не поверишь, я опять забыла. Альберт?

— Эрих.

— Эрих, выпей.

— Не хочу. Вернее, не могу. Я с детства не пью.

— Совсем?

— Совсем.

— Постой. То есть ты ни разу в жизни не пил? Ты алкогольный девственник?

— Вроде того.

— Завидую. Это как первый поцелуй, только круче. Хотя, у всех свой опыт. Мне повезло. Я и выпила первый раз с удовольствием, и поцеловалась по любви. И закурила сразу с кайфом. Почему я не наркоманка, не знаю. Нет, знаю. Боюсь даже дотронуться. Знаю, что понравится.

И Эрих выпил. Вино было сладковатое и очень холодное, но, скользнув в желудок, вскоре согрелось и стало греть Эриха.

— Что чувствуешь? — вглядывалась Жюли в Эриха.

— Неплохо.

— Сейчас будет еще лучше.

И Жюли достала еще две бутылочки.

— Это мускат. Чуть покрепче. Повысим градус.

Жюли сама выпила наскоро, ей интересно было смотреть на Эриха. Как на подопытного.

— Хорошо? Хорошо?

— Очень, — признался Эрих.

— Повысим градус.

Жюли достала еще две бутылочки с янтарной жидкостью.

— Бакарди, — сказала она с ударением на последнем слоге. — А точнее — бакарди гран резерва. Скорее всего, подделка, но подделка хорошая. Обжигает, как поцелуй чернокожего. Не целовался с чернокожими? Женщин имею в виду?

— Нет.

— С тобой интересно, у тебя, похоже, никакого опыта ни в чем. Так. Выпиваем вместе. Крепкие напитки пьют вместе.

— Почему?

— Потому что, когда один пьет, он морщится, это портит другому аппетит. Не надо подсматривать, надо вместе. Одним глотком.

Одним глотком не получилось из-за узкого горлышка, в котором застревала выпиваемая жидкость, было три обжигающих глоточка, каждый падал на язык и в горло раскаленным сгустком. И стекал вниз, где разгорался жидкий костерок.

— Ну? — спросила Жюли.

— Отлично.

— Рада за тебя… — и Жюли засмеялась, захлопала себя ладонями по коленям. — Это фантастика, я опять забыла, как тебя зовут. Эрнест?

— Эрих, — сказал Эрих, любуясь женщиной. Она показалась ему очень красивой. И зубы очень белые. Сколько ей, лет двадцать пять?

И тут же, как только он об этом подумал, Жюли, будто видя его мысли, спросила:

— Тебе сколько, лет тридцать?

— Больше. Сорок один.

— Темнота молодит. А я лет на двадцать пять выгляжу?

— Да.

— Мне тридцать три. Ну что, похоже, мы сегодня дружим. Пойдем.

Эрих без вопросов пошел туда, куда повела его Жюли. А повела она его в магазин «Красное и Белое», что был неподалеку. Перед входом спросила:

— Угощаешь?

— Конечно, — ответил Эрих.

 

13.

Был детский сад. Стандартное двухэтажное советское здание в виде буквы «П». Из-за демографического кризиса и связанной с ним нехватки детей сад за­крыли. Были планы отремонтировать и впустить сюда какие-нибудь организации и учреждения, в том числе, как водится в таких случаях, стоматологический и гинекологический кабинеты, наиболее насущные для окрестного населения, но что-то не увязалось, здание из года в год стояло пустым и уже не подлежало ремонту. Получилась типичная московская «заброшка», отрада окрестных подрост­ков, которые проникали сюда через дыру в заборе.

Зачем подростки лазили в эту заброшку, что их манило? Да уже то, что тут нет взрослых. Везде взрослые — дома, в школе, на улице, в транспорте. А тут их нет, можешь делать, что хочешь. А еще в каждом заброшенном здании есть какая-то таинственность. Остатки прежней жизни. Тут были веселые рисунки из мультфильмов на стенах. Старые столы, стулья, разломанные кровати. Не снятый с пола ковролин в одной из комнат с большим темным пятном в углу. А в другой комнате доски, которые интересно отодрать. Вдруг там что-то. Вряд ли деньги или клад, но — что-нибудь. Хотя бы голова маленькой куклы или кузов игрушечного крошечного грузовичка. Этих голов и кузовов полно на любой детской площадке, но неужели не ясно, что у голов и кузовов, найденных под половицами, намного больше значения, чем у обычных. А монетка кажется настоящим кладом. Не важно, что на нее ничего даже и не купишь, настолько мелкая, важно, что тебе — повезло.

Манит то, о чем дети не думают, но чувствуют не хуже, а то и острее взрослых, которым это чувствовать некогда: дух отчуждения, дух оставленности, дух ничейности. И дух смерти. Он витает в каждой заброшке, где были люди и где от них что-то осталось. Будто люди все разом умерли. Они умерли, а это все осталось и никому не принадлежит. В том мире, за стенами и за забором, все кому-то принадлежит. Ничего нельзя тронуть. А здесь можно что угодно чертить на стенах. Можно доламывать столы и стулья. Говорить любые слова, и пусть девчонки возмущенно визжат. Хотя нет, нынешние не визжат, они и сами сыплют этими словами без всякого стеснения.

Это мир после мира, жизнь после жизни, иное измерение. А если стащить в одно место все столы, стулья, останки игрушек, бумажные рисунки со стен, дырявую занавеску с окна, получается подобие жилой комнаты, которая всем кажется очень уютной. Все прочие жилые помещения, в том числе твоя собственная комната в родительском доме, — готовые. Там сделано все так, как другие хотели, а тут мы устроили так, как хотим сами.

Особенно хорошо здесь, когда наступают осенние холода — теплее, чем на улице, и сухо.

Но однажды дети, подростки от 12 до 14 лет, пришли и увидели, что их владения разграблены. Нет двух столов, исчез коврик, еще что-то.

— Бомжи, — сказал всегда все знающий Данила.

— Какие бомжи? — спросила Лада, которая тоже все знала, но для Данилы иногда притворялась не знающей, потому что ему это нравилось.

— Обычные, — сказал Леня, который меньше знал о жизни, потому что был занят своими мыслями, но умел показать, что знает не меньше Данилы. — В подвале, наверно, устроились.

— Посмотрим? — предложил Данила. — Ему не хотелось смотреть, но хотелось показать себя смелым. Он надеялся, что Лада и Леня откажутся.

Но Леня охотно согласился:

— Посмотрим. И отберем.

— Не надо, — испугалась Лада. — Они не отдадут. И они страшные, заразные.

— Это точно, — Леня поспешил поддержать Ладу. — Пусть пользуются, нам все равно тут больше нечего делать. Что мы, маленькие, что ли?

Данила одним ударом ноги доломал трехногий стул, чтобы показать, что уж кто-кто, а он не маленький. А Леня схватил детский столик и со всего маха ударил им в стену, тот рассыпался. А Лада смахнула с подоконника пластиковую вазу с бумажным цветком, который она туда и поставила. Они крушили, доламывали свое обиталище, обесчещенное чьим-то набегом и воровством, они сразу же охладели к нему, разорили все, что смогли, и больше сюда никогда не возвращались. Детство кончилось.

 

14.

А в подвале и впрямь устроились бомжи, и среди них был Эрих.

 

Но по порядку.

Эрих пригласил в тот вечер Жюли к себе домой. Нет, сначала она пригласила его к себе. Сказала, что дома у нее мать, но на нее можно не обращать внимания. Мать будет ругаться, гнать, не верь, не выгонит.

— К тебе же все равно нельзя — жена.

— Какая жена?

— Твоя.

— У меня нет жены.

— Разве? А у кого есть?

— У многих.

— Опять я напутала. Точно помню, что ты говорил, что женат. Или не ты говорил?

— Не я. И меня зовут Эрих.

— Подкалывешь? Я сама помню. Тогда что — к тебе?

— Ко мне.

И они пошли к нему. Жюли осмотрелась и сказала:

— У тебя омерзительно чисто. Даже хочется помыться. Можно?

— На здоровье.

— Если хочешь, можем вместе. Все равно к этому идет, я же вижу.

Эрих чувствовал приятное бесстыдство и с удовольствием принял предложение.

Все было так, будто не в первый раз. Они были еще не пьяные, но уже без стеснения.

— Смотри, смотри на меня, — говорила Жюли. — Хочу, чтобы ты видел, как тебе повезло. Ты тоже ничего, хотя сейчас обижу — ты плебей. По всему видно. И телосложением плебей, хоть и красивый плебей. Ты кто вообще? Кем работаешь?

— Охранником был, — бормотал счастливый Эрих.

— Доехала. Банкир, актер, чемпион России по плаванию, теперь охранник. Зато для них я была очередная, а для тебя единственная. Ведь так?

— Так.

Потом они сидели, завернутые в большие полотенца, выпивали, разговаривали, смеялись. Потом пошли в спальню.

Утром Жюли страдала, ругала Эриха, себя, весь белый свет, но поправилась и опять залучезарилась. А Эрих чувствовал себя удивительно бодро.

— Вот что значит не траченный организм, — завидовала Жюли.

Эрих сходил в магазин, веселье продолжилось. Он показал ей свое мастерство стрельбы, Жюли захотела попробовать. Ей очень понравилось. Спросила:

— А зачем тебе это?

— Надо, — ответил Эрих.

— Ты не маньяк? Форма эта, пистолет, по ночам бродишь.

— Готовлюсь.

— К чему?

— Ко всему.

— Это правильно. А я ни к чему оказалась не готова. Мама меня растила, как цветочек, как… Как живую мягкую куколку. И я своим нежным лобиком как шарахнулась сразу. И всё, мозги наружу. И до сих пор не соберу. Думаешь, я не знаю, что мне надо делать? Прекрасно знаю. Но не хочу.

Несколько дней, или неделю, или больше они провели вместе. Утром подолгу спали, потом завтракали и выпивали, опять немного спали, к вечеру выходили, гуляли в сумерках и в темноте, развлекались стрельбой из пистолета по окнам. Шарики не разбивали окон, но тревожили жильцов. Спрятавшись за укрытиями, Эрих и Жюли наблюдали, как в окнах загорается свет, люди отодвигают шторы, смотрят на улицу, ничего не понимая.

— Психуют, — говорила Жюли. — Не понимают, что происходит. Они-то думали, что все понимают, а вот нет, не все.

Стрельба по окнам Жюли прискучила, захотелось попробовать по людям.

— Убить же нельзя?

— Нет. Повредить что-нибудь можно, если в лицо попасть, в глаз. И нас заметят.

— А мы издали. И не в лицо, а по туловищу.

— Не попадем. И шарики далеко не летят.

— Давай попробуем.

— Вот пристала. Ну, давай.

— Я первая, ладно?

Они ходили, выбирали удобное место и жертву. Эрих понимал, что это не совсем нормально. Его также слегка беспокоило, что нарушен режим, что он бросил тренировки, что в квартире не убрано, везде валяются вещи Жюли, которые будто сами появились, Эрих не помнит, когда она их принесла, но ему было слишком хорошо в эти дни. Он не понимал этого своего состояния, нового для него, и с любопытством за ним наблюдал.

Жертву они нашли в «Дубках». Мужчина сидел один на лавке. В теплой курт­ке, в шарфе, в зимней старомодной меховой шапке. Выглядывая из кустов, Жюли шептала:

— Попаду в шапку или не попаду?

И выстрелила. Не попала, тут же выстрелила еще раз. Попала — мужчина обеими руками схватился за шапку, вскочил, оглянулся. Крикнул:

— Это кто там?

— Я, — Жюли встала во весь рост.

— Сдурели, что ли? Зачем кидаетесь?

— Я не кидаюсь, а стреляю, — она показала пистолет.

Мужчина несколько секунд смотрел на Жюли, на вставшего рядом с нею Эриха и быстро пошел по аллее, оглядываясь.

— Даже скучно, — сказала Жюли. — Ничего, будет знать теперь, что его в любой момент настигнет.

— Что настигнет?

— Что-нибудь. Достать бы настоящий, убить кого-нибудь взаправду.

— За что?

— Всегда есть за что. Никогда не хотел кого-нибудь убить?

— Нет.

— Врешь, все хотят. Но боятся. А выстрели в меня.

— Зачем?

— Хочу попробовать. Выстрели. Только не в лицо.

— Не буду.

Жюли уговаривала, Эрих не соглашался.

Споря, вернулись домой. Выпили, что-то съели, Жюли опять взялась уговаривать. Разделась, встала у стены, закрыла лицо руками.

— Ну, давай, прошу.

— Ты чокнутая.

— Как и ты. Пожалуйста. Не в жизненно важные органы. Ты меткий, ты сумеешь. Пожалуйста. Тебе же хочется.

Да, Эрику хотелось. И он выстрелил. Попал в живот. Жюли вскрикнула, схватилась за живот.

— Блин, как больно.

— Хватит?

— Нет. Еще раз.

— Ты совсем?

— Еще раз, прошу.

Эрих выстрелил. И еще раз, и еще. Жюли корчилась, а он стрелял. В стенку постучали соседи. Была уже ночь, ночью все звуки слышнее.

Эрих подошел к Жюли, обнял ее. Она плакала. И с плачем потащила Эриха в постель. Они занимались, как принято говорить, любовью, а на самом деле друг другом, а если совсем точно, то собой, добывая для себя удовольствие из другого человека. Жюли была над Эрихом, лицо то приближалось, то отдалялось, как и все тело. Движения становились все быстрее. И вдруг она схватила Эриха за горло и начала душить. Эрих с трудом оторвал ее руки, сбросил с себя и с постели. Жюли села на полу, обхватила колени руками. Подрагивала, будто сразу же замерзла.

— Дура, — сказал Эрих. — Убить, что ли, меня хочешь?

— Почему нет? За тебя много не дадут. Ты никто. Что ты есть, что тебя нет, никакой разницы. Давай я тебя убью, а? Все равно для тебя этим кончится, — то ли шутила Жюли, то ли говорила серьезно.

— С чего ты взяла? — спросил Эрих.

— На лбу написано. Ты обреченный.

Мне пора ее прогнать, думал Эрих. Она сумасшедшая. И меня с ума сведет, если уже не свела. Да и деньги кончаются, пора бы что-то придумать.

Но лень было придумывать, лень было что-то делать, все было лень.

И болтаться по окрестностям стало лень, все чаще сидели, вернее, лежали дома, глядя по телевизору все подряд. Однажды вечером кончилась выпивка, Жюли хотелось еще, но не хотелось идти. И Эриху не хотелось идти.

— Давай монетку бросим, — сказала Жюли.

— Принеси — бросим.

— У меня нет монетки.

— У меня есть. В куртке, в кармане.

— Я по чужим карманам не шарю.

— Значит, обойдемся.

— Ты можешь обойтись?

— Могу.

— Титан. Ладно. Давай сейчас переключу канал, и, если будет реклама, пойдешь ты.

— Там все время реклама.

— Неправда, рекламы меньше, я рискую.

Может, рекламы и меньше, но Эрих заметил: если переключаешь канал, почти всегда попадаешь на рекламу. Наверное, телевизор так устроен, чтобы подсовывать рекламу при переключении. Как в интернете: интересующее тебя видео всегда начинается с рекламы, без нее не посмотришь.

— Тогда так, — сказала Жюли. — Неважно, что там будет. Если в кадре мужчина, идешь ты, если женщина — я.

— А если и мужчина, и женщина? Или много людей?

— Переключаем, пока не будет кто-то один. Идет?

— Ладно.

Жюли переключила. Фильм с погоней. Много людей одновременно. Жюли переключила. Счастливая семья за столом. Реклама. Жюли переключила. Любовная сцена. Он и она. Жюли переключила. Мультфильм. Одноглазые желтые существа, непонятно, кто.

— Я все равно не пойду, — сказал Эрих. — Или пойду с тобой. Проветримся хотя бы.

Отсутствие выбора легко решает любой спор.

— Сволочь, — сказала Жюли.

И встала, чтобы одеться.

Они шли по улице, где без них началась настоящая зима — воздух холодил лицо, тихо падал пушистый снег, тихо ехали по улице машины, все было белое, сказочное. Жюли так и сказала, выдохнув пар:

— Сказка.

Одна из встречных машин вдруг притормозила, сдала назад, включив аварийное мигание, стекло опустилось. Из машины повеяло теплым запахом и теплой негромкой музыкой. Мужской голос спросил:

— Юль, ты?

Жюли повернулась, пригнулась, заглянула в машину.

— Да неужели? — воскликнула она. — Ты что тут делаешь?

— Мимо еду. Как у тебя?

— В целом хреново, а пока замечательно.

— Подсядь на минутку.

Дверца распахнулась, Жюли села, сказав Эриху:

— Я сейчас.

Дверца захлопнулась, стекло поднялось.

Эрих стоял и смотрел в сторону. Шло время — так же бесшумно, как снег.

Аварийное мигание прекратилось, машина тронулась с места, быстро набрала скорость. И исчезла за поворотом.

Эрих постоял, дожидаясь, что ему что-нибудь подумается или почувствуется. Но ничего не подумалось и не почувствовалось. Он вернулся домой и занялся уборкой. Загрузил в мойку посуду, сложил в строительный мешок скопившиеся пустые бутылки, а в другой запихал вещи Жюли. Мешок с бутылками вынес на мусорку, а мешок с вещами оставил в прихожей. Сменил постельное белье, проветрил комнаты, принял душ и лег спать.

Через два дня в дверь позвонили. Эрих открыл, там стоял мужчина без маски.

— Привет, — сказал он.

— Маску наденьте, пожалуйста.

— Да ладно тебе.

Эрих начал закрывать дверь.

Мужчина порылся в карманах, нашел маску, нацепил.

— Привет, — повторил он. — Тут у тебя Юлька кое-какие вещи оставила, она просит…

Эрих молча выставил в коридор мешок.

— Спасибо. Тут все?

Эрих закрыл дверь.

Он не был обижен. Он не злился.

Когда-то, очень давно, пожилая соседка упросила мать взять кошку. Соседке понадобилось срочно лечь в больницу на операцию, она сказала, что только на день, завтра приедут родственники и заберут. Но почему-то родственники не приехали и не забрали, кошка жила у них две недели. Оказалась спокойная, ласковая. Подходила, терлась о ноги, поднимая хвост. Эрих гладил ее, она мурлыкала. До того освоилась, что приходила к Эриху в постель и подолгу дремала там, а Эрих легонько трогал ее пальцами, поглаживал, чтобы не слишком беспокоить, и шептал: «Кошечка моя, кошечка». Иногда она приподнимала голову, оглядывалась, будто спрашивала: «А? Чего?» Потягивалась всем телом и лапами, сворачивалась опять в клубок и опять задремывала. Эрих чувствовал себя счастливым. Соседка вернулась, забрала кошку. Благодарила. Позвала мать и Эриха попить чаю. Долго рассказывала о своей болезни, а кошка лежала на подоконнике, за занавеской, возле горшка с большущим столетником высотой в половину окна. Когда мать и Эрих вошли, кошка оглянулась на них один раз, и все, больше не смотрела. Смотрела куда-то в окно, чужая и посторонняя. Будто не было у них с Эрихом дружбы. Но вот что странно — и Эрих здесь, в комнате соседки, смотрел на кошку равнодушно. Была она с ним — и была, нет ее с ним — и нет.

Так вышло и с Жюли. Она ему нравилась, даже очень, но, как выяснилось, никакой связи с ней не возникло. Она существовала рядом не как человек, а как обстоятельство. И ведь никогда у Эриха не было женщины с таким удивительно красивым телом. Он даже в порнографических видео редко встречал таких — будто в идеальную форму отлитый образец женской особи, по которой можно копировать идеальное будущее человечество. Светлана была не такой. Там рыхленько, там мягонько, там складочка, там морщинка, но все мило, как свое. Свое же любишь таким, какое есть. Или вот родимое пятнышко у Светланы на шее, которого она стесняется, прикрывает его чем-нибудь, потому что на нем волоски, и ей кажется, что это некрасиво. А сбривать или вырывать ей кто-то из специалистов запретил — можно повредить родинку, и она превратится из пятна во что-нибудь нехорошее и опасное. Эрих, лежа рядом и украдкой глядя на родинку с волосками, понимал, что это не очень красиво, но именно поэтому любил родинку. Жалел, мысленно укорял волоски: угораздило вас раскуститься, но жалел с любовью, хотелось поцеловать. Однажды он так и сделал, Светлана отдернулась всем телом, повернулась на другой бок:

— Больше никогда так не делай.

— Почему?

— Потому.

Полежала, о чем-то думая. Сказала:

— Удивительно, что людям иногда нравится. Одна моя подруга знаешь, что любит мужчинам делать?

— Что?

— Даже говорить противно.

Но все-таки сказала. Эрих поморщился.

— И я о том же, — согласилась Светлана. — Но ей нравится.

Эрих вспомнил этот разговор, вспомнил Светлану.

И понял, что скучает по ней. Как это объяснить? — все это время не только не скучал, но даже и не думал, а тут такой приступ накатил, что невтерпеж ее немедленно увидеть. Может, сегодня как раз ее смена? Пойти и посмотреть. Что в этом такого? И даже подойти, поздороваться. Или так: я зашел пообедать. Оказался рядом и зашел. Если там работает моя бывшая женщина, что ж теперь, не обедать?

И Эрих пошел в «Му-му». Оделся просто. Он ведь, в дополнение к костюму, и куртку купил военно-полицейского образца, и зимние боевые ботинки, и шапку, на которой не хватало только кокарды, чтобы выглядеть служебной. Сейчас надел прежнюю свою куртку, темно-серую, с теплым капюшоном, при котором не нужно шапки.

Давно он не был в «Депо-Молле». Люди почти все в масках из-за очередной волны эпидемии, но охранника при входе нет. Эрих постоял, подождал — может, он отлучился? Но нет, охранник так и не появился. Решили, значит, что он тут не нужен. А ведь и правда, не нужен. Получается, много лет Эрих работал на ненужной работе? Обидно.

Но эта обида порадовала Эриха — значит, в нем что-то еще есть, кроме грусти о Светлане. Это, если сравнить, похоже на то, когда у тебя болят и нога, и палец на руке. Боль в пальце отвлекает от боли в ноге. Две боли не складываются, из большей вычитается меньшая и сама становится меньше, сделал вывод Эрих. Попутно удивился, что думает как-то не так, как раньше.

Он поднялся в «Му-му». Здесь все было, как всегда. И меню все то же: вине­грет, оливье, салат из капусты с морковью и яблоком, селедка под шубой, борщ, гороховый суп с копченостями, суп-пюре с брокколи, рассольник, суп с фрикадельками, рыба в кляре, колбаски с гречкой-гарниром, мясо по-французски, семга... Эрих взял то, что спланировал заранее, чтобы не мешать самому себе выбором: винегрет и суп-пюре. Намечал взять кусок семги, ее не было, был сибас. Ладно, возьмем сибас. Эрих брал все это и смотрел на Светлану. Да, она была здесь, потому что он очень этого хотел. Должна была быть здесь и вот — здесь. Она похорошела. Она очень похорошела. Она так похорошела, что даже сердце закололо у Эриха. Что-то я совсем, подумал он.

Светлана увидела его и поставила кружку с чаем перед тем, кто ждал кружку с чаем, так резко, что стукнула донышком о прилавок, но тут же улыбкой показала, что это нечаянно, и что это не относится к тому, кто ждал чая.

— Здравствуй, Света, — сказал Эрих.

— Здравствуйте, — сказала Светлана громче, чем надо. — Что желаем?

— Чай. Зеленый. Ты же помнишь?

— Чай зеленый, — кивнула Светлана и отвернулась готовить чай.

За Эрихом стояла женщина примерно одного возраста со Светланой и чем-то даже похожая. Из нетерпеливых. Таким все, что ни делается, кажется медленным. И это отражается на лице. Не то чтобы лицо раздраженное и недовольное, но всегда к этому готовое. А Светлана наливала кипяток, открывала новую коробку с пакетиками чая, она медлила, Эрих ее сочувственно понимал: надо же продумать, как говорить с ним, свалившимся на голову. Вдобавок что-то случилось с нагревателем, снизу пошел пар, Светлана куда-то заглянула, что-то начала регулировать.

— Можно чуть быстрее? — спросила нетерпеливая женщина.

— Человек работает, — сказал ей Эрих.

— Я не к вам обращаюсь.

— А я к вам. Что вы будете торопить, от этого быстрей не получится.

Светлана резко повернулась и выкрикнула:

— Прекрати.

Она не как чужому это крикнула, если бы как чужому, нет, именно, как близкому, даже, пожалуй, как мужу, но такому мужу, с котором живешь уже очень давно и который смертельно надоел своими причудами.

— Свет, ты чего? — спросил Эрих почти жалобно.

— У вас тут свои разборки, а людям некогда, — сказала торопливая женщина.

— Помолчать можете? — спросил Эрих.

— Вы не хамите мне тут, — обрадовалась скандалу торопливая женщина. — А то я вам тоже так отвечу, что мало не покажется.

Мало не покажется. Тысячу раз слышал Эрих это расхожее в наше время выражение. Какой-то дурак его придумал, и все ухватились. Ничего у нас нет своего, вот и пользуемся чужим.

Светлана подала Эриху чай и тут же обратилась к женщине:

— Слушаю вас.

Эрих поставил кружку на поднос, перенес его к кассе. Ему казалось, что все смотрят на него. И он не выдержал, оставил поднос и ушел.

Что-то кричали сзади, но в голове Эриха был такой собственный шум, что постороннего он не слышал.

 

15.

Прошел примерно месяц. Или полтора. Эрих продолжал жить, но не чувствовал этого. Будто каким-то образом физически исчез из этого мира, остался бестелесной тенью. Если бы ему пришла в голову мысль о самоубийстве, он убил бы себя легко и без колебаний. Но мертвые не умирают, а Эрих чувствовал себя мертвым. Его ничто не интересовало, не удивляло, ни мучило.

Хотя нет, у мертвых в душе совсем пустота, а у Эриха было отвращение. Ему было противно все, включая давно привычные вещи. Как пришелец смотрел он на человеческий уклад, и его чуть ли не тошнило от всего увиденного.

Ему стали казаться нелепыми человеческие дома. В пять, в десять, в пятнадцать, в тридцать ярусов живут люди друг над другом, ходят друг другу по головам, испражняются друг на друга, лежат ночами друг на друге.

А днем они миллионами перемещаются по городу, чтобы попасть туда, где будут делать то, что могли бы делать и дома, никуда не перемещаясь. Пусть не все, но половина — точно. Да еще на собственных машинах, которые нужны лишь для того, чтобы ехать и думать: я еду в собственной машине. Идиотизм.

Для чего они это делают, для чего работают? Кто-то для удовольствия, но таких мало, большинство — за цифры. Мы работаем за цифры. Эти цифры ничего не значат. Но на них можно что-то приобрести. Квартира стоит столько-то цифр, машина столько-то, одежда и обувь столько-то. И кормиться ты должен цифрами.

Еда — тоже сплошная нелепость. Белая жидкость молока, ватная плоть батона, красный шар помидора с заключенной в кожуру мокрой гущей, болотце супа в тарелке, где плавают обработанные кипячением плоды того, что было землей, — пшеницы, риса, картошки, ведь все это высосано растениями из земли, почему бы не есть просто землю? А еще там части животных, которые были живыми, ходили, мычали или блеяли, у них были глаза, они видели то же, что и люди, но люди продолжают это видеть, а для них все исчезло.

Отдельно бесили упаковки и надписи на них. Вот батон. Почему не написать просто: «Батон»? Ладно, пусть и название — «Воздушный», «Молодежный», «Отборный». Нет, там куча всякой чепухи, да еще разными буквами. «К завтраку», написано снизу. «Свежий» — сбоку. «Полезный» — поперек. «С хрустящей корочкой» — вдоль. И еще раз с краешка — «батон». Вдруг кто-то не заметит крупную надпись в центре, нате вам еще и тут. И все вранье. И что свежий, и что полезный, и что с хрустящей корочкой. Не хрустит у него корочка, не врите. И пользы от хлеба — минимум, он не для пользы, а для насыщения. А что батон «к завтраку» — вообще чушь. Чем батон на завтрак может отличаться от обеденного или вечернего? Может, если он предназначен для завтрака, его ни-ни нельзя употреблять в обед или на ужин? Кто придумывает эту ерунду, зачем? Или вот банка сайры. Тоже полно ненужной информации, надписи — лишь бы не оставалось пустого места. Вдобавок нарисована рыбина в глубине моря под плывущим кораблем, рыбина размером с акулу, с выпученным глазом и жалобно приоткрытым ртом, будто ей в воде не хватает воздуха, будто она знает об уготовленной участи, о том, что бока ее, ее чешуйки, которые оглаживаются морской материнской пучиной, будут прикасаться вскоре к жести банки и ждать, когда кто-то подцепит это на вилку и отправит в рот.

Рот. Какая это жуть и гадость, человеческий рот. Жующая и чавкающая могила, полная гнили. В нее пихают расчлененные овощи, фрукты, куски животных, она измельчает это своими режущими и перетирающими костяными устройствами, вделанными для прочности в череп, горло с усилием глотающей змеи проталкивает измельченную смесь внутрь, смесь падает куда-то в пищевод, в кишечник или что там внизу, растворяется в едкой жидкости желудка, чтобы просочиться в кровь, наполнить собой разные органы.

Нажравшись, наполнив чем-то тело, человек хочет наполнить еще и зрение, и слух. Он смотрит и слушает с разных устройств картинки и звуки. Эрих в это время с утра до вечера наугад блуждал по сети, и видел одно и то же. Люди, оказавшись перед камерой, изо всех сил стараются быть не собой, а кем-то другим. Лишь бы смотрели, слушали, платили цифрами. Чтобы хотели быть со мной, мной, чтобы хотели меня. Человечество объелось и ничего уже не хочет, вот они и стараются. Может, срабатывает инстинкт продолжения жизни. Хотеть — жить, не хотеть — умереть. Миллионы людей просыпаются, встают, вводят в себя питательные вещества только для того, чтобы посмотреть 1001-ю серию какого-нибудь сериала, и больше они не хотят ничего.

Примерно так думал Эрих.

Или мог бы думать, если бы сформулировал свои мысли.

Тут произошло событие, которому он был трагически рад — если бы, опять-таки, мог точно выразить свои ощущения. Его залили верхние соседи.

Соседям среди зимы захотелось лета. Они два года не отдыхали на море и скучали без него. А были переболевшие, со справками. И вот улетели к морю — куда-то туда, где действительны российские справки. А в это время случилась авария в системе горячего водоснабжения. Ее ликвидировали, после чего провели так называемую опрессовку, пустили воду под давлением. И трубы в квартире улетевших жильцов не выдержали, из них потекло сразу в нескольких местах. Горячая вода, как потом выяснилось, просочилась аж сквозь четыре этажа, а квартире Эриха досталось больше всего. Когда Эрих пришел после прогулки домой и открыл дверь, хлынуло, как из опрокинутого корыта. Из-за пара ничего не было видно. Эрих смотрел на текущую из квартиры воду и думал, что чего-то в этом духе и ждал. Сбежались и кричали соседки из квартир, примыкающих к квартире Эриха, их тоже залило, хоть и меньше, прибежали и кричали соседи снизу, пришли люди из коммунальной службы, слышно было, как с грохотом выламывают дверь отсутствующих виновников, кто-то сокрушался, что это теперь не поправить никаким ремонтом, кто-то молодой весело крикнул: «Прям «Титаник», — а Эрих сидел на ступеньке лестницы, прислонившись плечом к стене, и смотрел вниз, на свои ботинки. Заметил, что сверху, где кончаются ряды дырочек для шнуровки, есть еще и скобки. Если шнурки пропустить через них, ботинки будут сидеть крепче и удобней. Почему он раньше не заметил этих скобок? Эрих начал перевязывать шнурки, а какая-то женщина над ним спросила:

— Вы хозяин квартиры?

— Я.

— Вы чего сидите тут?

— А что?

— Как что? Надо что-то делать.

— А что там сделаешь? — спросил Эрих.

Он встал, потопал ногами, проверяя годность для долгой ходьбы. И пошел вниз.

Во дворе, у мусорного контейнера, бомж палкой ворошил содержимое. Он показался Эриху знакомым, но Эрих не хотел узнавать его. Ему ничего не хотелось из прежнего мира. Чтобы все заново.

— Привет, — сказал он бомжу.

— Занято, — сказал бомж.

— А ты куда потом пойдешь? — спросил Эрих. — У меня квартиру залило, ночевать негде. И жить вообще.

— Сильно залило?

— Как «Титаник», — вспомнил Эрих веселый выкрик. — Ко дну пошла.

— А выпить есть?

— Нет.

— А деньги?

— Тоже нет.

В доказательство Эрих вынул бумажник. В нем были сотенная бумажка, пятидесятирублевка и сколько-то мелочи.

— А говоришь, нет, — сказал бомж. — Нет — это когда совсем нет, а когда столько, то мы просто гуляем. Погоди, я тут закончу и пойдем.

— Могу хорошее место показать, — сказал Эрих.

Он повел бомжа к магазину, из которого когда-то вывозил на тележке просроченные продукты. Как раз было время, когда вывозят. Придешь раньше на десять минут — ничего нет, придешь на пять минут позже — ничего не останется. Об этом он рассказывал по пути бомжу. Бомжа звали Валерой. Ему было лет пятьдесят, и он говорил хриплым матом. Обычных слов в его речи было намного меньше, чем мата. И говорил громко, с напором, будто с кем-то постоянно ссорился. На рассказ Эриха отреагировал так:

— Вот, мать-мать, что за мать-мать люди, сами, мать-мать, пользуются, а, мать-мать, никому, мать-мать, твари, не говорят. Я, мать-мать, мать-мать, мать-мать, тут полгода уже, мать-мать, живу, а не знаю, мать-мать, про эту, мать-мать, кормушку. Если ты, мать-мать, не мать-мать.

Они подошли к контейнеру за магазином, когда там была уже небольшая толпа.

— Идите отсюда, — закричал на них бомж, похожий на Валеру и с таким же хриплым голосом.

— Сам иди, мать-мать, — ответил Валера. — Ты тут купил место, что ли? Не мать-мать тут, пока по фейсу не получил.

— О, — сказала бомжиха в шубке, которая когда-то была стильной, — у нас образованные появились. По фейсу, надо же.

— Могу и по роже, — учтиво ответил ей Валера.

Скандальный бомж примолк. Уличные люди хорошо разбираются в других людях. Скандальный бомж понял: если человек может на тебя наехать и тут же после этого спокойно беседует с дамой, значит, он держит себя в руках, чувствует свою силу, с таким надо быть поосторожнее.

— Раньше тут вывозил мужчина, всех в очередь строил, — сказала женщина в шубке. — Правильный был, хороший. Пропал куда-то. Наверно, уволили, хорошие всегда другим мешают.

Эрих не сказал, что это был он. Ему было бы даже неприятно, если бы узнали. Будто в один момент стала чужой вся предыдущая жизнь.

Появился охранник с тележкой. Эрих его узнал — Петр, сменщик. Все, перетаптываясь, ждали, как хорошо дрессированные собаки, которые не набросятся на еду, пока не разрешит хозяин. У контейнера охранник опрокинул тележку, вывалил содержимое и отскочил. Наблюдал, смеялся. Бомжи расхватывали все быстро, не тратя времени на свары и стычки — сцепишься с кем-то из-за куска колбасы, а остальное вмиг растащат. Это Эрих наблюдал еще тогда, когда сам был наблюдателем.

После этого Валера повел Эриха к ночлегу. Дама в шубке шла за ними. Шла молча.

— Чего, мать-мать, прешься? — спросил ее Валера.

— Вам жалко? У меня вот что есть, — дама достала из кармана шубки бутылку водки.

— Ни мать-мать себе, — оценил Валера. — Ты богатая, что ли?

— Сегодня да.

По пути Эрих свернул было в магазин «Красное и Белое», Валера оттащил его мощным рывком.

— Куда, мать-мать?

— Опыта нет, — поддакнула дама.

По пути была аптека, туда Валера и зашел, взяв у Эриха деньги. И вскоре вышел, распихивая по карманам какие-то коробочки.

— Не боярышник? — спросила дама. — Боярышник долго вредно пить. Разнообразить надо.

— Без тебя, мать-мать, знаю.

— Чего ты ругаешься все время?

— Не нравится — мать-мать отсюда.

В подвале оказалось тепло. Здесь проходила труба от близкой теплоцентрали, и эту трубу по каким-то причинам нельзя было отключить. Пришедших встретили двое, мужчина и женщина. Женщину звали Татьяна, она была грубая матерщинница не хуже Валеры, а мужчина представился именем-отчеством — Иван Демидович, и он был тут главный.

— В гости пришли. Переночевать. Не пустые, — доложил ему Валера.

— Пусть ночуют и мать-мать отсюда, — сказала Татьяна. — Тут лишних не надо. Все поняли?

Валера убрал с детсадовского низкого столика, застеленного предвыборным плакатом с крупной надписью «Они отнимают, мы возвращаем» половинку хлебного батона, консервную банку с окурками, пустую пивную бутылку и разложил принесенное богатство. Бутылка водки, поставленная в центре, выглядела королевой застолья.

— Ассортимент, — смягчилась Татьяна. — Как в ресторане, только музыки не хватает.

— Будет музыка, — сказала дама и достала телефон.

— Работает? — не поверил Иван Демидович.

— Конечно.

— Зря показала, — сказал Валера. — Теперь мать-мать его.

— Кто?

— Да хоть я.

— Помолчи, — приказал ему Иван Демидович. — Врубите что-нибудь душевное.

Знаток людей, он сразу начал обращаться к даме в шубке на вы. Татьяна глянула ревниво.

Звучала джазовая музыка, текла неспешная беседа. Из купленных Валерой фунфыриков составляли коктейли с водой и водкой. Чистую водку, как понял Эрих, пить считалось непозволительной роскошью.

— Лосьон «Вита-септ», — прочел Иван Демидович этикетку пузырька. — Не пробовал.

— Вещь, — похвалил Валера. — Видишь — градусы написаны? Девяносто пять процентов чистяка.

— Вот лосьон «Огуречный» когда-то был, — вздохнула Татьяна. — Это была и правда вещь. И пить приятно, и пахнет огурчиком. И выпил, и как бы закусил.

— А одеколоны какие были, — поддержал Валера.

— «Тройной»? — исторической памятью вспомнил Эрих.

— Ты еще «Шипр» скажи, — отмахнулся Валера. — Нет, я про которые уже потом появились. «Фантазия», «Саша», «Русский лес». Помнишь, Ваня?

— «Русский лес» и сейчас есть.

— Найди его. В момент разбирают. А какой чай был, Ваня? Пачку на кружку — и на четверых хватило улететь. А сейчас один краситель там, а цимеса никакого.

— «Цитрусовый» еще одеколон был, — сказала Татьяна.

— А я вот помню, — вдохновенно рассказывал Валера, — была незамерзайка «Роял-Люкс». В трехлитровых бутылях продавалась, как вода. И стоила недорого.

— А «Трояр»? — вспомнила Татьяна.

— А «Золотая капля»?

— А «Экстракт гигиенический»? Этикетка точь-в-точь как у «Столичной», даже буквы похожие.

— А «Максимка»?

Валера, Татьяна и Иван Демидович еще долго перечисляли дорогие их сердцу напитки, а дама и Эрих слушали. Даму, кстати, звали Ирина Борисовна, когда она успела представиться, Эрих не уловил, но точно знал, что она Ирина Борисовна.

Компания выпивала, закусывала, хмелела. Вкус суррогатных коктейлей был омерзительным, но Эрих пил их, потому что у него была одна лишь мысль: пусть мне будет хуже.

Возможно, у Ирины Борисовны была та же цель. Она выпивала очередную порцию из одноразового пластикового стакана с отвращением и долго после этого сидела, не шевелясь, глядя на огонь толстой свечки, стоявшей в стеклянной банке. Отсветы огня на лице Ирины Борисовны казались отсветами костра или пожара.

А потом стало твориться то, чего раньше с Эрихом не было. Он никогда не напивался до беспамятства, а тут вдруг все стало мерцать, исчезать и появляться. Вот исчезло, темнота и чернота, а вот из темноты высовывается беззубое лицо Татьяны, которая сипло шепелявит ему в лицо:

— Знаешь, в чем плюс, что у меня зубов нет? Знаешь?

И пропадает, и опять темнота, а потом опять просвет, в нем Ирина Борисовна, которая жалобно говорит:

— Пойдемте отсюда. Я одна не дойду.

И Эрих, кажется, встает, но встает не вверх, а куда-то вбок и вниз, опять в темноту.

Кто-то его трясет, пинает, Эрих открывает глаза. Перед ним Иван Демидович. У него страшно выкаченные глаза, и он орет на Эриха, как на смертного врага:

— Пошел отсюда. Ты кто такой? Ты мент? Признавайся. Пошел отсюда, я сказал. Быстро. Пять минут, и тебя нет.

— Вали, вали, — советует и Валера.

— Да ладно вам, мужики, — сонно лепечет Татьяна, с трудом поднимая голову и тут же ее роняя.

— Идешь или в морду дать? — кричит Иван Демидович.

— Дай, — просит Эрих.

Иван Демидович тычет его слабым пьяным кулаком.

— Кто так бьет? — недоволен Валера.

Он подползает на карачках, садится рядом с Эрихом. Шатается, вот-вот упадет. Приказывает себе:

— Стоять!

— Не стоять, а сидеть, — поправляет Иван Демидович.

— Я что, собака? Готов? — спрашивает Валера.

— Готов, — отвечает Эрих.

— Голову прямо держи. Чуть поверни. Не так сильно.

Валера сам руками поправляет голову Эриха, как фотограф, размеренно покачивает кулаком, примериваясь, и наконец ударяет. Эрих выключается.

 

16.

С этой ночи он стал жить с бомжами.

Он жил, чтобы умереть, но не умиралось.

По имени его никто не звал, откуда-то взялась кличка Шиза. С ударением на первом или втором слоге. Эрих откликался на оба варианта.

За Ириной Борисовной через неделю пришел с полицией муж. Чуть ли не доктор наук, а то и академик. Так говорили. Ирину Борисовну забрали, других не тронули. Потом появился молодой и злой, злее даже Ивана Демидовича, бомж по кличке Сорян. Он избил Ивана Демидовича, а Иван Демидович за это избил Эриха. Сорян упрекнул Эриха, что он терпит побои, и тоже избил Эриха, чтобы он запомнил, чего именно не надо терпеть.

Потом была война с другой группой бомжей, которых согнали с какого-то чердака, и они пришли сюда, в подвал. Сорян организовал сопротивление кирпичами, палками, железками. Чердачные ушли, но ворвались ночью и измолотили всех, кто попался под руку. Начались переговоры. В результате чердачные устроились на другом конце подвала, где тоже была теплая труба. Получилось будто два древних племени. Иногда даже ходили в гости друг к другу. Чаще дрались.

Потом умер Валера. Так, как хотел бы и Эрих, во сне. Сорян организовал вынос тела, чтобы покойника нашли не тут, а на нейтральной территории. Дождались темноты и отволокли тело к мусорному кузову-контейнеру возле дома, где кто-то ремонтировал квартиру, кузов этот был большим, как у самосвала, Валеру уложили туда и забросали досками, кусками штукатурки, полиэтиленом. Кто-то поставил палки, скрепленные крест-накрест гвоздем, Сорян вырвал этот крест и ударил им поставившего:

— Дурак, найдут же сразу.

— Положи хотя бы. Со стороны незаметно.

Сорян согласился, положил крест сверху.

Однажды Эриха окликнула женщина. Он не сразу понял, что его зовут — отвык от своего имени. Посмотрел — женщина. Знакомая. Высунулась из машины. Сидит за рулем, то ли приехала, то ли собирается ехать.

— Не узнаешь? — спросила она. — Или это не ты?

Эрих вглядывался.

— Да Наталья же. Помогала тебе, не помнишь? Что с тобой случилось? Слышала, тебя квартиры лишили. За что? За неуплату?

— Не знаю.

— Господи, страшный ты какой. Где живешь? С этими?

Наталья кивнула в сторону удаляющихся бомжей, не заметивших отставшего Эриха.

— Вроде бы, — неуверенно сказал Эрих.

— Я тебя понимаю, — сказала Наталья. — Света хоть и подруга мне, но как последняя сучка поступила. Попользовалась от тебя и уфыркала. И аборт от тебя сделала, а тебе даже, наверно, не сказала?

— Аборт?

— Ну. И срок был большой, живого человека выковыряла. Сына, между прочим.

— Сына? Чьего?

— Твоего, чудик. Ты совсем больной, что ли? Не обижайся, но, может, она и правильно сделала. Кто от тебя родится, неизвестно.

Она говорила, а в машине играла музыка. Наталья не выключила ее, только сделала потише. Ей очень нравилась эта песня, появившаяся недавно. Нравилась мелодия, нравились слова, которых она не понимала, хотя певица пела, кажется, на русском. Какасиво ске стётся сет, пела она, какасиво отосех терпере пет, сепасиво сусава, пела она. И чудились в этой песне двое, которым вместе и хорошо, и грустно, и берег моря виделся, и бесконечный танец на берегу… Все то, чего хотелось Наталье и чего у нее давно не было. И неизвестно, будет ли еще.

Но другим еще хуже. Вот перед ней — живая картинка этого хуже.

— Денег дать? — спросила Наталья.

— Возьму.

Наталья порылась в бумажнике. Вечная проблема с наличностью в наше время, все через банковские карты и телефон. Поэтому в бумажнике только несколько металлических рублей в кармашке, но это совсем уж мало, перед собой стыдно, и пятитысячная бумажка, а это слишком много даже по ее меркам обеспеченной женщины.

— На телефон брошу, телефон есть у тебя?

— Нет.

— Ну, сам виноват, ходи голодный.

И Наталья тронулась, сделав музыку громче. Но вдруг подумала: если она все-таки еще хочет чего-то необычного — моря, танца на берегу, загорелого красавца, то это надо заслужить, это надо приманить, надо сделать что-то необычное. И она затормозила, сдала назад, выхватила пятитысячную.

— На, возьми, — крикнула она слишком громко и слишком внятно, так кричат собакам, считая, что они быстрей поймут.

Эрих подошел и взял бумажку.

— Спасибо.

— Спрячь, а то отнимут.

Эрих спрятал.

Он зашел в супермаркет и, сторонясь людей, чтобы не обругали за вид и запах, взял там шампунь, мыло, мочалку, бритвенный станок, пену для бритья, лосьон, дезодорант. И немного нормальной еды, чтобы подкрепиться. Носки там висели сбоку в упаковках, он взял и носки. Носки — самая уязвимая вещь бездомного человека. И самая пахучая. Впрочем, у одомашненных людей так же.

Потом он пошел в подвал, где сейчас никого не было. Там в трубе был кран с вентилем. Эрих открыл его. Хлынула ржавая струя. Эрих подождал, вода стала светлее. В углу подвала были разные емкости, в том числе пластиковый таз. Эрих налил в него воды. Поставил на трубу осколок зеркала, побрился. Разделся догола, тщательно вымылся, трижды сменив воду в тазе. Взялся разбирать груду одежды, которую бомжи натащили в разное время с помоек. Джинсы, брюки, рубашки, пиджаки, много чего — люди сейчас тоннами выкидывают старое и ненужное. А часто и новое, что не подошло. Возвращать в магазин — тратить время, а время — деньги, выиграешь тысячу, проиграешь три. Эрих подобрал себе кое-что почти по размеру и не очень пахучее. В стороне сушилась дубленка Вани. Неубиваемая вещь, хвастался он ею. В похожей дубленке был герой фильма «Ирония судьбы». Как его звали? Неужели забыл? Эрих не стал напрягать мозги, отвлекаться, есть кое-что поважнее.

Он оделся и вышел.

Было морозно. Это хорошо — морозом выстудит подвальный дух.

Светлана была на своем месте. Эрих и не сомневался, что она там будет. Пошел прямо к ней. И сразу спросил:

— Где мой сын?

— Иди отсюда, — сказала Светлана.

— Где мой сын? — повторил Эрих.

— Володя, — позвала Светлана кого-то через голову Эриха.

Эриха схватили сзади.

Он повернулся и увидел человека в форме охранника. Эрих вспомнил, что видел его на втором этаже. Светлана позвала его по имени, значит, знакомы. Может, близко знакомы. Все может быть.

— Пройдемте, — сказал охранник.

Эрих рванулся, охранник умело заломил ему руку и повел головой вперед и вниз.

Эрих видел деревянные ножки столов и стульев, тот же пол, каким он был тут всегда. Все тут было, как всегда, и у других все, как всегда, только у него все плохо, у него все кончилось, почему, за что?

Эрих упал на пол, охранник от неожиданности выпустил его руку. Эрих лежал неподвижно. Охранник заглянул ему под голову.

— Плачет, — сказал он.

— Полицию вызвать, — посоветовал кто-то в зале.

— Скорее психушку.

— И то и другое, — произнес голос, уверенный, что нужно делать в каждой конкретной ситуации.

Всем понравилось.

Нам нравится, когда есть кто-то, точно знающий, что нужно делать.

 

17.

В учебном кабинете частно-государственной психиатрической клиники «Свет» профессора Борисенко собрались сам Илья Степанович Борисенко, пятидесятилетний мужчина с жизнелюбивым и ироничным взглядом, и интерны Веня Сотских, невысокий, рано полысевший, с висячими усами, которые его окончательно портили, но он словно этого и хотел, и взгляд у Вени был еще ироничнее, чем у Борисенко, однако без жизнелюбия, Алге Рауде, очень красивая и очень серьезная девушка, Полина Лешкова, тоже симпатичная девушка, часто изображающая простушку для собственной забавы, Федя Демичев, влюбленный в Алге и ударяющий за Полиной, человек постоянного самоанализа, утомляющего и Федю, и других, и Аман Джапаров, самый старательный из всех, но очень мнительный.

Санитар ввел мужчину лет сорока-пятидесяти, который спокойно сел на стул и приветливо оглядел сидящих перед ним интернов. Почему-то кивнул Феде. Федя оглянулся.

— Узнал своего, — прошептал Веня.

— Сам дурак, — ответил Федя.

Была такая фишка у этой группы интернов — отвечать друг другу тупыми, затертыми фразами. Играли в это. В дебилов.

— Я вас представлю? — спросил Илья Степанович.

Мужчина склонил голову, разрешая.

— Эрих Евгеньевич Марков, сорок два года, предварительный и самый общий диагноз — шизофрения, то есть понятие, как вы прекрасно знаете, широкое до бесконечности. При этом случай редкий, хотя в моей практике встречалось нечто подобное. Но не до такой степени. Я пока назвал это синдромом согласия. А именно: Эрих со всем соглашается.

— Вот все бы так, — сказал Веня, глядя на Алге.

У него не было шансов на отношения с Алге, поэтому он мог позволить себе так говорить.

Алге и ресничкой не повела в его сторону, спросила:

— В чем это выражается, Илья Степанович?

У нее был легкий акцент, звучащий для русского слуха приятно, особенно когда называют по имени-отчеству, мило искажая их. Алге знала это и не упускала случая бескорыстно угодить профессору, который нравился ей и умом, и внешностью, она хотела бы такого мужа, но потом, лет через десять. И чуть помоложе.

— Естественно, я скажу, Алге, — усмехнулся профессор, видя насквозь уловки студентки и показывая, что он на них не ведется, что пока она в его власти, а не наоборот. — Все скажу, ничего не утаю. Но сначала вопрос вам. Приготовьтесь. Приготовились?

— Да.

— Вопрос. Кто вы?

— А что имеется в виду?

— Вот! Даже вы, нормальный человек, не можете ответить без уточнения. На нас много чего наворочено: имя, статус, профессия, национальность, гражданство, вероисповедание. Кстати, что общего в перечисленных характеристиках?

Это был вызов всем, и каждому хотелось догадаться первым. Веня рискнул.

— Они социальные.

— Они абстрактные, — уточнил Федя. — За ними ничего нет. Имя, национальность, гражданство и остальное — все это в наших головах. В паспортах написано «гражданин РФ», а никакой РФ в реальности нет.

— Как это? — не понял Аман.

— А вот так, — подтвердил профессор, — Федя прав, эти понятия существуют только на бумаге и в нашем воображении.

— Я тоже это имел в виду, — буркнул Веня. — Не успел развить мысль.

— Ну, прости, — Федя приложил руку к сердцу и склонил голову в его сторону.

Сволочь, дружески-беззлобно подумал Веня.

Красуется, саркастично подумала Полина, с сожалением понимая, что Федя ей нравится, а хотелось бы, чтобы нравился кто-то другой, покрасивее, повзрослее и, что уж говорить, пообеспеченнее.

Гонки мелкого самолюбия, снисходительно подумала Алге, и ей показалось, что эта мысль прозвучала в ее голове с привычным акцентом — она ведь его сама замечает, она давно уже умеет говорить практически без акцента, но не хочет лишиться дополнительного шарма.

Выпендриваются, а объяснить не могут, обиженно подумал Аман.

— Все просто, Аман, — сказал ему Илья Степанович. — Федя прав, эти понятия существуют только на бумаге и в нашем воображении. Представьте, вы нашли в лесу тело мертвого голого человека без документов. Сможете определить его имя, гражданство, статус, национальность?

— Национальность могу, — не согласился Аман.

— Да неужели? Вот лежит в лесу Алге. Голая и мертвая.

— И Полина. Тоже мертвая и голая, — добавил Федя.

— Согласен, так лучше, — профессор проявил мужскую гендерную солидарность. — Они лежат абсолютно голые. Ты, Аман, определишь, кто латышка, а кто русская?

— Я наполовину украинка, — сказала Полина.

— Точно не определю, — сказал Аман. — Но приблизительно могу. В смысле: азиат, европеец, африканец.

— Это раса, — возразил Борисенко. — Там есть некоторые внешние признаки. А гражданство, национальность, вероисповедание, Аман, — это то, что придумано человеком. Социальные характеристики. Никакими анализами нельзя выявить, русский вы или, к примеру, таджик, христианин вы или иудей. А вот ваш пол выявляется — легко. Возраст — с большой долей точности. И совсем просто — рост, вес, цвет глаз и тому подобное. Это понятно?

— Даже я поняла, — призналась Полина.

— Полина, вы прекрасны, — похвалил Илья Степанович. — Но суть даже не в этом. Главное, что при конкретизации вопроса, неважно, касается он абстрактных характеристик или реальных, любой легко и точно ответит. Уточняю, Алге: кто вы, чем занимаетесь?

— Я прохожу интернатуру в клинике знаменитого психиатра Борисенко, — сказала Алге так, как она умеет — без намека на улыбку, на шутку. Поди пойми, всерьез она говорит или тонко издевается. Некоторых это раздражает, а мужчин возраста Ильи Степановича заводит. Да и молодых тоже.

— Алге, вы тоже прекрасны, — оценил Илья Степанович. — У вас с Полиной один-один.

— Мы разве соревнуемся? — удивилась Полина.

— Человек соревнуется всегда, везде и во всем! — продиктовал профессор. — Такова его природа. Два плода-близнеца в утробе матери пихают друг друга и стараются придавить. Но это тема другого занятия, а сейчас… Кто вы, Эрих Евгеньевич?

— Человек, — отозвался Эрих.

— А точнее? Кем работаете? Кто вы по профессии?

Эрих пожал плечами. Похоже, его самого совершенно не интересовало, кем он работает и кто по профессии.

— Забыл? — спросил Аман.

— Нет, это не амнезия, — сказал профессор. — Он ответит на вопрос, если в нем будет подсказка. А еще лучше — прямое предложение некоей роли. Любой роли.

Федя сразу сообразил и поднял руку:

— Можно?

— Пробуйте, — кивнул Борисенко.

— Вот вы главврач нашей психиатрической клиники, — сказал Федя Эриху. — Что мне посоветуете?

Эрих задумчиво посмотрел на Федю.

— Полагаю, — сказал он, — начать следует с всестороннего обследования. Учесть особенности развития, воспитания, посмотреть, что там с наследственностью, но уже сразу ясно, что галоперидол надо скорректировать трифтазином, вечером хлорпромазин, по необходимости и днем. С осторожностью метилфенидат. Вряд ли поможет, но поспособствует. Что-то хотите спросить? — обратился он к Алге, у которой действительно были вопросительные глаза.

— Да… Можно у профессора?

— Пожалуйста.

— Илья Степанович, похоже, он воспроизводит чьи-то слова. У него такая память?

— Да, такая. В нем с какого-то момента всплыло все, что он видел, читал, слышал. А это уйма информации.

— Дальше можно спрашивать? — поинтересовался Веня с многозначительной улыбочкой.

— Провокацию приготовил? — был уверен профессор.

— Конечно, вы же разрешили.

И с видом заправского и матерого журналиста Веня задал вопрос:

— Ответьте, как руководитель страны: есть ли у вас программа действий? Какова идеология? Лично я не вижу ни того ни другого. И вопрос практиче­ский: отдадите ли вы Крым?

Аман аж дернулся. Он не любил политики. Он считал ее опасной. Даже в учебной форме.

Эрих ничуть не смутился.

— Кто я такой, чтобы отдавать то, что мне не принадлежит? — сказал он с мягкой, любезной иронией, отчего все интерны невольно заулыбались. — Крым принадлежит крымчанам. А крымчане считают себя россиянами. Я полагаю, этим вопрос исчерпан. Теперь о программе и идеологии. Программа та же, что и была, — терпеливо объяснял Эрих. — Повышение качества жизни россиян. Это наша общая цель, общая задача. Никто не рискнет отрицать, что за проделанное время были достигнуты очевидные и осязаемые успехи. Это касается как духовного благосостояния, так и материальных ценностей, на которых зиждется многовековая история нашей страны. Многократные попытки фальсификации исторических объективностей потерпели крах, это абсолютно понятно. Если кто-то до сих пор не понял, обращайтесь, разъясним. Что же касается идеологии, то государственная идеология запрещена Конституцией, но это не значит, во-первых, что я, к примеру, не имею права на какие-то личные соображения относительно идеологии, а во-вторых, это ни в коей мере не предполагает безыдейности.

— Ты записывай, записывай, — шепнула Полина Алге.

Алге спокойно ответила:

— Я запоминаю.

Веня весело слушал Эриха и был готов еще о чем-то спросить главу государства, но профессор не позволил превратить занятие в балаган.

— Все, Сотских, достаточно. Аман, попробуйте вы.

Аман придумал вопрос простой и нейтральный:

— Где вы живете?

Эрих улыбался и молчал.

— Вопрос должен быть наводящим, — напомнил профессор.

— Хорошо. Вы живете в Москве?

— Конечно. Москва — столица нашей родины. Порт семи морей. Москва слезам не верит. Москва бьет с носка. Доброй ночи, москвичи, доброй ночи. А я иду, шагаю по Москве. Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера. Как не любить родной Москвы. При Собянине Москва похорошела. Москва не резиновая.

— Простите, Эрих, — вмешался профессор. — Имелось в виду, как вы лично живете в Москве? Хорошо живете?

— Я хорошо живу в Москве. Я поднимаюсь в свой пентхаус и оттуда обозреваю красоту столичных просторов. У меня двухуровневая квартира, триста квадратных метров. Четыре спальни, каждая с туалетом и ванной, небольшой бассейн, сауна, поле для гольфа, конюшня.

— В квартире? — уточнила Полина.

— Это большая квартира, — объяснил Эрих.

— А как вы туда поднимаете лошадей? — удивился Аман.

— На специальном лифте.

— Мне кажется, мы над ним издеваемся, — негромко заметил Федя.

— Ты добрый мальчик, — похвалила его Полина.

— Препарирование психики — не самое чистоплотное занятие, — веско сказал профессор. — Но хорошо, Федор, спросите что-нибудь неиздевательское.

Федор был не готов, пришлось придумывать на ходу. Хотелось что-нибудь оригинальное. И придумалось:

— Скажите, царь Леонид, понимали ли вы, что не сумеете защитить проход через Фермопилы?

Эрих улыбнулся, посмотрел на профессора.

— Это какая-то игра? Викторина?

— Шутка, — сказал Илья Степанович. И пояснил Феде: — Эрих может представить себя только тем, кем может быть в реальности при определенных условиях. Главой государства — может. Очень условно и теоретически, но — может. Жить в пентхаусе и иметь там конюшню — может. Царем Леонидом быть — не может.

— Он слишком давно умер, — сказал Эрих. — И он был спартанец.

— Понял, — сказал Федя. — Тогда так. Почему вы решили возглавить про­тестное движение и как вам удалось поднять восстание?

— Началось! — вздохнула Полина.

— Пусть, пусть, — успокоил Илья Степанович. — Это даже интересно.

И Эрих начал.

— Я почувствовал в себе силы и создал организацию. Лучше сказать — бригаду. Мир требует ремонта. А с чего начинается любой ремонт? С разрушения! Мы свергли правительство и устроили публичный суд. Беда России в том, что ни один из правителей, мучивших страну и народ действиями или бездействием, не был предан суду. Мы судили их и приговорили к худшему для них наказанию — забвению. Ремонт продолжился. Восставшие разбивали витрины офисов, банков, окна в дорогих домах. Пожары прошли по всему богатому Подмосковью. Рублевка выгорела дотла, жители чартерными рейсами улетели в Лондон. К сожалению, я не всегда координировал процесс. Люди, обезумевшие от безденежья, безработицы, бесправия, отсутствия социального и медицинского обеспечения, громили супермаркеты, аптеки, бутики, переворачивали и поджигали автомобили. Я отдал приказ: мародеров расстреливать на месте. Верные люди создали отряды организованных и санкционированных погромов. По спискам, без самодеятельности. Прошла акция срывания всех и всяческих масок. Люди не должны маскироваться и оставлять только глаза. Глаза лгут. Глаза — тверкало души. Так сказала наша идеолог Жюли. После этого мы перешли к поголовному чипированию. Если человек честный, ему нечего скрывать, он сам должен согласиться чипироваться. Если нечестный, его тем более надо чипировать. Войну можно победить только войной. Анархию — только анархией. Элементарная гомеопатия!

Алге хоть и понимала, что все это выдумки, но ей стало жутковато, она вдруг подумала, что, хоть этого и не было, но вполне возможно. Она подняла руку.

— Пожалуйста, — сказал профессор.

— Но вы ведь, как глава государства, приняли меры? — спросила Алге.

— Незамедлительно. Тут же был разработан план борьбы с последователями Эриха Маркова, то есть с марковцами. И, конечно, с марковизмом. А также со стоящими за всем этим людьми. Сами понимаете, без иностранного вмешательства тут не обошлось. Фактически поголовно марковцы оказались иностранными агентами, как и сам Марков. Судите сами, он работал охранником. Как это звучит по-английски, то есть по-американски? Секьюрити! Вот вам и доказательство, причем не единственное. Он даже место работы выбрал на свой вкус. «Депо-Молл», откровенно американское название. Я уж не говорю о том, что там был и есть «Макдоналдс». Поближе к родной кормушке! Он хитрил, конспиративно ходил в «Му-му», но не надо считать нас за дураков! В лице марковцев мы боролись с внешними врагами страны. Иногда приходилось действовать круто, но этого требовали интересы государства, общества, страны, всех наших людей в целом и каждого гражданина в отдельности. Мы…

— Вы можете убить человека? — перебил Веня. Ему захотелось острого.

— Ставьте вопрос конкретно, — вмешался Илья Степанович. — Как о случившемся событии.

— Как вы убили своего первого человека? — исправился Веня.

— Что значит своего? — фыркнула Полина.

— Нет, он прав, он прав, — защитил Эрих Веню. — Каждый, кого ты убиваешь, становится своим. То есть моим. Первого своего человека я убил на остановке. Он меня оскорбил, я не мог этого простить. Я подкрался с камнем и ударил его в висок. Он упал и умер. Было много крови. Но пошел дождь и все смыло. А камень я выкинул в пруд.

— Но вы решили его простить, оставили его в живых? — спросила Алге.

— Да, конечно. Никто не может распоряжаться чужой жизнью.

— А куда вы дели труп? — спросил Федя.

— Тоже в пруд. Привязал тяжелый камень и утопил.

— Вы теперь с ним друзья? — спросил Аман.

— Да, ходим друг к другу в гости.

Интерны расшалились, но профессор их не останавливал. С древности люди знают, что лучший способ обучения — игра. Пусть играют.

— Вы гордитесь тем, что вы литовец? — спросила Алге, надеясь услышать родную речь. Эрих незамедлительно спел — звучно и торжественно:

 

Lietuva, Tėvyne mūsų

Tu didvyrių žeme1

 

На глазах Алге выступили слезы, ей хотелось встать и выпрямиться, но Эрих умолк — дальше он не знал. Все, даже Полина, с уважением посмотрели на Алге. Искренний патриотизм впечатляет.

Вопросы продолжились.

— Трудно быть богом? — поинтересовался Федя.

— Спросите себя, — ответил Эрих.

— А вот это оригинально! — всерьез удивилась Полина, которая когда-то писала курсовую работу на тему «Религиозность как форма добровольного сумасшествия». Правда, педагоги уговорили изменить заголовок. Получилось: «Добровольное сумасшествие в разных формах на примере лже-религиозно­сти». — Мы что, все — боги?

Аман мысленно закрыл уши. Он это умел. Представлял, что в голове жужжит большая муха. И успешно — жужжание перекрывало все звуки.

— Правильнее сказать: все, что есть — Бог, — начал вещать Эрих. — Сказано: Бог создал человека по своему образу и подобию. Изречение верное, но примитивно понятое. Поэтому у Бога на картинах антропоморфный вид. Раз человек подобен Богу, то и Бог подобен человеку. На самом деле Бог не нечто человекоподобное с руками и ногами, он в каждой молекуле, в каждом атоме, адроне, электроне, кварке, и когда мы жалуемся, что в действиях Бога нет логики, мы имеем в виду не логику Бога, а человеческую. Действительно, сотни тысяч невинных гибнут от цунами — несправедливо и нелогично. Умирают малые дети — ужасно несправедливо. Подлец в аварии выживает, а хороший человек погибает — где логика? Но если бы мы могли сложить всю сумму того, что приводит к каждому конкретному событию, то есть сумму действий этих самых кварков, электронов, атомов и молекул, учтем при этом, что слово «действие» условно, иногда все зависит лишь от положения частицы, повторяю, если бы мы смогли сложить эту сумму, то увидели бы и логику, которая, я уверен, абсолютна. Но для нас — непостижима. Непреложно одно: все, что нас волнует, исчезнет вместе с нами, и от того, что я сейчас сказал, тоже не останется ни малейшего следа. Нам дан лишь этот миг, когда я чувствую себя мыслящим и говорящим, а вы — мыслящими и слушающими. Неверующие упрекают Бога, что он допустил эпидемию, этот самый ковид, они не понимают, что и ковид — Бог, часть великого равнодушия, вирусы такие же дети Бога, его частицы, как и все остальное, и они тоже хотят жить. Когда верующие уверяют, что эпидемия есть проявление неведомого нам замысла, но при этом наказание за грехи, коллективная ответственность за эгоизм и тому подобное, они ошибочно признают существование некоего конкретного существа, несущего персональную ответственность уже за то, что оно существует!

— Я понял! — воскликнул Веня. — Вы — вирус?

— Да, — сказал Эрих. — Я вирус, я новый Левиафан, но страшнее, потому что невидим. Я — везде. От меня нет спасения.

— Как вы выбираете жертву? — спросила Полина.

— А никак, с веселой легкостью ответил Эрих. — Мне абсолютно пофиг. На кого упало, то пропало. Могу тебя выбрать. Заболеешь и умрешь. В страшных муках.

— Не надо! — испугалась Полина. Хотела испугаться шутливо, но не получилось, ее выкрик «Не надо!» прозвучал жалобно.

Федя повернулся к ней, чтобы съязвить, но увидел глаза Полины и передумал. А ведь я в нее влюбился, подумал он. Этого еще не хватало. Мне Алге нравится. Бывает так, что нравится одна, а влюбляешься в другую? Надо осмыслить.

Аман перестал сдерживаться, прогнал из ума жужжащую муху и спросил о том, что его больше всего волновало:

— Так вы верующий или нет?

— Конкретнее! — потребовал Илья Степанович.

— Нет Бога, кроме Аллаха, а Магомет пророк его? — конкретно спросил Аман.

— Конечно, — ответил Эрих.

— При этом вы веруете в Отца, Сына и Святаго Духа? — с удовольствием подхватил Веня.

— Конечно.

— И хотите достичь нирваны? — не отставал и Федя.

— Хватит вам! — Полине стало жаль Эриха и себя. И она спросила от души, с сочувствием:

— Наверно, скучно быть одному, Эрих?

— Очень, — печально ответил ей Эрих. — Вы и сами знаете.

— Но у вас же семья, — сказала Алге, тоже пожалевшая Эриха.

— Да, — улыбнулся ей Эрих. — У нас немного тесновато, но уютно. Я работаю, жена Светлана работает, купим в ипотеку квартиру. Три комнаты как минимум. Нам с женой, Никите, нашему старшему, и маленькому. Пока он с нами спит, он грудной, но дети быстро растут, ему понадобится отдельная комната. Его Юра зовут.

Эрих посмотрел на запястье правой руки, где у него виднелась белесоватая полоса и волоски росли гуще, как всегда бывает у тех, кто постоянно носит часы (он носил их именно там, на правой руке), а потом обратился к профессору и сказал разумным, совершенно нормальным голосом, отчего всем интернам и самому Борисенко стало неловко:

— Если мы закончили, я пойду, Илья Степанович? Мне домой надо. К сыну.

 

1 «Литва, наша родина, ты земля героев», — гимн Литовской Республики.



 


Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru