Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 10, 2020

№ 9, 2020

№ 8, 2020
№ 7, 2020

№ 6, 2020

№ 5, 2020
№ 4, 2020

№ 3, 2020

№ 2, 2020
№  1, 2020

№ 12, 2019

№ 11, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Катя Капович — автор девяти поэтических книг на русском языке и двух на английском. В 2012 году Катя Капович стала лауреатом «Русской премии» в номинации «Малая проза», а в 2015-м — в номинации «Поэзия». Публиковала в «Знамени» рассказы (№ 12, 2018; № 10, 2019), в № 7 1997 года выходила «Школьная поэма». Живет в Кембридже (США).




Катя Капович

Фотографии со вспышкой


* * *

Стоят с собакою, со штофом

возле метро ВДНХ,

куда-то едут автостопом,

везут одежды вороха.

А возвращаешься в столицу —

они опять возле метро

с какой-нибудь фигнёй в петлице

и с фиксою под серебро.


Играет музыка в бумбоксе,

сосед соседу говорит:

«Я, Саня, пить недавно бросил».

Хромает мимо инвалид.

И возле сердца — профиль Цоя,

который до сих пор поёт.

И вся Россия в этом вое,

и пёс вам лапу подаёт.



* * *

В пустом кирпично-каменном мешке

с утра болтают галки дворовые,

в моём окне, в моём пустом окне —

надтреснутые звуки духовые.

Под тёмным, проржавевшим козырьком

торжественно по всей глухой округе

о чём, о чём, о чём

заводят речь медлительные звуки?

Над сонною невнятицей утра,

над ясной равнодушною природой

зачитывают перечень утрат,

под это всё заносят гроб в ворота.


Тут утренний спокойный тихий снег

записан в Менделееву таблицу,

под ним проходят десять человек

плюс тот, кому так сладко утром спится.

Надтреснуты, темны — какие есть,

тут звуки надрывают перепонку,

бессмертный истрепавшийся оркестр

разлуку репетирует неловко.

Тут неизменна женщина в платке,

и небо цвета серой мешковины,

и хмурые с ремнями на плече

не очень современные мужчины.



* * *

За похоронною процессией

Широков, Кузин и Петров,

лишь музыканты марш урезали,

бегут с рышкановских дворов.

Ах, эти общие дворы,

их граблями чесали дворники,

под выбивалками ковры

летали в огородном воздухе.


Рыдал оркестр на восемь труб,

тайком крестились тётки рядом,

и плыл в гробу красивый труп

последним праздничным парадом.

Потом курили у стены

Широков, Кузин, а Петрову

играл оркестр с той стороны,

где хоронили рядового.



* * *

Возьми зимой угля в сенях,

печь протопи, на спину ляг,

и ты увидишь в небе

сквозь узкое окно в стене

блистают звёзды в глубине

             колючим тмином в хлебе.


В такую ночь мы спим вдвоём,

ложится темнота на дом,

и помогают стены,

чтобы согреться от тепла,

слепить усталые тела

           до чашечки коленной.


В такую ночь, в такую ночь

стоят деревья снежных рощ,

стоят сады на память,

стоят простейших слов ряды,

и видит Бог свои труды,

            и рукопись спасает.



* * *

Помню месяц в глухой кишинёвской больнице,

след от швабры на грязном, холодном полу,

заржавевшие старые иглы на шприце,

пациентов круженье на грустном балу.

Гиппократову клятву дававший невролог,

молодой терапевт потерявшихся душ,

санитарок облапав в кривых коридорах,

там пропишет контрастный мучительный душ.

А проклятые стены и низки, и склизки,

пахнут плесенью, кровью, блевотой, мочой.

Отпирайся, мычи, пей холодные брызги,

выговаривай, в кафель стучи головой.

Память всё возвращает — особенно волю,

заточённую в эти худые места,

там, где койки, как лодки, стоят на приколе

накануне рассвета всегда в два ряда.

И чем хуже, тем больше росло в час рассвета

вместе с полным отчаяньем, впитанным в кровь, —

там моё отвращенье к империи этой,

там моя к горемычной отчизне любовь.



* * *

Трамвайчики железные,

зелёные глаза,

по рельсам, как по лезвию,

           да покатилися.


Пусть вечерами синими

вагон меня везёт,

и никаким силами

            несчастье не возьмёт.


Лишь только счастье глупое

без края, без конца,

лишь только жизнь бездумная

           без матери-отца.


Железные трамвайчики,

возьмите меня вновь,

где на речном вокзальчике

           стоит моя любовь.


В пальто под красным знаменем

стоит он много лет,

объят духовным пламенем,

         мой ненаглядный свет.



* * *

От парадной судьбы ни копейки не взяв,

не допивши стакана вина,

мы ушли от порога в колючую явь,

не лепили из мухи слона.

Обломилось и мне поработать за грош,

за простую еду и питьё,

где осины бросает в холодную дрожь

ноября духовое ружьё.

Постели мне в каком-нибудь доме постель

и до утренней синей звезды,

до железнодорожных гудков через степь,

не буди ты меня, не буди.



* * *

Не шум дождя разбудит человека,

радиоточка, проповедь генсека,

вставание на службу в семь утра,

замызганной конфорки полыханье,

суровой клети лифта дребезжанье,

однообразный выход со двора.

Шуршание и старые афиши,

и вспышки зажигалок в синей жиже

в толпе по направлению к метро,

на Кольцевой кровь приливает к сердцу,

на лучевой — толпа темнее леса,

стоит атлет, в руке его ядро.

Тут волосы подземный ветер треплет,

тут чешую нарощенную крепят,

пора бы уже вырасти хвосту.

Суровою походкой динозавра

в период ледниковый, в наше завтра

мы входим — в ночь, в эпоху, в темноту.



* * *

Бумажные книги всей стаей своей

на юг улетают с бумажных полей.

Страница с тетрадною клеткой

вновь стала берёзовой веткой.

Мы долго с тобой притворялись людьми,

то были за мир, то за труд, чёрт возьми,

свою зазубрили легенду.

Чего мы добились конкретно?

Вот солнечный зайчик на зимнем стекле,

а вот тихий мальчик сидит на игле

и кличет какого-то бога,

чтоб он пожалел хоть немного.



* * *

Предместье. Коррозией осень накрыла строительный груз,

всю технику поезд увозит в какую-то ржавую глушь.

Строительный кран зависает один среди грязных канав

и долго по стройке гуляет задумчивый, словно жираф…

…Как раньше на этом участке кипела рабочая жизнь,

склонялись над свёрлами каски, цветные салюты рвались.

И только немая скотина глядела с печалью в очах

на новую эту домину в строительных гордых лесах.



* * *

Среднеазиатской тёмной ночью

по пути на озеро Балхаш,

чтоб смотреть на звёзды вытрешь очи,

для пути товарища мне дашь.

Вот бы мне проснуться снова юной,

вот бы снова, Господи, опять

в кухне есть яичницу-глазунью,

растворимый кофе наболтать.

Там, покуда чайник закипает

на чугунной газовой плите,

пусть лукавый диктор загибает

об ударном в общем-то труде.

Про гектары хлопка в Казахстане —

там и не валялся конь гнедой,

юные валялись дарованья

на кровати рядышком одной.

Вы их накормите и оденьте

в казахстанский хлопок, в белый лён,

разбудите в городе Чимкенте

под распевы уличных ворон.

Как же хорошо, глаза продравши,

помолчать на фоне трескотни

о великом в общем-то пейзаже

хлещущей по полю бороны.



* * *

Как атмосфера, друг, накалена,

последние настали времена —

давай их поприветствуем с тобою,

когда накатит на берег волна

большого айвазовского прибоя.

От горизонта туже тетивы

ареной побредут морские львы,

слоны морские к нам заковыляют.

Обозревает цезарь вечный ход,

дежурных гладиаторов зовёт,

и мальчики кровавые вбегают.

В амфитеатре мира в дальний день

взгляни на всех зверей, очки надень

для близорукой жизни и за нею,

куда, однажды совершив побег,

возьмёт зверей с собою имярек

вторым ковчегом доктора Линнея.



* * *

Когда над жизнью, прожитой впустую,

поднимется душа в зиме стальной,

и эту клетку старую, грудную

оставит то, что раньше было мной.

Пускай язык заговорит в итоге

на самом высшем, птичьем языке.

Пошли мне друга для пути-дороги,

чтобы болтать о прежней чепухе.

Пошли мне друга, всемогущий Боже,

пусть говорит о доме, где подъезд,

о двух истёртых тапочках в прихожей, —

мне это никогда не надоест.



* * *

За этими стихами мрачными

стоит отдельный человек,

измученный судьбы подачками,

а не какой-то имярек.

За этими сухими строчками

виднеется — прильни к глазку —

проспект с домами шлакоблочными.

Всё улеглось в одну строку.


По молодости все мы — бражники, —

хлебни безумия вина,

а зрелость ищет рубль в бумажнике

и по двору бредёт одна.


Там в детских деревянных лодочках

плыть бы по листьям взапуски,

а человек сидит на корточках,

ища упавшие очки.


И вспышкой памяти мгновенною

колодец неба освещён,

куда со всей этой вселенною

всё глубже улетает он.



Тагильская элегия


                                                               М. Б.


Вы видали, как пьют огуречный лосьон

на огромном морозе в единый присест?

Сорок девять копеек зелёный флакон,

алкоголь уже есть и закусочка есть.

И когда выпивает его натощак

на холодном ветру в темноте человек,

он бутылку закручивает второпях

и стыдливо глядит из-под сморщенных век.

Человек молодой, но уже с сединой,

что там твой оттопыривает карман?

Можно память разбавить холодной водой,

но нельзя разделить её груз пополам.

Огуречный лосьон тёмной ночью горит

изумрудным огнём невозможных красот,

посмотри, как загадочно в горло скользит

огуречный лосьон, это — полный улёт.



Репейник


В глухую пору увядания,

когда дожди стучат в кювет,

из всех цветов, что были ранее,

тут ничего живого нет.

Один репейник над дорогою

стоит в зеркальной мостовой,

где были разные и многие, —

лишь он — убогий и кривой.

И он средь пустоты и серости

глядит на ржавый водосток,

и даже покраснел от смелости

красивый огненный цветок.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru