Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021
№ 6, 2021

№ 5, 2021

№ 4, 2021
№ 3, 2021

№ 2, 2021

№ 1, 2021
№ 12, 2020

№ 11, 2020

№ 10, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


КНИГА КАК ПОВОД




Об авторе | Антон Александрович Азаренков, НИУ ВШЭ Санкт-Петербург. Поэт, автор двух книг стихов, лауреат премии "Лицей". Предыдущая публикация в "Знамени" — "Левая створка триптиха" (2020, № 11)




Антон Азаренков

Выразить реку с ее водой


Ольга Седакова. Четыре поэта: Райнер Мария Рильке, Поль Клодель, Томас Стернз Элиот, Пауль Целан. — СПб.: Jaromír Hladík press, 2020.


Составленную Ольгой Седаковой книгу переводов «Четыре поэта» можно было бы назвать иначе: поэтов под обложкой собрано, несомненно, пять. Отпечаток творческой личности переводчика в книге распознается почти мгновенно — и в самом подборе текстов, и в их последовательности, и в тематическом круге этой поэзии. «Четыре поэта» — это больше, чем просто переводческая антология — это концептуальное высказывание Седаковой о сущности поэтического перевода, о переводимом материале и в некотором роде — о самой себе. Более того, эта книга, первый тираж которой разошелся моментально, позволяет говорить о ней и как о значимом явлении в нашей — образца 2020–2021 годов — литературной действительности.

Ольга Седакова — не только практик, но и теоретик перевода. В центре ее размышлений находится идея превращения переводческого языка, замкнутого на своей задаче, в направленную речь, когда переводимый текст начинает жить в новой культурной среде, а не просто выступает в роли некоего памятника, интересного только своим наличием. И действительно, все переводы Седаковой отличает какая-то особенная подвижность, как будто эти стихи написаны при нас и для нас. В этих текстах совсем нет той грубости, «деревянности» (лексической, синтаксической и особенно фонической), свойственной многим так называемым профессиональным переводам, когда за дело берется человек, может быть, и осведомленный в тонкостях чужого языка, но полуглухой к звучанию собственной речи.

В случае Седаковой русский текст пишется как бы поверх оригинала, но с неизменным вниманием к нему. Видимо, это внимание (и дистанцию) имел в виду составитель аннотации к книге, называя вошедшие в нее переводы «наукой смирения». Чего мы не найдем в переводах Седаковой, так это заигрывания с оригиналом — формального и, что важнее, семантического, когда путем незаметных подстановок, смещений, каждый раз как будто некритичных, в старую форму вливается чуждый ей пафос.

Понимание Седаковой-переводчиком этики и прагматики оригинала, то есть того, почему и зачем эти стихи вообще появились, — вот что в первую очередь делает ее переводы выдающимися, и только потом — языковое чутье филолога и поэта. Установка на энергию слова — не столько на то, что оно значит, на его имя, а на то, как оно работает и к чему в нас обращается — созвучна самой сути высокого модернизма. В этом смысле переводческий метод и материал в книге, объединившей четырех важнейших модернистских поэтов, совпадают, что позволяет русскому читателю очень близко подойти к этим стихам.

Поль Клодель в одном из своих стихотворений разворачивает аллегорию реки как Премудрости, руководящей силы, ведущей человека к морю, к счастью. Но прочтем первую строфу этого стихотворения как поэтический (и — переводче­ский тоже) манифест, подходящий, на мой взгляд, и для самой Седаковой:


              Выразить реку с ее водой — это нечто: это не что иное, как огромное

              непобедимое влеченье

              И не что иное — на карте или в мысли — как все без пропусков: поглощенье

              Явного и вероятного по ходу теченья.


                                                                                                                                                 «Река»


Перевод — это пограничный опыт слова, подсвечивающий — если он выполнен сильным, темпераментным поэтом — кое-какие важные стороны в собственном творчестве этого поэта. Здесь можно говорить о стиле, по которому тут же узнается рука Седаковой — в том числе и в ее переводах, — но не это главное; важно то, что переводится, по какому принципу отбираются тексты. Седакова говорит, что берется за перевод только тех стихов, чья форма возможна на русском языке, но в первую очередь они должны быть ей, как поэту, созвучны. Сложно кратко сформулировать, хотя это как-то интуитивно понятно, что именно объединяет все переводимое Седаковой и в чем состоит избирательность ее вкуса. Но в случае с «Четырьмя поэтами» это сделать проще: в основу всех этих стихов положены три основные темы, точнее, только одна тема в трех ее приближениях — это Бог, его возможность в век Богоотсутствия.

Во-первых, это Бог церковный, догматический — вéдомый. Говорить о Нем так, как говорят Рильке, Элиот и особенно Клодель, прямо и чрезвычайно, в духе самих Евангелий, и в то же время по-средневековому тонко и различительно — чтобы так говорить о Боге в XX веке, а тем более сейчас, требуются большая смелость и особый словарь, который и предоставляют (вернее, заново открывают) нашей поэзии переводы Седаковой:


              Наш мир в Его веленье

              И среди этих скал

              Сестра и мать

              И дух реки, дух моря, дух многих вод,

              Разреши мне не быть отделенным


              И пусть мой вопль к Тебе дойдет.


                                     Т.С. Элиот. «Пепельная среда»


Этот библейский образ — шум многих вод, — который в оригинале более подразумевается, чем прямо называется, встречается и в поэзии самой Седаковой, которая точно так же возвращает вроде бы архаичному языку Писания присущую ему новизну и сенсационность:


              Быстрей, чем падает молния,

              поразительней,

              чем все, что вы видели и слышали и можете вообразить,

              прекрасней шума морского,

              голоса многих вод,

              сильней, чем смерть,

              крепче, чем ад.


                                                                                     «Все, и сразу»


Однако, на мой взгляд, более близок Седаковой как поэту другой аспект этой темы — Бог таинственный, неведомый — Бог окрика в тумане (как в «Невменяе­мом» Клоделя), бескрайнего моря (как в «Марине» Элиота), «Ничего — Никому — роза» (как в «Псалме» Целана): Бог не знания, а узнавания. Лучше всего говорить об этом поэзии получается на своем языке, языке образов:


              Что же это лицо, то смутное, то яснее,

              Пульс в запястье, то слабый, то сильнее, —

              Дар это или ссуда? Дальше чем звезды и ближе чем око

              Шепот и смешок между листьями и быстрой стопой

              Под сном где вся вода встречается с водой


                                                                     Т.С. Элиот. «Марина»


В стихах Седаковой тоже заметно стремление обрисовать это ускользающее лицо:


              …кто-то бывает и не бывает,

                                            есть и не есть.

              Величиной с око ласточки,

                                            с крошку сухого хлеба,

              с лестницу на крыльях бабочки,

                                            с лестницу, кинутую с неба…


                                                                          «Там, на горе…»


или:


              Кто говорит,

              щурится, лепечет, мигает

              за этой невыносимой сиренью,

              полоумной от красоты,

              а ночью включит

              соловьиное светопреставленье?


                                               «Луг, юго-западный ветер»


Думаю, что это напряжение тайны, данное в образе, и сама рефлексия над тем, что может, а что не может этим сказать поэзия, — вот один из стержней творчества Седаковой, а также избираемых ею для перевода стихов.

Но у этой божественной темы есть и третье, очень специальное, измерение; его можно определить строками из Клоделя:


              Так, когда кончит богослов и все аргументы сведет,

              Когда больше не хочет она говорить — слушайте:

              Церковь поет!


                                                                       «Святая Цецилия»


Этот мотив неразмышляющего «пения» очень близко подходит к одному из самых устойчивых самоопределений поэзии как «музыки», приходящей извне. Недаром рильковский и клоделевский блоки завершаются стихотворениями, посвященными этой до- (или пост-) словесной «музыке»:


              Музыка: статуя дышит. Быть может:

              образ покоится.

              Ты язык, когда языки

              кончаются.


                                                Р.М. Рильке. «К музыке»


              Достаточно было замолчать, и чтобы кто-то на море пел

              И его сопровождали вразброс флейта и дульцимер.


                                                                       Поль Клодель. «Музыка»


Подборка Элиота заканчивается новым переводом стихотворения «Триумфальный марш», также косвенно указывающим на эту «музыку» — в ее торжественной, победительной ипостаси. А вот стихи последнего из четырех поэтов, Пауля Целана, уже открываются музыкой — знаменитой «Фугой смерти», что только подчеркивает сказанные в предисловии слова о языке Целана как языке пороговом, языке «после Освенцима» — в интерпретации Седаковой, располагаю­щей тексты так, а не иначе, Целан буквально начинает с того места, где другие кончают. Правда, завершается целановский раздел, а вместе с ним и вся книга странной, но все-таки музыкой — глоссолалиями обезумевшего Гельдерлина:


              заговори он об этом

              времени, у него

              вышло бы

              только бубнить и бубнить,

              ну-ну, ну-ну,

              нудада.


              («Паллакш. Паллакш.»)


              («Тюбинген, Генварь»), —


это уже распад старой гармонии, которая бессильна перед «этим временем», додекафонный взрыв — но все еще не молчание.

Тема неземного основания поэтического искусства, его эссенциальной «музыки», Седакову-переводчика интересует не меньше, чем Седакову-поэта:


              О тебе я просила на холме Сиона,

              не вспоминая

              ни ближних, ни дальних,

              никого, ничего —

              ради незвучащего звука,

              ради незвенящего звона,

              ради всевластья,

              ради всестрастья твоего.


                                             «Музыка»


Эти стихи из седаковской элегии «Музыка» очень созвучны Элиоту и Рильке, а через них — или, может, минуя их — общему первоисточнику — христианской мистике, практически дословно повторяя, например, некоторые места из проповедей Бернарда Клервоского: «При соединении души с Богом Слово является незвучащим, но проникающим, не многоречивым, но действенным, не звенящим для ушей, но ласкающим чувства»1 . Вполне вероятно, что собранных в книге поэтов, а также их переводчика объединяет особая восприимчивость к этому «незвучащему звуку» настоящей поэзии.

И, завершая тему перекличек переводов и творчества Седаковой, приведу одно частное наблюдение. Несмотря на то что большинство переводов, вошедших в «Четырех поэтов», уже публиковались, некоторые тексты были для этого издания заново пересмотрены и изменены — как мне кажется, в сторону большей ясности. В основном это касается Элиота, но не только — например, целановский неологизм «Zwienacht» из стихотворения «Надгробье Франсуа» в предыдущей редакции бывший «предночьем», теперь стал привычным «закатом». Это несет куда больший смысл, чем простое уточнение — это действительно наука переводческого смирения. Но не только переводческого — практически все, что делает Седакова последние полтора десятилетия, стремится к подобному просвечиванию, с сохранением, если не усложнением, внутренней глубины: стихи освобождаются от метафор и требований регулярной формы, граждан­ская позиция, что хорошо видно по публицистике, напротив, становится все более жесткой, даже обложки книг выбираются самые минималистичные. Некий отблеск этого большого процесса, назовем это процессом прояснения, заметен и в «Четырех поэтах».

И, наконец, пара слов о том, как вписывается эта книга в нынешний отечественный литературный контекст. Когда переводят классиков или снова печатают своих, давно позабытых, обычно говорят, что эти тексты должны что-то «открыть» современности — какие-то нехоженные пути смысла, или формальную новизну, или просто заполнить лакуны в литературном образовании. На мой взгляд, нашей сложной и избыточной современности ничего «открывать» уже не нужно — скорее уж нужно «закрывать». В присутствии этих переводов, дошедших теперь до массового читателя в компактной красивой книжке, как-то неудобно юродствовать, развлекаться самотерапией, перелагать в столбик популярную социологию или заниматься вопросами разнообразной идентичности. И Рильке, и Клодель, и Элиот, и даже «раздробленный» и «непонятный» Целан, от которого любят возводить свою генеалогию многие наши слишком уж «актуальные» течения, представляют собой образцы цельности и завершенности, предлагающие необходимое — и гораздо большее — пространство для ума. Это — собирающие поэты, которых нельзя присвоить, «положить в закладки» на случай, потому что приглянулась тема; в такие тексты, как «Пепельная среда», можно только войти, как входят в собор, и оглядеться. Такой точкой входа и служит седаковский перевод — всегда имеющий в виду куда больше, чем какое-то конкретное стихотворение.

Ольга Седакова — тоже собирающий автор, и в смысле объединенных в одной личности гуманитарных дарований, и в значении той обширной культурной среды, которая формируется вокруг ее имени. Попадая в эту орбиту, сложно без некоторого разочарования воспринимать мысль и письмо, которые движутся медленнее. Это касается и переводов, если в них изначально не закладывается нечто, отвечающее внутренней потребности читателя — потребности сообщения, когда поэзия начинает по-настоящему говорить с нами на нашем родном языке, учитывая все его обертоны и внутренние формы. Эта разметка будущей вещи, включающая и измерение диалога, на мой взгляд, самое ценное качество переводов Седаковой, и книга «Четыре поэта», если читать ее с желанием услышать этот зовущий из тумана голос «то ли женщины, то ли ребенка, то ли Ангела» (Клодель), прекрасный тому пример — и долгожданный всем нам подарок.





Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru