Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 10, 2020

№ 9, 2020

№ 8, 2020
№ 7, 2020

№ 6, 2020

№ 5, 2020
№ 4, 2020

№ 3, 2020

№ 2, 2020
№  1, 2020

№ 12, 2019

№ 11, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Борис Лейбов родился в 1983 году в Москве. По специальности социолог, окончил Университет Глазго в 2004-м. В 2008 году окончил Высшие кинематографиче­ские сценарные курсы (мастерская О. Дормана и Л. Голубкиной). Печатался в журналах «Дружба народов», «Крещатик», «Иерусалимский журнал». Живет в Тель-Авиве.




Борис Лейбов

Дорогобуж

Повесть


I


Снег лежал по всей земле. Из последней сотни смоленских дворов на зимовку осталось не больше десятка. В тех домах, где еще был мужик, топили печи. В основном углем, разобранными ступенями и перилами опустевших крылец. Старик занавесил окно, и голый свет отступил.

— Так вот, Сережка, жить без деревьев-то.

Сережа многое не понимал. Не знал, что такое деревья и почему без них яркое солнце светит как в пустыне. Но он был не глуп. Не хуже других ребятишек. Молчаливый, лишнего не говорил и относился к своему языку как к ноге, которой нужно пользоваться по необходимости. А ноги у Сережи были очень ловкие. Не просто так его с малолетства прозвали Сороконожкой. Ногами мальчик мог и тарелку деду подать. Извернется весь, зажмет блюдце меж пальцев и деду в руки. И соль так же, и ложку. А вот рук не было. Гладкие розовые плечи плавно переходили в туловище. Про руки как будто забыл Бог и не приделал. Да еще и мать Сережину забрал, так как родился он более семи килограммов весом. Хорошо, что у Сороконожки такой дедушка был. Все двенадцать Сережкиных лет они жили вдвоем, и дед учил его справляться с жизнью так, чтобы не страшно было Сережку одного оставлять на свете.

— Эх, видел бы ты, как у нас в Дорогобуже вишня цвела в мае!

Дед закрыл глаза, видимо, переживая зрелище вновь. Лет ему было за сто. Точно уже никто не знал — ни сам дед, ни соседи.

— Это как салют, только днем. Да еще и неисчезающий. И фруктами пахнет.

Сережа очень любил дедовы истории. В них все было на жизнь не похоже, и мальчик был уверен, что все это вымысел. Одинокие предложения обычно перерастали в рассказ, но не всегда. Сережка подтянул к лежанке стул и присел в ожидании сказки.

— Сынок, дай-ка мне вот ту железную спиральку.

Дед указал на столик, стоящий под Троеручницей. Он был завален разными вещами, название которых и предназначение уже никто не знал. Сороконожка перекатился до столика и обратно и подал деду вещицу, из которой с одной стороны торчала кисточка, похожая на сорочий хвост, а с другой — вьющаяся заточенная спираль. Старик вытащил из-под жилетки деревянного птенца, почесал кисточкой свой здоровенный нос, нависший над белыми усами, и принялся ковыряться иглой в птичьем заде. Заулыбался Сережа: «Это он мне свистульку будет делать». А это значило, что истории быть.

— Чего рот разинул? — улыбался старик. У него с утра была ломота, общая, от пальцев ног и до верхних зубов, хотя в комнате было натоплено. А ежели не мороз, то только смерть могла так потягивать суставы — как рыбак сети. Дед был в настроении поболтать. Ему самому хотелось повспоминать — так, глядишь, и забудется неприглядная вечность. Пустая и холодная, как все то, что лежало за их окнами.

— Большой ты, Сережка. Не страшно за тебя уже, — старик не отрывался от игрушки. — Одного боюсь, что рот тебе некому будет покрестить, когда зевнешь.

Сороконожка молчал. Умное и красивое русское лицо. Глаза зеленые. Ресницы огромные, как крылья траурницы.

— Хотя вот изловчился же все ногами делать. И лучину зажечь, и щи посолить. Может, и зевать носом научишься? Тогда и бес не страшен!

Старик рассмеялся. Он уже знал, кого сейчас будет воскрешать в памяти. Сережа заулыбался и потянулся к деду. Положил голову на дедовы ноги, на его сапоги, и сосредоточился.

— Ну что, опять про князя? — дед подул в просверленное отверстие, и облачко древесной пыли повисло над ними. В голубых лучах, пробивавшихся снаружи, оно кружилось медленно и просто. А затем пощекотало лицо мальчика так, что ему пришлось вертеть головой и тереться ушами о дедову штанину.

— В мае у нас цвели вишни как нигде. Из Смоленска люди ходили, по двадцать часов шли, чтоб посмотреть на них. Лето начиналось так. Это когда жить хорошо было, Сережка, и ходить можно было босиком. Идешь по дороге, она чистая, не пыльная. По оврагам жимолость, купальница, медуница… Хотя что тебе медуница? Ты и вишни-то не видел, сынок.

Старик перевел взгляд со свистульки на открытый рот мальчишки. Тот, казалось, забывал дышать.

— А дома какие были!— деду было приятно выговориться. — Не то что сейчас. Сруб этот поганый. Дома все белые, каменные. И все в мире имело порядок и смысл. Рабочий ты человек — один этаж тебе можно. Ремесленники, военные, басманники — всех видно. Земли давали поровну. Еще когда высоченных уродов взрывали, всем приписным к земле выдавали десятину, и огороды можно было держать. Вот так вот! Между огородами ровные тропинки. И в каждом дворе по обязательной вишне. С моста красиво было. Стоишь высоко, под тобой Днепр, а по обе руки — белый город. Были и редкие дома в два этажа, литовцев и стражей. И всего один дом в три, пристроенный к Борису и Глебу. Дом княжича. Его лица мы не видели, как и лица самого князя. Он с отрочества в серебряном капюшоне ходил, а отец в золотом. Ну, про князя потом. А сейчас про девочку расскажу. Уж в сотый раз, наверное.

Была она нашей соседкой. Лет ей было побольше моего, но ненамного. Отец ее служил на стене в Гжатске, а мать умерла — или не умерла, но не было у нее матери. Звали ее Ксенька, и любил ее весь город, а не любить было невозможно. Кожа прозрачная, волосы словно седые от рождения, а брови и ресницы — такие же. Худенькая как камышонок. И улыбка у нее такая, даже не знаю, как передать.

И дед улыбнулся во весь свой сгнивший рот, да так, что Сережка захохотал на всю комнату.

— Ну да. Ей не сто было, а шестнадцать. Ну да бог с ней, с улыбкой. В общем, была она такой, что мужам хорошо становилось, да так, что хотелось петь, плакать и молиться. Вызывала она в людях любовь, Сережа, хорошую любовь, никто и подумать не мог о том, чтоб обидеть ее или учинить чего дурного. Голос у нее был еще такой, детский, а речь взрослая, выразительная. Особенно когда она говорила «ша» или «жа». «Пошли купаться. Гастижа поднялась», — говорила она мне, и от этого «Гас-ти-жа» я был готов обнять ее за ноги и не пускать до тех пор, пока она бы вишней не обернулась, а я корнем ее, ну или старым пнем, как сейчас. Помню, позвала она меня со своего огорода: «Пошли на мост. Воскрешенье сегодня!» И пускай на мосту было весело, и пускай можно было надеть черные штаны и белую рубашку, все это мне было неинтересно. Я любил сидеть дома и даже в святой день готов был помогать отцу за занавешенными окнами работать с деревом. Стулья больше прочей мебели любил. Тем более кресла. Их покупали в двухэтажные дома. Как приятно гладить покрытые лаком подлокотники! Гладил бы и гладил, и перешкуривал бы до бивня. Но раз Ксенька звала, готов я был бросить все и влачиться за ней, вот как ты вот, рот разинув и слюни пустив.

Сережа заулыбался и потерся лбом о дедово колено. Так он показывал старику, что любил его, а старик это знал и тихонько радовался тому, хотя виду не подавал, ведь старости положено быть хмурой и ворчливой.

— Идем мы от наших домов в центр. Я в брюках черных и в ботинках, как водится. Она в платье, в белом. Вроде бы и в землю смотрю, а сам на ее ступни поглядываю. Все в ней было правильно. Все пальцы аккуратные. Ни одного плохого ногтя. Ни одного вросшего. Она идет, поет что-то и приплясывает, и искренне так, и весело, будто не человек она совсем, а само лето. Шли мы вдоль титановой полосы. Удобно было, она, как ни крути, всегда к центру, к площади выводит и к мосту. Но ступать на нее нельзя, могло убить светом. Над этой дорожкой стражниковы автобусы летали с князевыми людьми. Людям-то давно кроме лошадей и ног ничего не полагалось. А им быстрее надо было добираться, успевать всюду. Тогда мы, Сереж, все за чистый воздух боролись. Даже их катафалки черные газ не выдавали, а чуть слышно шуршали над металлической лентой.

В избу постучали, и Сережа вздрогнул, будто его резко разбудили. Не успели они ответить, как дверь открылась, и в комнату вошла женщина в драном тулупе. Бросила на пол три замороженных полена.

— От Красного Креста. Каждому двору полагается, — безучастно сказала она.

Старик посмотрел на окоченевшие, тощие до боли брусочки.

— Вроде по пять на двор полагается? — сказал он.

— Полагается, — повторила женщина и вышла вон, зло захлопнув дверь.

— Ничего не меняется, Сереж, — сказал дед и стал дальше выковыривать дерево из игрушки. — Я не сразу понял, чего это Ксенька веселая такая и чего выплясывает все. Потом его только заметил. Он шел по другой стороне улицы. Черный весь такой, носатый, точно европеец. Не дорогобужец, пришлый. Но держался так, будто всю жизнь тут прожил, да еще и в двухэтажной палате. Уверенная такая улыбка, даже ухмылка. Нехорошо он как-то на Ксеньку смотрел, а ей, видно, нравился тот взгляд. Но уже на площади я его потерял. Людей много было. Со всеми надо было поздороваться, пожелать здоровья, победы и поцеловаться. А все еще и с детьми. В общем, галдела площадь. И так мы шли к мосту толпой, а я все за ее ножками следил, чтобы не затерялись среди тысячи других.

На мосту уже тоже было немало народу. По центру, как всегда, стояла трибуна, и судья уже что-то громко рассказывал. Мы подошли ближе, уперлись в спины, и тут я Ксеньку и потерял.

«Тихо!» — крикнул судья. «Тихо!» — крикнули стражи, и в одно мгновенье повисла такая тишина, что под толпою слышно стало Днепр, а над толпою — насекомых.

«Читаю дальше. Внемли», — прогремели судейские слова над головами. И он стал читать. Я слово в слово не припомню, но суть была такая...


Роуз накрыла голову одеялом и повела языком по коже спящей жены — от груди к паху. Она не успела коснуться волос, как Хелен резко одернула ее:

— Что? Я просто хотела поцеловать…

— Господи, Роуз, мне вставать через пару часов.

Хелен отвернулась и притворилась спящей.


За сколоченной трибуной сидел судья. Сидел в нашем с отцом кресле. По правую руку стояла женщина, не в платье, как все, а в каких-то лохмотьях, как в мешке, с прорезью для головы. Стояла поникшая, и по тому, как тряслись плечи, видно было, что плакала.

Судья захлопнул книгу и, не вставая, бросил ее через плечо в реку. В общей тишине все услышали, как она ушла под воду.

— Пускай люди решают, — безучастно сказал судья. — Что, люди? Палочку для Насти или прощенье в Божий день?

Я хоть и был мальчишкой, но даже мне было ясно, что сам верховный не желает ей палочки. Его уставший взгляд блуждал по лицам в поисках милосердия. Толпа молчала.

— Воля ваша, — сказал судья и встал. Снял с себя шапку с золотым крестом и тяжело подошел к несчастной.

— Встань на колени, дочка.

Женщина послушно рухнула на колени, наверное, и от усталости тоже. Это мы с Ксенькой к полудню пришли, а многие тут с восьми были. А сколько он там до нас читал, уж и неудобно спросить. Подумают еще, что мне все это интересно.

— Бог создал нас, чтобы показать всей Азии, как надо. Оглянись. Идет война! Лучшие мужи у Гжатских врат. За что они там? За тебя, Настя, за меня, за каменный город. За благой воздух, который в радость дышать, ведь если не так, то никак.

Судья обернулся к нам.

— Времена меняются, а народ — нет. Все равно ничего веселей блуда не выдумал. А, Настя? Тебе меня, старика, не жалко? Мне после книжки твоей сколько раз себя по языку бить? Как мне ртом этим, устами этими к мощам прикладываться? У тебя муж вот в Гжатске стоит? А ты что, по ночам московские книжки читаешь, как две бабы фарисеевой веры трутся как собаки? Еще, поди, по ночам читаешь? После того, как детей крестила?

— Прости, отец, — разрыдалась Настя, — прости.

— Бог простит. А ты ступай прямо отсюда на коленях к Борису и Глебу, да так, чтоб в кровь стерлась. И стой там, под великомучениками покровителями до вечера, без воды, в молитве. И ночь так проведи. А завтра встань!

— Спасибо, отец! — рыдала Настасья.

Еще бы не рыдать! То слезы счастья. Если был так близок к палочке, можно и год на коленях простоять.

Судья что-то тихо сказал одному из стражей.

— Левобережные, по домам! — заорал тот.

— Правобережные, по домам!

И мы поплелись. Мне, конечно, хотелось посмотреть, как страж поведет бабу на поводке до храма, но судья и вправду был уставший и, видимо, хотел уже домой, и нас разогнали.

Ну, баб в ошейниках я-то уже не раз видел. Не то чтоб палочкой, прямо на трибуне, но тоже спектакль какой-никакой. А вот то, что я Ксеньку в толпе потерял и уже никак не мог найти, — вот это меня ужасно огорчало, ведь я по дороге к мосту уже почти что решился на разговор.

Обратно я шел хоть и среди людей, но будто один. Я искал в себе смелость, которой мне так недоставало, чтобы сказать ей все, что рвалось из сердца. Я хотел сказать, что если она откажет, если сочтет, что я недоросток, если не захочет со мной видеться, то я брошу все — и отца, и мастерскую, и любимый Дорогобуж, — и уйду в гжатский полк. Это была бы верная смерть, хотя вслух об этом никто не говорил. И мне уж точно совсем туда не хотелось. Но в мыслях мое признанье начиналось с ее отказа. Я-то, конечно, мечтал, чтоб мы венчались, чтоб вот так рука об руку гуляли по берегу Днепра. Мечтал посадить не одну вишню, а целый сад. Мечтал так и прикручивать гнутые ножки к кроватям и стульям в мастерской. Я хотел, чтоб все оставалось на своих местах, с одной лишь поправкой — она рядом.

Шел я огородами и вдоль берега. Бросал круглых прыгунов по реке. Не замечая, отрывал сухие ветви с чужих деревьев и рубил ими воздух. Так я, наверное, сек азиатов, предвкушая ее отказ. Не помню уже наверняка. А вообще, Сережка, любовь как листок, только по весне раскрывается. Сидел же зимой, строгал да пилил, и ничего, не страдал так. Не горел. Может, оно и к лучшему, что тебе уж никогда не узнать, какое оно, лето. Все поспокойней поживешь.

Сережа уже давно перестал улыбаться. Он знал эту сказку и сидел в напряжении, ожидая услышать страшное и знакомое продолжение, пускай и в сотый раз. Дед смотрел на Сережу и дивился — даже, наверное, любовался. Ведь истинно же, что только чистое сердце не перестает переживать за чужие горести.

— Жили мы тогда, дверей не затворяя. Не как сейчас, потому что брать нечего, а потому что и в мыслях воровства у нас не было. Во-первых, за грабеж полагалась палочка, без милостей. Ну а во-вторых, грех, да еще ветхозаветный. Дошел я до ее дома, толкнул дверь и набрал воздуху для объяснений. Только вот пусто было в гостиной. Не вернулась еще. Хорошо было в каменных постройках в жару. Прохладно. В стене окошко маленькое, смотрелось как картина. Огород спускался к воде. Липа почти что у самого берега, и скамейка под ней. Моя скамейка. Сам шкурил, да так, чтоб ни одна заноза ни в жизни ее бы не ранила. Да, точно картина. Только живая: река-то движется. Стоял я так долго, наверное. На реку можно до темноты смотреть — не скучно, не устанешь. И уже почти что успокоило совсем мои мысли течение, и решимости как будто прибавилось. Только разом вся смелость моя испарилась. Услышал я ее голос, этот колокольчик веселый. Подходила она к дому, только вот не одна, а с мужем, и, видать, тем самым, чернявым, что утром ее глазами раздевал. Сам себя не помня, прыгнул я под кровать и замер, будто лисенок, к которому псы со спины заходят. А вот так, Сережка, не спрячься я тогда, не было бы нас с тобой сейчас, и матери твоей бы не было, и разговора этого, ничего.

Дед отложил птичку, взял Сережку за ухо и ласково подтянул к себе. Вытер слюни мальчика рукавом и улыбнулся.

— Ох, ты хоть моргать-то не забывай, — и Сережа послушно заморгал. Все сделал бы, лишь бы дед дальше рассказывал. Дед свистнул в птичий хвост. Вы­шло не очень. Тоскливо как-то пищала игрушка. Он посмотрел в просверленное отверстие и начал пуще прежнего ковырять в нем железкой. Будто увидел какой лишний деревянный орган, мешающий свисту, и решил его удалить.

— Они вошли и тотчас, будто звери, повалились на пол и давай друг с друга одежду стягивать. Ксенька была от меня всего-то на вытянутой руке. Что было для меня непонятным, так это то, что она с него рубаху стягивала пуще, чем он с нее платье. А когда голыми оказались, то сцепились как собаки. Она стонет, он рычит. Признаться, Сереж, я и не знал тогда, что люди так умеют. Все в моем воображении было иначе. Я всегда представлял темноту, ну и что медленно это все как-то бывает. И что лицом к лицу надо. А тут только эти шлепки и раздавались — это его ноги об ее зад бились. Что со мной было? И в штанах потяжелело, и обида сдавила сердце так, что слезы навернулись. И неясно, чего хотелось больше: его убить, вот прям проломить голову, чтоб только эти шлепки не слушать, или на его место стать, чтоб самому так позади ее шлепать. В смятенье был я страшном. И то и то — грех, а хочется, да так сильно, что хоть палец прокусывай. И закрыл я глаза руками тогда, и начал про себя «Отче наш» читать. Раз за разом. Раз за разом. Пока в штанах тяжесть не ушла. И пока страсти не начали гаснуть. Видимо, долго я молился — может, час, а может, и всю ночь. Лето же было. Это когда так до конца и не темнеет.

Дед посмотрел на внука. Сережа-то и представить себе не мог переходящего в рассвет заката.

— Ксеня сидела прямо надо мной. Пружины в матрасе просели, и там, где они выпирали, кололи меня в спину. Ноженьки ее свисали перед моим лицом, и я дышал в сторону, чтобы не почувствовала она кожей тепла дыхания. Ворон этот в углу сидел. Рожа довольная. Хотя бы оделся! Сидел в моем кресле и ручку поглаживал. Видимо, Ксенькой любовался. Утром-то глазел на нее как голодный. А сейчас, уже после, этаким укротителем на нее смотрел. Молча оценивал. Я слышал, как она водила щеткой по волосам. Странное чувство было у меня. Я уже так долго пролежал под этой кроватью, как закатившаяся денежка, но так и не подумал, как мне отсюда выйти. А выйти сильно хотелось, Сережка, даже выбежать! И нестись, пока дыхания хватит. А там пешком. До Гжатска. И на стену. Я уже понимал, что в Дорогобуже не останусь.

— А ремесло твое что? — вдруг спросила Ксенька.

«Да все мебель делаю», — мысленно отвечал я. Обиженный поддиванный клоп.

— Палочник, — улыбался стервец.

«Вот это дела», — подумал я. Непростая сволочь, точно литовец. Палочников в Дорогобуже своих отродясь не было. За всю жизнь видел раза три, как палочник душу выкуривает на мосту. И всегда смоленский был. Прилетал на автобусе на казнь. А теперь у нас что, свой палач будет? Умирал в моей голове тот Дорогобуж, в котором я жил. Вот и мечта о Ксеньке растаяла, как сахар в чужом рту, вот тебе и палач городской. Скоро, наверное, все вишни порубят. Голубей пожрут. И останется воронье над черными крышами. Но все это я пытался выбросить из головы так же быстро, как придумывал. Ведь воевать собрался за этот мир, значит, нельзя думать, что он погибнет, иначе зачем за него умирать?

— Чего оробела? — прошипел он, гад скользкий.

— А вот и не оробела. Я вообще ничего не боюсь. Только одного.

Услышал я, что пропал из голоса ее детский звон, и говорила она теперь как обычная баба из толпы.

— Чего же? — заулыбался литовец.

— Боюсь головой к Днепру быть похороненной, как моя мать. Боюсь русалок по весне увидеть, когда разлив будет. Я хоть и писать не умею, все хочу просить соседского мальчишку завещание мое запомнить. Что если помру, то пусть похоронят в конце сада, но стопами к воде.

Мужик встал и рассмеялся.

— Русалки! Да ты и правда ребеночек совсем.

Соседский мальчишка — это я. А ведь как жених шел в ее дом! Мужем грезил стать. А она обо мне — как я о тебе, Сережка, как о маленьком.

Сережка нахмурился. Сам он себя маленьким не считал.

— Ну а потом весь мой мир как хрустальный шар рассыпался. Да чего там в сотый раз рассказывать.

Дед посмотрел на мальчика и убедился, что тому все еще по-настоящему интересно.

— Распахнулась дверь. Забежали мужики, трое, четверо, уже было не разобрать. Да только не мужики они были. Мне как раз одни ноги и видно. Мужик-то в воскрешенье в ботинках ходит, а в остальные дни кто в чем. А они в сапожках. Да еще кто в золотых, кто в красных. Обуви такой я раньше так близко не видел. И тут начало твориться немыслимое. Все вбежавшие попадали на колени — и давай, кто кого перекричит:

— Прости, князь!

— Прости!

— Будь в гневе праведен!

— Не забирай живота!

Эти все ползут к нему как пауки, а Ксенька наоборот — вскочила. Да и я чуть было не вскочил. Это что же получается, я князя видел? Я его видел! Лик его? Очи? Что же мне было делать, Сережа? Что же так испытывал меня Бог? Руки теперь сами тянулись к его сапогам. Князя коснуться. Прижаться губами. Какая тут женитьба! Тут как к Богу любовь. Страсть без края, без времени.

Но жестоки бывают и боги, Сережа. Все в моей голове перемешалось, словно задумывал яблоко съесть, а подали солянку. Услыхал я то самое шипенье и щелчок за ним. То, как палочка из виска душу выбивает, ни с чем не перепутаешь. Ксенька замертво упала. Ее лицо прямо передо мной. Видимо, еще о край кровати рассекла щеку, пока падала. Но кровь из нее почти не сочилась, так как сердце ее уже погасло. Так-то.

Сережка сидел и плакал. Молча. Не содрогаясь, не всхлипывая. Одними своими светлыми глазами.

— За ноги потянули ее к двери. Двое, вроде. Тут князь сказал: «В конце сада закопай. У реки. Крест не ставь. Землю притопчи». И они выволокли ее из дому. «Стоять! — крикнул князь. — Ногами к реке». И кто-то захлопнул дверь.

— Полубесов, сколько в этот раз искали? — спросил князь того, что остался, в золотых сапогах который.

— Двадцать два часа, Солнце!

— Плохо, Полубесов, плохо. Лучше, чем в прошлый раз, но плохо.

— Исправлюсь, Солнце, дай только еще случай, — страж как будто умолял.

— Бог с тобой. Одежду привез?

Князь взял что-то и отошел в угол, где совсем недавно сидел и разглядывал девочку. Он влез в кольчугу с золотым платьем внутри, надел капюшон и занавесил лицо.

— Эти, когда яму выроют, оставь их там же. Пусть наши знают, что за двадцать два часа я две души отпустил.

Полубесов молча встал на колени:

— Спасибо, Великий Князь! Бог тебя храни.

— Ну хватит, хватит, — отмахнулся тот.

Князь вышел в дверь, оставив ее открытой. У крыльца висел черный автобус. Я смотрел и не верил. В машине тоже было несколько стражей, и они стояли на коленях. Створки сомкнулись, и черная их бесшумная колесница умчала золотого князя в Смоленск.

Полубесов подошел к оконцу. Постоял сколько-то да и вышел из дому. Дверь захлопнулась. Троих закопали. Я потерял сознание.

Проснулся один, вылез. Как будто снилось все. Да нет! Стоял еще в воздухе их запах — князев, мужицкий и тоненький такой, Ксенин. Вышел я. Безлюдно поутру, еще рабочий час не наступил. Я тихонько вошел в наш дом. Отец стоял на коленях спиной ко мне, лицом к семейной иконе. Там, под свечкой, изображены мы трое — мать-покойница, отец и я. У берега реки стоим, а святой дух светит нам. Отец молился. Слышал, что я вошел, но я знал, что молитву он не прервет. Подошел я поближе. Он бормочет. Поцеловал его в щеку. Потом забрал из его шкафчика горсть четверец и три пула, все, что было. Сунул за щеку. Обошел отца еще раз и на гладкой ручке его кресла нацарапал ножиком «ГЖАТСК». Посмотрел на него в последний раз и ушел на войну. Вот так.

Дед протянул Сережке свистульку.

— Дальше? — спросил мальчик.

— Что дальше? Дальше еще лет восемьдесят прошло, и вот сидим мы вдвоем.

Дед сполз с лежанки, поохал, потянулся. Поднял с пола гуманитарное полено и зарядил в печь. Снял с себя ватную жилетку и застегнул на мальчике. Роста они были уже одного.

— Ну вот. Сейчас дом протопим. Ты вернешься, сырники доедим. И заляжем под одеяло. А то ведь все неврозы от мороза. И так в обнимку, не голодные, поспим. Того гляди, и один сон на двоих сойдет, и может быть, даже цветной.

Дед воткнул птичку в Сережкин рот.

— Ну, все. Поди, побегай. Посвисти. А я полежу.

Сережка ткнул дверь лбом и выбежал на свет, захлопнул дверь ногой. И услыхал дед задорный и одинокий свист — он несся над голой Смоленщиной. Стихал, чем дальше убегал от избы мальчик. А снег так и лежал по всей земле. И так и будет еще лежать — до скончания времени.



II


То тесное пространство под покатой крышей, что Борис Борисович задумывал как чердак при строительстве особняка, называлось теперь лофт и служило домом его внучке Роуз и ее супруге Хелен. Косые линии бордовой черепичной крыши, которые полвека назад казались возмутительной пошлостью в заносчивом городе, не ослепленном еще рекламой и подсветкой фасадов, были теперь нарушены врезанными окошками. Они, как волнорезы, были настолько искусственны и неуместны, что вызывали гримасы недовольства у старожилов Вест-Энда, похожих на мраморные бюсты римской знати своей белесостью, худобой и безжалостными горбатыми носами. Но и эти джентльмены ушли из Шотландии на тот свет, оставляя за собой короткое эхо тростей, стучащих о каменные бордюры. Вслед за ними ушли серые пальто с поднятыми воротниками и распространенные мнения, что телевидение — глазок дьявола, женщина — друг мужчины, а голос государственной радиоволны не может лгать. Жители утратили привычку вставать, заслышав «Боже, храни королеву». Они заговорили громко, и не только на улицах, но и в оранжереях ботанического сада, где раньше в полной тишине, при затворенных дверях, фонтан создавал слуховую иллюзию тропического дождя. «Как будто нам обычного дождя мало», — наверное, думали шотландцы и галдели наперебой о таких вещах, которые раньше вызывали озноб, появись они только в уме, немой мыслью. «Например, педерастия», — шипит последний могучий старик, опираясь на трость с серебряной рукояткой и набойкой «От друзей и сослуживцев, королевской гвардии капитану Грегору»,— и умирает. А потомок его, самая обыкновенная девушка, в черных брюках, продает эту трость в ломбарде на Байрз-роуд без малейшего зазрения совести. В брюках! Девушка! До ровных ли окон и декоративных труб теперь, чей дым раньше уплотнял утренний туман? Нет! Наступил двадцать первый век. Эстетический выкидыш, где на выручку бедности спешит минимализм, а в отслуживших флюгарках цветет герань. Пестрый плевок в прошлое империи.

Роуз стояла под окном скошенной крыши. С той стороны по мокрому стеклу шлепала чайка — живое напоминание о близости океана. Всего в комнате было шесть таких окон. Три выходили в зеленый жизнеутверждающий двор, ограниченный двумя близко расположенными переулками. Вторая половина окон транслировала ботанический сад — тревожный, мрачный, январский. Трехсотлетний великан ясень стоял лысый, как гигантский онкобольной. Он оживет к весне, но до нее сейчас как до Смоленской области.

Роуз зиму не любила, впрочем, как и все, кого она когда-либо встречала. Зимой голый буковый парк был похож на перевернутые рентгеновские снимки легких: целый лес разветвленных дыхательных трубок, бронхов, бронхиол в молочной дымке дня. В низине пролеска черная масса, несущая мертвые ветви — река Кельвин. Все, что с весны по осень было полотном всей палитры зеленого, теперь прозрачно и беззащитно. «А в России, — представляла Роуз, — все зеленое сменяется белым, нежным и легким, и люди, верно, не пьют прозак по утрам, а ходят в пушистых шубах, улыбаются и кивают друг другу при встречах». Даже чайке эта мысль показалась смешной: она спрыгнула со стекла на черепицу и зашагала прочь.

Чувство тревоги держало за горло с самого утра. Две незримые руки душили Роуз со спины. Праздность и начитанность. Она отдавала себе отчет в том, что такие приступы характерны для человека с высшим образованием, не нуждающегося в заработке. Что бы это ни было: выход из самой себя, деперсонализация, замкнутый круг рефлексии, главное — не всматриваться в неочевидные знаки. А их в этот день сыпалось множество. Роуз старалась их не замечать. Так уже было. Только попробуй отпустить гранитную реальность, как тревога пробежит по лестнице из синдромов и вскоре окажется на чердаке, за ее спиной, в костюме паники. Но знаки кричали со всех сторон, и игнорировать их было непросто. Шел сороковой день непрекращающихся осадков. Роуз вела тетрадь, где значками отмечала, какой был день. Облако, солнышко или косые полоски. Под знаком она записывала в двух-трех предложениях сон прошлой ночи. В платяном шкафу, в ящике, лежали сорок фунтов, двумя купюрами по двадцать. За десять минут до полуночи ей исполнится сорок лет. Все эти цифры кружились в ее голове как вороны. Они, черные, выкрикивали имена смерти. «Это не впервые, — повторяла Роуз. — Просто Хелен не рядом. Все пройдет, и это пройдет». Мысли спотыкались и перебивали друг друга.

Она отошла от окна, как только что сделала чайка, и, зайдя в глубину комнаты, полулегла в кресло и уставилась на стену. Белую ровную стену. Роуз за­крыла глаза и представила тяжелый предгрозовой небосвод, где вместо черных птиц — белые, и они как серебряные осколки блестят в темноте и невидимы при свете. Дыханье сделалось редким и глубоким. Сердечные сокращения замедлились. «Просто нервы», — открыла глаза Роуз. Над камином, над фарфоровыми зверушками и младенцами (радость и уют мещанина), слева и справа от заводных часов висели две фотографии. На первой черно-желтой карточке — одноэтажный деревянный дом. «Какой милый», — подумала Роуз. Ей заметно становилось лучше. Душащие пальцы ослабевали. «Бокал вина, — решила она. — Легкий завтрак». Роуз даже улыбнулась. У милого дома четыре окна, в деревянных наличниках, со славянскими птичками и барсами и прочими фантастиче­скими животными. Перед домом стоит деревянная скамейка. Людей на снимке нет. Если бы Роуз извлекла снимок из золоченой рамы, то на обратной стороне обнаружила бы надпись: «Наш дом в Дорогобужъ». Почерк дедов. На соседнем снимке — сам Борис Борисович, смотрящий на этот мир ни радостно, ни грустно — безучастно. Подле него настолько некрасивая женщина, что отвести взгляд невозможно. Жена Бориса Борисовича и бабушка Роуз, Маргарет Радзивил, в девичестве Маккензи. Нельзя сказать, что Роуз мало что знала о своих корнях, она знала гораздо больше, чем, например, Хелен, которая помнила только, что одна из ее бабушек была из Лидз, а один дед — коренной лондонец. Их имен она не припоминала. А зачем? Всегда ведь можно спросить родителей. Джентльмен из предшествующей эпохи, в пальто с поднятым воротом, молчаливый капитан Грегор сказал бы, что Роуз знает непростительно мало, но он мертв, и мнение его уже не важно.

Дед был значительно смуглее своей британской жены. Невыразительное лицо, гладко выбритые щеки, фрак. Внизу, между снимком и стеклом, маленький бумажный прямоугольник с машинописью: «Бьют-Холл, прием у мэра по случаю открытия новой верфи. 1939 год». «Вспомнила!» Роуз вспомнила, с чего началось дурное предчувствие. Еще лежа рядом с Хелен, она тихо, чтобы ее не разбудить, читала утренние новости «Хантингтон Пост» с телефона. На Шотландию надвигался циклон с востока, который журналисты зарифмовали не самым оригинальным образом. Статья «The beast from the еast» грозила похоронить в снегу Глазго и вызвать помехи в электросетях. Это, конечно, лучше, чем сорокадневный ливень. Но! А вот что за «но», она не поняла, но новость эта была будто ее персональная. Ничего доброго не предвещающая. Вспомнив о ключе, разбудившем источник невроза, Роуз еще больше успокоилась. Узнав причину, пускай и необъяснимую, можно заткнуть течь мысленной пробкой. А пробку деревянную приятно извлечь из стеклянного горлышка на пустом высоком чердаке. Нет, в лофте. Хлопок, а за ним сладкий звук наполняющегося бокала.

Дед Борис покинул Россию вскоре после революции. После какой — февральской или октябрьской — Роуз не знала. Честно говоря, она даже не знала, что их было больше одной. Как рассказывал ее отец Филипп, дед намеренно избежал типичных направлений бегства русских — Константинополя, Парижа, Берлина, Нью-Йорка. Каким образом он оказался на севере Британии, не пом­нила даже бабушка. Под старость она воспроизводила только два воспоминания: как Боренька был ошарашен таким чудом, как метро, и то, что он дворянин. Борис Борисович был из тех предприимчивых русских людей, что по большей части молчали, много делали и все успевали. Он не любил читать. Не ходил в церковь. Не посещал концертов. Он снял номер в отеле с выцветшими обоями с одним ватерклозетом на этаже и устроился работать в порт. Отец Роуз предполагал, что это было как-то связано с его «родословной профессией», что бы это ни значило. Мнение это, конечно же, неверное. Какая могла быть профессия у дворянина, ровесника века, юноши, беглеца? Почему он оказался в порту, остается только догадываться. Известно, что к середине двадцатых он уже был секретарем управляющего строительными работами, господина Маккензи. На этот период приходится и свадьба Бориса Радзивила с дочкой начальника. Дед уже тогда выкупил небольшой участок земли в зеленом пригороде, но построить дом по соседству со знатью средств не хватало. Бабушка путала дома, когда показывала отцу Роуз их съемное жилье того времени. Достоверно можно определить, что жили они на улице Буканан, около одноименной станции метрополитена, который так обожал дед. Сын Филипп родился у Радзивилов непомерно поздно, когда Борису Борисовичу было за сорок, а его супруге около сорока. Зачать же они решили сразу после того, как дед, по семейной легенде, привез бабушку в открытой коляске к ботаническому саду и неожиданно велел кэбмену их не ждать.

— Мы что, заночуем в оранжерее? — наверное, усмехалась Маргарет.

— Усмешка — не насмешка, — наверное, не обиделся дед, и сказал «нет», и привел ее по тропинке через буковую просеку к трехэтажному особняку. Своей красотой тот не уступал ни соседу слева, дому главы таможенной службы, ни соседу справа, особняку племянника герцога Инвернесс, но и не выпячивался, как полагается британскому дому. Он был цвета мокрого песка, с парадной колоннадой и витражными окнами зеленого стекла. Второй этаж имел четыре спальни. На первом был зал для приемов, с черным роялем и мелким дубовым паркетом, а еще две гостевые — для выпивших лишнего гостей. При Борисе Борисовиче ими не пользовались, так как таких гостей он не приглашал.

У Маргарет родился единственный ребенок. Жизнь ее обрела смысл, соответствующий эпохе. Борис Борисович же дослужился до георгиевского креста, приумножил свое состояние во время Второй мировой, став заблаговременно долевым собственником порта, и вскоре после победы умер. Похоронен он был с почестями. На малозаселенном картинном участке восточного некрополя скорбела знать и почти что все старшие чины городской управы. Семейный склеп, где сейчас покоится прах и бабушки, и отца с матерью Роуз, Борис Борисович построил при жизни. Над мраморной тумбой плачет белая девушка, опираясь рукой о каменный крест с непонятной протестантам дополнительной перекладиной над линией распятия и треугольником вверху. Никто не придал значения чудаковатым животным, охраняющим склеп, которые один в один повторяли зверей с деревянных рам дома в Дорогобуже.

После оглашения завещания ректор государственного университета был приятно удивлен щедростью, не свойственной частному лицу. Редколлегия на следующий день дала в «Хантингтон Пост» некролог и с благодарностью объявила о решении именовать безымянные въездные ворота с двумя черными готическими башенками Радзивиловыми. Коллеги по центральному порту на Клайде открыли именную скамейку напротив оранжереи в саду. «На этом месте Борис, бывало, сидел, кормил голубей и отдыхал душой. Покойся с миром, дорогой друг». Маргарет была тронута до слез таким вниманием их частых гостей и вскоре по настоянию многих из их товарищества уступила бумаги мужа за немалые наличные деньги. Так умер русский человек, подданный британской короны, последний из шотландских Радзивилов, кто работал и процветал. «За дуру вдову», — поминали коллеги Радзивила, распределяя его акции поровну между собой, вечером в пабе на Аштон-лейн.

Отец Роуз Филипп, бездельник и шестидесятник, ничего путного в своей жизни не сотворил. Ни денег, ни памяти. Быстро похоронив отца, а вскоре и мать, он рано женился на девушке, чьи родители, в отличие от родителей других его девушек, поняли, что он не только богат, но и глуп, а где-то и безволен. Так уже носившая в себе Роуз Эли Макфиарнон переехала в дом Бориса Борисовича. За десять с небольшим лет совместного пьянства и скуки они умудрились истратить все оставленные дедом Роуз средства. За эту скоротечную и бессмысленную жизнь Филипп то находил себя в отцовстве и с ажиотажем, свойственным алкоголикам, рассказывал дочери об их славной родословной и учил ее случайным русским словам, то читал над ее колыбелью «Мцыри» и показывал гравюры с зимними охотничьими сценками. Надолго его не хватало. Когда Роуз подросла и смогла самостоятельно сидеть, Филипп увидел в ней музыкальный дар. Крошечка Роуз продвинулась не дальше вступления «К Элизе», когда дедовский рояль продали. Толку в Филиппе не было, но был шарм уставшего от жизни аристократа. Он ездил на «ягуаре», посещал мужской клуб и поигрывал с дамами в теннис.

За десять лет Филипп ни разу не был в отцовском любимом саду, не навестил их с Маргарет могилы. Он не задумывался, от чего так скоро умерла мать. Зато искренне считал себя хорошим мужем и отцом. Эли, как ему казалось, была ему близким другом, и когда обратная сторона задорного пьянства давала о себе знать, в те сердечные минуты он делился с ней сокровенным. Но дружбе и любви настал конец. От звезд к терниям. Их лодка быта разбилась о бедность, вернее, о тающий достаток. Впредь они будут пить порознь, выгнав близость из дружбы и затворив двери раздельных спален. «Ягуар» пришлось продать. Следом Филипп отнес материны драгоценности на Байрс-роуд, куда много лет спустя принесут и трость капитана. В эту непростую минуту отца Роуз все же потянуло навестить родителей. Он пил у могилы, гладил язык мраморного барса и спрашивал родные имена: «За что?» Но камень не дает ответов, тем более на пошлые и наигранные вопросы.

В некогда знатном доме остались трое: необратимый алкоголик, не любящая его жена и девочка-первоклассница. Ученица школы святой Мэри. Чтобы продолжать пить «папин любимый» скотч и не переставать чувствовать себя дворянином, Филипп сдал первый этаж предприимчивому молодому англичанину, который сотворил из него небольшой семейный отель «Ботаника» с видом на сад. На первые деньги с аренды Филипп заказал каменную лестницу со стороны внутреннего двора, и прорубил новую дверь во второй этаж.

Роуз с начальной школы вела самостоятельную жизнь. Она сама одевалась, сама расчесывала волосы, сама шла пешком до школы, там и обедала. Девочка засиживалась в библиотеке до закрытия, необязательно за книгами, а просто из-за наличия крыши. Дом в последние годы Филиппа был в состоянии холодной войны. Эли, в отличие от мужа, себе не лгала и принимала прожитую, лишенную всякого смысла жизнь. Она пила осознанно — «быстрее бы уже».

Отец Роуз, запираясь в спальне с «папиным любимым», на завершающей стадии своего распада обнаружил в себе художника. «Главное в искусстве — это окружить себя прекрасным», — думал он и на последние деньги покупал дорогие атрибуты современного аполлона. Графин эдинбуржского хрусталя, перья стерлингового серебра и китайский шелковый халат. А уж после пошло и само рисование. Поначалу это были русские избы, срисованные со старой отцовской карточки. Избы, запорошенные снегом. Потом последовали иллюстрации персонажей, жильцов его внутренней русской деревни. Он постоянно рисовал седого старца и мальчишку, видимо, внука. Их портретов были сотни. Рисунки валялись на коврах, на кровати, в которой хозяин не спал, так как препятствием к ней служило кресло, обтянутое зловещей зеленой кожей. Его герои становились уродливыми. У старика образовался сгнивший рот, а у мальчика пропали руки. С пейзажей сначала исчезли деревья, затем сократилось количество домов, чтобы в конце концов и вовсе сойти на нет. На последних рисунках было пусто. Одни только кривые прыгающие буквы, выведенные серебряным пером: «Это белый снег». Самая последняя картина, с которой тело Филиппа подняли реаниматологи, все-таки имела бессвязные изображения. В центре зияла открытая старческая пасть с редкими тонкими зубами, изъеденными пародонтозом. В правом верхнем углу Филипп начертил птичку. Из клюва вылетали ноты. Сама игрушка была точь-в-точь как птицы на склепе Бориса Радзивила. В нижнем левом углу стояла размашистая подпись и название рисунка: «Без водки тесно».

Щеки Филиппа выбрили, его самого вымыли и уложили к родителям. На похоронах не было ни Эли, ни школьницы Роуз — у той был экзамен. Возвращение непутевого сына засвидетельствовали управляющий кладбища, два могильщика и пастор. Эли родительских прав не лишили. В восьмидесятых годах двадцатого столетия мать, утонувшая в телеэкране с неиссякаемым бокалом розе, не такая уж и плохая мать.

Роуз, поспевший неврастеник, начала делать первые самостоятельные шаги. Разделила второй этаж дедовского дома на три квартиры. Самую маленькую оставила не реагирующей на явь Эли. Две другие, где недавно были спальня и мастерская ее отца, были сданы большой пакистанской семье. Роуз аккуратно собрала в папку работы Филиппа и отвезла в Школу искусств Чарльза Макинтоша, чтобы понять, искусство это или нет. Резолюция не удивила: «Художественной ценности нет». Роуз могла бы убрать папку на чердак и хранить как память. Но памяти Филипп не стоил, и чердака больше не было, там начался ремонт будущей квартиры Роуз на вырученные от пакистанцев деньги. Рисунки Роуз сожгла — ритуально, на рассвете, чтобы холодный туман вобрал в себя синий дым.

Весть о смерти матери застигла ее в Риме, в гостинице на Площади людей. Ей писал арендатор. Полиция вскрыла дверь, выключила телевизор и вынесла четырехдневный труп. Роуз ответила сразу. «За следующие три месяца можешь не платить. Похорони на участке Радзивилов. Все документы у нотариуса “Мак­Эвен и сыновья”. Комнату убери и сдай. Двести сорок фунтов в месяц. Спасибо тебе, Радж. Обнимаю, Роуз». Сообщение ушло.

— Все хорошо? — спросил голый англичанин, обнимающий ее зад.

— Да не очень, — ответила Роуз. Мужское прикосновение было ей противно. Она пересилила себя и согнулась.

Теперь она — второе поколение Радзивилов, которому не придется работать. Но рента будет потрачена не бездарно, она увидит мир и проживет яркую жизнь. Так она решила, а англичанин извлек неустойчивый фаллос и отправился в душ.


— Ваше здоровье! — одна из редких русских фраз, которым научил Роуз отец.

— Ваше здоровье, дедушка!

Роуз коснулась фотокарточки бокалом и выпила содержимое. Мир она посмотрела краем глаза. Всю Западную Европу, два месяца в Америке, где окончательно осознала себя лесбиянкой, и полгода в Катманду, где разучилась есть мясо, — но только до возвращения в Шотландию.

Был в ее жизни день, который она часто проигрывала в памяти. Первая его половина состояла сплошь из знаков вселенной, которые привели к первой болезненной потере. День текущий по обилию намеков космоса был неуютно похож на тот. Четыре года назад такой же дождливой зимой Роуз проснулась и выполнила все последовательные действия безработного и беззаботного человека. Она лежала с полчаса в ожидании полудня. Звездочка лежал рядом. Он уже был стареньким, когда она подобрала его на кладбище. Пес сидел тогда у ног мраморного барса и трясся от холода. Он, маленький, безобидный и белый, должен был со временем отзываться на Борис Борисович. Но, отмыв и накормив его, Роуз удивилась перемене в его характере. Крошечный, как шерстяной клубок, невиданной породы, он прыгал с кресла к ней на руки и обратно и был так искренне благодарен за то, что сыт и высушен, как только умеют неодухотворенные животные. «Звездочка», — подумала Роуз, и так он стал ее единственным близким теплокровным на несколько мокрых зим.

В то сумрачное утро он так же лежал рядом и разглядывал в своей хозяйке пробуждение ото сна. Звездочка был подозрительно тих и терпелив. Он не визжал, не лизал ее лицо, не тащил в сад. Роуз встала и потянулась. Ей снился город, который она иногда видела во сне, но наяву в котором ни разу не была. И вот под утро, гуляя по этому городу, она разглядела за белым известковым забором, под средиземноморской пихтой, кресты. В своем прибрежном городке она впервые набрела на некрополь. Где кончалось кладбище, начинался морской берег. Роуз уже стояла на нем. К ее ногам подкатила черная волна и должна была разлететься о гальку, но остановилась, замерев скрученной трубочкой с белой шапкой. Роуз проснулась в этот момент, почувствовав неестественность воды и, видимо, во сне поняв, что это сон. И вот на неприятное послевкусие скверных грез ложился безучастный взгляд в пространство любимого Звездочки. Роуз узнала этот взгляд. Дед Борис смотрел со стены на ее гостиную так же — ни весело, ни грустно, никак.

Роуз потянулась, влезла в джинсы, почистила зубы, умыла лицо, надела вязаный свитер на голое тело — он приятно покалывал. Накинула серое приталенное пальто, поправила ворот, собрала черные волосы в хвост. Вывела Звездочку на поводке. «Обычно он меня ведет», — подумала Роуз, и какая-то тень скользнула по периферии ее утренних несобранных мыслей.

На Маргарет-драйв она заказала во врезанной в фасад крошечной кофейне латте. Горячая молочная пена примирит ее с сыростью зимнего сада. Из радиоколонки играла песня, очень простая, четыре повторяющиеся ноты. Роуз уже положила два железных портрета королевы на прилавок, как песня оборвалась на рекламный блок. «Не обременяйте близких вам людей тратами. Позаботьтесь о собственных похоронах при жизни. Общество “Мюррей” подберет вместе с вами живописное место, надгробие, любые тонкости, шрифт гравировки. Музыкантов. Стол. Место сбора гостей. Умейте удивлять напоследок! Возможна рассрочка». «Какая мерзость», — подумала Роуз и пошла прочь.

В парке ее настроение совсем упало — в тот момент, когда дождь набрал силу и уже не моросил, а шел полным ходом, а она не обнаружила в руке забытый кофе. Звездочка испражняться не хотел. «Ну! Давай!» — подталкивала его Роуз к персональной уборной, гладкому ясеню, а собачка смотрела на хозяйку и будто не понимала, чего та от нее хочет. Роуз отпустила поводок и забралась с ногами на скамью. Сад по погоде был безлюден, и некому было ее упрекнуть. Она закурила, сняла шарф с шеи и намотала на голову. Звездочка обрадовался такой перемене в знакомом лице. С шарфом на голове она стала похожа на бабушку из России.

Роуз стрельнула окурком в пожирающие друг друга черные волны Кельвина и встала. Она часто сидела на этой скамье, но никогда не читала надпись на пластине, прикрученной к спинке. «У этой реки, скрестив две ноги, мечтала о будущем Розлин. Спи сладко, мой ангел!» Роуз изменилась в лице. Тревога вы­следила ее как команчи, бесшумно и подло атаковала со спины. Роуз вдруг показалось, что за каждым деревом стоят неизвестные ей мужчины, и прямо сейчас они выйдут из-за стволов. Они будут безмолвно и медленно ее окружать, замыкая кольцо. Все они в серых пальто, с поднятыми воротниками, с аккуратными проборами, гладко выбритые, с прогулочными тростями. Роуз схватила Звездочку на руки и побежала от реки, вверх — к дороге, к настоящим людям. Дождь превратил тропинку в медно-красную глину. Ноги вязли по щиколотку. «Это просто нервы, — повторяла Роуз. — Дома есть валиум, скотч и камин, плевать, что декоративный». Выбежав из парка, она замерла — как памятник промокшей и лохматой даме с собачкой. У входа в Ботанический сад стоял черный катафалк. Задние двери были распахнуты, и в них, как полено в печь, строгие люди вносили гроб с безобразной до боли надписью из желтых бутонов «Нашему дедушке» на крышке.

Роуз перебежала Байрз-роуд. Кэбы-кашалоты мигали нарушительнице дальними огнями. До дома, до ее крепости, было меньше мили. «Ваш кофе», — крикнул ей вслед бариста с Маргарет-драйв. Знакомые колонны. Арка. Двор. Мокрая одежда на полу. Полотенце на мокрой голове. Валиум. Второй. Пультом включила экран камина. Легче. Намного легче. Звездочка не смог запрыгнуть ей на колени. Он раза с четвертого залез на диван и осторожно, боясь скатиться, лег на ее голый живот. Он тяжело дышал, надуваясь и сдуваясь как белый шар. В голове у Роуз странствовали беспорядочные мысли — об одиночестве, смерти и смерти в одиночестве, но они стихали, успокаивались под пледом. Роуз не заметила, как долго она гладила уже мертвого Звездочку, а когда заметила, отбросила его, снова схватила и, удивляя саму себя, не взорвалась истерикой, а просто сползла с дивана на пол и завыла тихо, осторожно, как будто затянула древнюю песню. Тревоги больше не было. Знаков больше не будет. Только сладостная горечь от того, что все снова стало объяснимым и понятным.

Поздним вечером совершенно нетрезвая Роуз повторяла дневной маршрут. В левой руке — бумажный пакет с односолодовым. В правой — целлофановый, со Звездочкой. Длинная куртка до пят, на молнии, а под ней ничего. Потому что так пьяной женщине интересней и веселей. В саду горели фонари. Ночь была немногим темнее дождливого дня. «Лопата!» Роуз вспомнила, что забыла. В сад она шла с мыслью похоронить Звездочку под злосчастной скамейкой и нацарапать рядом с металлической табличкой: «У этой реки ты нюхал под хвостами у собак, покойся с миром, весь мир дурак». Она развернула пакет, положила к маленькому Звездочке грязный булыжник, затянула тугой узел и запустила своего единственного друга в ледяной поток реки.

— Мусорить нехорошо!

Так, в один день, Роуз прикоснулась к уродливой смерти и встретила прекрасное. Не успели разгладиться круги на воде, как любовь в оболочке Хелен заговорила с ней первой. Хелен было не больше тридцати. Мокрая от пота шея. Обтягивающая серая майка и спортивные легинсы, настолько облегающие, что то, что пьяные рабочие в пабах ласково зовут «верблюжьим копытцем», так и бросалось Роуз в глаза. Оранжевого света редкого фонаря хватало, чтобы понять, что Хелен бегала без нижнего белья. По дороге домой они говорили про Звездочку, про Бориса Борисовича, про неудачные опыты Роуз с противоположным полом. Они шли в их дом, и Роуз это уже понимала, а ее первая любовь была еще только заинтригована необычной и праздной жизнью своей старшей подруги.

Роуз оторвалась от фотографии деда и вернулась к окну. Снега все не было. Чайка тоже вернулась и вычесала четыре пера, которые прилипли к мокрому стеклу. «Ничего, — думала Роуз. — Скоро она придет с работы». Розлин убрала вино и достала скотч. «Капельку», — она решила победить тревожное расстройство, раз и навсегда. Капелька повторилась несколько раз. Время Роуз не подыгрывало. Стрелки настенных часов выглядели легкими, но заторможенными.

Наконец дверь открылась, и в нее вошла зимняя румяная Хелен. Под черным пиджаком и белой сорочкой — спокойная грудь Деметры. На ней огромные миндальные соски, ровные, как срез болонской колбасы, готовые выкормить четверых. Мощный, загадочный и круглый, как сизифов камень, зад. Хелен с досадой посмотрела на жену:

— Опять?

— Хелен, нам надо поговорить!

Хелен сложила зонтик, сняла пиджак и медленно опустилась на банкетку. Она и сама хотела поговорить о многом. О том, что не может больше жить с пьющей, о том, что их совместная жизнь свернула с осеннего переулка в тупик, о том, что она не уверена больше в том, осталась ли в ней самой любовь или нет, и о том, что она с недавнего времени встречается с девушкой — в ботаническом саду, украдкой, с той самой, которая записана в ее телефоне как Дэвид. К инициативе Роуз она была не готова. Роуз еще не сказала ни слова, а она уже пожалела обо всем и хотела оставить жизнь на этом месте, чтобы не прощаться с последними четырьмя годами. Вдруг не тупик?

— Хелен, я хочу, чтобы мы стали родителями!

— Что?

— Послушай, пожалуйста, и не перебивай. Я весь вечер просидела в интернете. Мы усыновим мальчика из России, Ивана, я покажу тебе фотографию.

— О, Розлин! Давай не сейчас. Ты пила?

— Послушай меня! — крикнула Роуз и подсела к Хелен.

Она говорила и не замечала слез в глазах любимой. Хелен на каком-то этапе попыталась сказать, что российских детей попросту нельзя уже усыновлять, но пьяный человек глух и нем ко всему, кроме обманчивого зова собственного сердца.

— Он вырастет, Хелен. Он будет приезжать к нам на выходные. Красивый и умный. Однажды он приедет с невестой. Мы уже будем жить в Берсдене, в доме с садом. Он будет статен, бородат, молод. А невеста будет звать его «дядя Иван», как в русской пьесе.

Роуз еще долго говорила. Сама с собой. Они уже легли в кровать, а в воспаленном сознании Роуз гналась карусель образов, не давая ей уснуть. Знаки, Звездочка, Иван!

Роуз накрыла голову одеялом и повела языком по коже спящей жены. От груди к паху. Она не успела коснуться волос, как Хелен резко одернула ее.

— Что? Я просто хотела поцеловать…

— Господи, Роуз, мне вставать через пару часов.

Хелен отвернулась и притворилась спящей. Роуз хотелось приблизиться со спины и начать с крепких белых ягодиц, но она не решилась. Хелен лежала и думала, когда и как она будет говорить с Роуз. «Может, написать? Трусливо. Но так удобно! Завтра или в выходные?»

Роуз встала и опять подошла к окну. Перья чайки смыл непрерывный дождь. Она тихо подошла к фотографии деда. Под ней, в китайской вазе, была спрятана бутылка бренди. Роуз внимательно посмотрела на деда. «Обещаю, это последняя. Клянусь тебе. Чтоб я сдохла, как отец. Больше никогда…» Выпила треть бутылки. На сердце стало хорошо, легко и прохладно, как на весенней лужайке. Все наладится. Хелен будет рядом. У них будет сын. Роуз больше не позволит настроению править ее жизнью. Больше она пить не будет. Как дед Борис, она добьется, не зная чего, но в свои сорок она еще многого добьется.

Роуз побоялась опустить бутылку в вазу. Руки ее были не так послушны, как хотелось. Она тихо прошла в прихожую и там, в самом темном углу лофта, решила спрятать бутылку в сапог. Завтра, когда Хелен будет на работе, она обязательно выкинет ее. Роуз присела и осторожно потянула дверную ручку. В шкафу, на удивление Роуз, было светло. Свет шел невесть откуда, и сыпался снег, настоящий снегопад. Перед глазами Роуз лежали крошечные сугробы, кружилась миниатюрная метель, и тянулась задушевная песня, которую пел когда-то давно Звездочка на могиле ее деда. Роуз закрыла дверь. «Нечего удивляться, не обманул “Хантингтон Пост”», — подумала она. Сорокалетняя Роуз вернулась в кровать, исчезла под одеялом, ушла гулять по своему городу.



III


Некомфортно себя чувствую, сидя и разговаривая с тетрадью. И еще непривычно смотреть, как голос превращается на глазах в почерк. Хорошо, что я здесь не один такой. Вижу, немало нас, в белых халатах, говорящих с блокнотами. А вот вас мало, доктор, людей в зеленых халатах. Вы как редкие изумруды на кольце с россыпью бриллиантиков. Все время ловлю себя на мысли, что вы, доктор, наговоренное мной, читаете. И поэтому моя речь неестественна. Каюсь, я все время мысленно пропалываю слова в попытке показаться более интересным, чем есть на самом деле. Вы просили описать, что я чувствую в первый день выписки. Выпишут меня как раз после беседы с вами, во второй половине дня. Но повествование свое я начал с утра. Скуку и пустоту. Чувствую себя обыкновенно, так, как и чувствовал бы себя двадцать лет назад, проведи я похожий пасмурный летний день в стерильном чистом доме отдыха на берегу Истры. Кстати, а это Истра? Водохранилище, которое видно с балкона? Сейчас я скорее чувствую себя как птица с намокшими крыльями, вроде бы просто временное неудобство, а страх будущего порождает. Вот опять попытался сумничать. Я знаю, вас интересует, что я испытал, встретив родных. Не поверите — брезгливость. Моя жена — старуха, да еще и с нарочитым дурновкусием, приобретенным за эти годы. Или я не замечал этого тогда? К чему эта левретка на блестящем поводке, и этот почтительный муж, с покладистой, но такой неуместной рыжей бородой на этом простом как картофель лице? И сын! Боже! Неуклюжий гигант, сдавивший меня в объятиях. «Папа! Папа!» Хорошо, что санитары его отволокли. Русый увалень, больше похожий на ее нового спутника, чем на меня. Что до вашего интереса, то мой настоящий сын так и живет в моем разуме, молчаливый застенчивый мальчик, который любил модели кораблей, да и вообще все связанное с водой и морями. Больше их не пускайте ко мне. Дайте такое распоряжение охране. Для них меня дома не будет никогда. Заметили? Я всего месяц как проснулся, а уже назвал это место домом. Пиши я от руки, вряд ли бы это случилось. Что еще? Конечно же, я рад, что вы отпускаете одну пациентку со мной. Вы знаете, о ком я. С ней мне очень легко. Забегу наперед, не подумайте, я не старая притча во языцех, она меня привлекает как человек, что не отменяет того, что она красивая девушка. Смотрю на часы. Ваш обход через полчаса. Значит, с минуты на минуту зайдет сестра. Любопытно, сколько всего поменялось, а мебель — нет. Кресло осталось креслом, диван — диваном.

Сестра была. На мои попытки завести праздную беседу отмалчивается. Не кокетничает, на шутки не реагирует. Это мое хромое чувство юмора или ваше распоряжение, доктор? Вставила мне в ухо силиконовый наушник и молча ждала. Тяжелая такая больничная тишина, которую можно разрезать ножом. Я уже понял, что моя температура, мой пульс и давление передаются ей на планшет. Странно, что шарик для уха одноразовый и его запросто можно выкинуть после трансляции. Я бы подумал, что такие приборы недешевые. Хотя я сейчас, верно, задаю доисторические вопросы? Вы опаздываете. Я лежу. О чем еще сделать запись — не знаю. Ботинок на ботинке. За окном тысячи листиков, качающихся не в такт, под весом летящих капель. Как вам? Да, мне тоже не очень.

— Доктор Берг, а можно мне не пересказывать весь наш разговор, а просто оставить тетрадь включенной?

— О! Андрей, да вы идете на поправку, лень — первый признак психического здоровья! Я не против. Мой почерк еще не занесен в хранилище. Проявлюсь газетным шрифтом. Как вы, Андрей? Готовы денек побыть без присмотра? Дома у вас убрались. Там пока ничего нового не стали устанавливать, чтобы не тревожить ни вас, ни вашу гостью.

— Гостью из будущего, доктор Берг?

— Да. Смешно, Андрей. Кстати, ваши переживания насчет жены и сына абсолютно естественны. Здесь все себя так чувствуют. Больше повезло тем, кто проснулся одиноким. Все на своих местах осталось. Не удивляйтесь, я ваш блокнот читаю со своего. Синхронно.

— Доктор Берг…

— Андрей, вы можете называть меня Шимон. Я понимаю, что утомил вас этим, но мне надо еще раз услышать про ваши последние часы.

— Что, еще раз?

— Да, Андрей, еще раз. Считайте, что устройство считывает ваше когнитивное восстановление измерением точности и четкости образной памяти.

— Хорошо. Но мне добавить нечего. С обычного места?

— Да, пожалуйста.

— В саду стемнело. Еще было тепло, но вечера были уже куда короче. Такой первый звоночек осени.

— Андрей… Не обижайтесь. Когда будете описывать предметы быта, не рассказывайте мне, что диван ваш обит шершавым коленкором терракотового цвета. И про погоду не надо. Как там капли отдыхают на утренних травинках. Договорились? Меньше воды. Больше деталей.

— Хорошо. Я сидел в кресле-качалке. Пил кофе.

— Вечером?

— Да, вечером. Всегда пью… Пил… кофе вечером, меня, как ни странно, это успокаивало. Два раза звонил жене. Слушал автоответчик. Я знал, что она не берет специально. Мы уже несколько месяцев как жили порознь, и все было неплохо, но как только у меня стало не хватать на нее денег (а с поиском работы я не спешил), началась спекуляция маленьким Андреем.

— Вы позвонили.

— Да. Дважды. Я решил, что все равно поеду в Москву и заберу сына на несколько дней. Я поднялся на второй этаж и над его кроватью подвесил на леске крейсер «Паллада», который раскрашивал весь день. Я, конечно, понимал, что Андрюша давно перерос моделирование. Но замечал, как он хотел сделать мне приятное и как каждый раз неуклюже прятал телефон с играми, когда я входил. Он был добрым и ласковым мальчиком. Мог часами просиживать рядом, пока я под линзой расписывал флаги.

— Кофе.

— Кофе?

— Да. Где вы его оставили? Внизу? Или взяли с собой в комнату?

— В комнату взял. На тумбочке оставил и забыл про него, пока подвязывал крейсер.

— Хорошо. Что дальше?

— Спустился по лестнице. Еще раз набрал жену. Тишина. Вышел в сад покурить. Покурил. И пошел спать.

— Нет, Андрей. Давайте поподробнее.

— Я потушил сигарету. У меня в саду была каменная тумба с песком на крышке. Я оставлял в ней окурки.

— Андрей, перебью вас. В прошлый раз вы сказали, что внезапно подумали, что чувствует манекен во время краш-теста. Почему?

— Ну, наверное, потому, что я разбился и умер на следующий день.

— Неправильно, Андрей! Опять неправильно. Вы не умерли. Вам следовало бы перестать относиться к коме, как к смерти, это только замедлит выздоровление.

— Я понимаю. Мне жаль.

— Ничего страшного. Просто все, кого мы разом разбудили, здесь, в институте, все переживают ретроградную депрессию. Вы не один. Привести мышцы в порядок куда проще, чем мысли. Итак. Вы докурили и…

— И пошел в дом. Похолодало. Настроение скверное. Хотелось увидеть сына. Я скучал. Да, и если честно, в тридцать пять все равно жутковато ночевать в загородном доме одному. Из-за иррациональных страхов. Я почистил зубы. Умылся. Собрался лечь на террако… на софе и заснуть под свет телеэкрана. Но передумал.

— Почему?

— Потому что поднялся в комнату сына и лег спать в его кровати. И перед тем как заснуть, несколько минут разглядывал днище крейсера. Настольную лампу я не выключал.

— Давайте еще раз про сон. Если вспомните что-то новое, обязательно проговорите.

— Давайте. Я заснул быстро и глубоко. Перед тем как выйти во двор с сигаретой, я принял мелаксен. Мне снилось, что уже наступило утро. Я встал и поехал в Москву за Андреем. Сон был реалистичным. Я ехал на своей машине.

— Какой? Вспоминайте быстро.

— Белая «Мазда». Старая. Какая у меня была в жизни. С механической коробкой. Я к автоматам не очень.

— Ясно. Дальше.

— Я выехал из поселка. С грунта повернул на однополосную дорогу, затем по Калужскому шоссе в Москву. В приемнике играла музыка. Потом начались новости.

— Что говорил диктор?

— Я не помню.

— Хорошо.

— Я ехал не торопясь. Подъехав к мосту через Десну, я оцепенел от ужаса. На реке тонул катер. Людей вокруг не было. Утро. Раннее. Судно было небольшим, прогулочным, с такой крошечной кабиной в носовой части. Оно уже почти полностью ушло под воду. Медленное течение относило его от меня. Я вы­скочил из машины. Я не мог ничего сделать. На палубе по пояс в воде стояла женщина, за руку она держала девочку лет десяти. А рядом еще кто-то был. Мальчик, по-моему, меньше девочки. И его голова исчезла под водой. От ужаса я пытался кричать. Но звука не было. И я проснулся. От того, что на самом деле кричал.

— Хорошо. Дальше.

— Дальше то же самое.

— Я знаю. Продолжайте, Андрей.

— Я встал. Принял душ. Выключил будильник, который запоздало наигрывал что-то.

— Что?

— Что-то.

— Хорошо. Продолжайте.

— Сварил кофе, но решил не пить. В Москве попью. Поеду, пока пробок нет. Я побрился. Оделся. Обулся. Сел в маленькую белую машину и, проехав по грунтовке, свернул на однополосное шоссе. Через пять минут я уже летел по Калужке. Клали плитку. Меняли полотно. Столбы зачем-то. Все местные знали, что камер временно нет. Я ехал очень быстро. Около Десны увидел, как тонет катер. И не поверил своим глазам. Снов я никогда не забывал, и годами они жили в моей памяти.

— Дальше.

— Я отвлекся на катер. На нем было трое, как во сне. Они звали на помощь. И когда я увидел, что берег и дорога не пустынны, как в кошмаре, и люди бегут и плывут им на помощь, я перевел взгляд на дорогу. Последнее, что я успел увидеть, — это красные фары и древесину. Десятки мертвых пней. Может, сотни. Все. Ни удара. Ни хлопка. Все! Открыл глаза и увидел вас.

— Дальше я знаю. Спасибо, Андрей.

— Увидел вас. А к вечеру узнал, что мне пятьдесят пять и что я седой, совсем седой.

— Девяносто два процента совпадения. Все хорошо, Андрей. Вы быстрее всех тут справляетесь.

— Я завтра вернусь?

— Да. За вами приедет машина. Сейчас сестра принесет одежду.

— Да там тепло вроде бы.

— Тепло. Вы в белом халате поедете? Гражданскую одежду.

— Точно.

— И все-таки, Андрей. В те несколько секунд, что вы были в коме, вы ничего не видели, не слышали? Я знаю, что спрашивал.

— Нет, Шимон. Как будто моргнул — и все.

— Ясно. До встречи внизу.


Тетрадь, ты записываешь? Записываешь… Неприветливая сестра принесла черные мешковатые штаны и черный свитер. На свитере значок. То ли рельеф снежной горы, то ли кардиограмма. Я спустился в кафе на первый этаж. Она уже ждала меня. На ней был точно такой же костюм. Она пила чай с молоком. Мы поздоровались. Не странно, что из всех она заговорила со мной. Ведь тут много чудных в белых халатах. Кто-то плачет все время. Кто-то настолько изувечен, что его катают по аллеям сестры. Вряд ли я стал привлекательным к старости. Я и раньше-то был так себе. Кстати, я заметил, что передвигаться стало сложней. Я избегаю лестниц. В парке выбираю маршрут без подъемов. Как будто подпортился изнутри.

— Так здорово, что мы отсюда уедем. Так хорошо! Правда?

Господи, какого же чудесного человека ты сотворил! Неужели это мне награда — знакомство с ней, — за отобранные двадцать лет? Если и есть причина, по которой меня разбудили, то вот она, сидит передо мной, дует на горячий чай, держа чашку обеими руками. Доктор Берг спустился к нам по центральной широкой лестнице. Угрюмый Берг.

— Замечательно выглядите, — сказал ей Берг. — Халат вам не так идет.

— Спасибо, доктор.

В ее голосе не было ничего кокетливого. Она благодарила искренне. Улыбалась искренне. Если ей становилось грустно, то ее лицо это тут же выражало. А когда мы вышли на улицу, мне показалось, что и Шимону померещилось то же, что и мне. Свет! За машиной блестел мокрый луг. Одинокая ель торчала из земли как зубочистка из закрытого рта. Она смотрела на нас удивленными глазами. Растрепанные рыжие волосы. Худоба. Не испорченная чистейшая кожа, скрытая под черным свитером, и белые галочки на груди. Я заметил, что и Берг был опьянен светом, который она отражала. Он опрометчиво оголил зубы, но мгновенно спохватился и сделался прежним, невыразительным.

— А как мы поедем? — спросила она. — Руля нет. И как на дорогу смотреть?

Я перевел взгляд на автомобиль. Черный, гладкий, металлический. На дверях все те же белые скалы. Лобового стекла нет.

— С добрым утром! — Шимон вышел вперед. — Теперь весь транспорт такой. Спереди экран. Вместо стекла — камеры. Так безопасней, — он посмотрел в мою сторону.

— Андрей, скажите вслух, куда вам ехать.

— Поселок «Советский писатель».

В машине зажглось стекло.

— Да, Андрей, вам еще придется привыкать к новым названиям.

— Опять все переименовали?

— Ну… — прогнусавил Берг. — Москва вот Москвой всегда была и всегда будет. Он подошел вплотную к автомобилю.

— Дом пациента один.

На экране появился еще один маленький экран, на котором отобразился маршрут.

Берг любезно, явно переигрывая, открыл перед ней дверь и по-лакейски согнулся, предлагая сесть. Я сел на место водителя, то есть слева, и закрыл дверь. Берг дернул ручку на себя.

— Андрей, посмотрите в дороге телевизор. Убейте время.

Берг сказал «с Богом», и мы поехали, причем чересчур резко. Две-три секунды, и скорость развилась до ста километров, но порог этот не превышался всю оставшуюся дорогу. Я задумался — в первый раз с того времени, как очнулся: почему они с нами так возятся? Врачи. Я же не был никем важным в той жизни. Наверное, считают живым доказательством великой мысли ученых.

— А мне мама телевизор не давала смотреть. Говорила, что это мусор.

Она вдруг заплакала. Теперь, когда на ней не было больничного халата, невозможно было не заметить очертания груди — наверняка прелестной.

— Не плачь. Что ты? У нас есть целый день без врачей и допросов. Ну? Посмотришь, как я живу. Жил. Сходим куда-нибудь поесть.

— Я очень скучаю по ним, маме и брату. Они же месяц назад как утонули, для меня еще и сорока дней не прошло. А, выходит, их уже двадцать лет нет на свете.

Я погладил ее по волосам, чуть влажным от недавнего дождя, она перестала плакать. Да, пока не забыл. Обратил внимание на два обстоятельства. Машины все одинаковые. Это раз. Их почти нет. Это два. Жизнь без пробок — это, конечно, великое достижение. Правда, еще не ясно, как именно решили этот вопрос с перегруженными потоками.

Потом мы надолго замолчали. Я сказал вслух «телевизор» — и появился еще один экран. Новости. Молодой человек, абсолютно лысый — странно, как такого пустили вести новости, — говорил что-то невероятное про прибалтийскую интервенцию, нарушение прав граждан Великого Евразийского Содружества, западные альянсы. Он был несвойственно для диктора эмоционален. Показывали кадры с пленными. Раз десять прозвучало слово «предатель».

— Действительно, мусор, — сказал я, и она одобрительно кивнула.

— Выключайся.

Звук исчез, но экран не погас. Я не понял, как его выключить. Транслировали совсем какую-то дичь. Вешали людей. Они были босые и одетые во все белое. И еще они неистово молились на эшафоте.

— Смотри на дорогу. Не знаю, как это выключить.

Перед поворотом с Киевского шоссе я вдруг понял, что доктор Берг, наверное, предусмотрел маршрут и не отправил нас по Калужке. Я не знаю, как бы отреагировал на собственное место гибели. А уж ей и подавно не стоило видеть Десну. Если так, то доктор Берг все-таки проницательный человек. Еще я обратил внимание на указатель. Он был таким же, как и при мне. Высокий, синий, с белыми буквами. Минск 800 км. Смоленск 450 км. Гагарин 200 км. Шрифт преж­ний. Белый «Гагарин» был зачеркнут красной полосой. Видимо, из баллончика. Рядом коряво, все тем же красным написано «Гжатск».

— А ты тоже им не сказал про сон?

— Нет. Хотел, но не получилось.

— И у меня.

Я заметил, как погасли телевизор и навигатор. Осталось только пустое однополосное шоссе. Скорость упала до пятидесяти.

— Я не понимаю, почему я не могу им рассказать. Что-то мешает. Не спавшим нельзя это знать. Бред какой-то.

— Да. Страшный бред, — сказала она.

— Или не бред. Бред разве может быть общим?

Я подумал про повешенных в новостях. Тогда, наверное, бред может быть общим.

— Куда они повели ту несчастную женщину на поводке? Это так омерзительно.

Я не мог не согласиться. Я видел лицо несчастной каждый раз, когда закрывал глаза. И остальных людей. Скольких из тех, что стояли с нами в толпе на мосту, я потом наблюдал в белых халатах, слоняющихся по больнице? Кто-то из них помнил тот суд? Кроме нее, я ни с кем об этом не заговаривал. Действительно, забылось бы все поскорей. Ну, теперь-то вы знаете, доктор Берг, о чем мы не договаривали. Да вы и так все знаете.

Мы подъехали к моему дому. Все в поселке было прежним. Главное — запах сирени. Двадцать лет выброшено в небытие. И все это время каждое лето цвела сирень в моем саду. Машина уехала, как только мы захлопнули двери. Дом явно отремонтировали — тогда он выглядел более обшарпанным. Я вот постарел, а мой дом наоборот. Она зевнула и помахала кому-то. Я пригляделся, уже было совсем темно. Мой новый сосед. Признаться, я и старого не особенно знал. Так, обменивались кивками. Но это был другой человек. Военный. На нем был черный китель — все с той же снежной вершиной на лацкане. Он кивнул. Я тоже.

— Можно я ужинать не буду? — спросила она, что было облегчением, честно говоря. О еде я совсем и не подумал. Но врачи вот явно подумали, понял я, когда открыл холодильник. Которые теперь прозрачные. И которых теперь два. Зачем?

— Я сразу спать. Устала от дороги.

— Конечно, конечно.

Я суетился как школьник. Мы поднялись наверх, я проводил ее в детскую. Они не тронули ничего. Спасибо. Она разделась без стеснения, поцеловала меня в щеку, голой залезла под одеяло. Господи, спасибо тебе за нее. Она свернулась как маленький зверек и заснула сразу же. Я даже не поверил. Еще постоял над ней и, когда услышал ровное глубокое дыхание, выключил свет и вышел. Кофе! Надо выпить кофе и покурить в саду.

В саду стояли вы, доктор Берг. Стояли, курили и смотрели на меня сквозь окошки террасы. Я вышел к вам в сад. Сосед отдал вам честь и зашел в свой дом. Вы были в черной военной форме и все так же плутовато улыбались.

— Никому. Слышите, Андрей? Никому не рассказывайте про свой сон. И ни с кем не обсуждайте его. Мне даже не рассказывай! Отдашь мне завтра тетрадь, при сестре, и хватит. Хватит этой хиромантии. Я почищу лишнее.

— Доктор Берг?

— Сема.

Он протянул руку. Я ответил рукопожатием.

— Поправляйся, Андрей. Еще неделя-другая— и начнем работать.

— А что я буду делать?

— Ты ведь в рекламе работал до девятнадцатого?

— Да.

— Ну вот, похожее что-то. Ты же сможешь продать очки слепому? Ты понимаешь, о чем я? Мне кажется, в тебе есть это качество. Я слышу это качество в людях.

— А я не староват?

— Глупости. Ты новый человек! Понимаешь? Новый. Бог не возвращал людей из комы, а евразийское партнерство вернуло. Ну? Интересно будет людям знать твое мнение? Что ты им скажешь? У нас война на носу. Ты, Андрей, воскрес, чтобы стать полезным. Все мы им скормим. Не ссы.

Семен докурил и собрался уходить.

— Тебя, наверное, заждались?

Он опять оскалился, как давеча у входа в больницу, и ушел. За домом хлопнула дверь. Под колесами затрещал гравий. Такой звук в городе не услышишь.


Сема, не обижайся, если что. Но не надо больше этих намеков про нее. Никогда. Или обижусь я. Прочти еще раз эту запись завтра и запомни — ей десять лет! И я это должен запомнить.

Хорошо внутри. Вот здесь я звонил жене. Кофеварку мою оставили. Перед тем как лечь спать, я на цыпочках поднялся наверх. До чего же скрипучая лестница! Соседа разбудит, не то что ее, но она спит. И спит, к сожалению, беспокойно. Я знаю, что ей снится, но помню: больше ни слова об этом. Как договаривались, Семен. Я потрогал ее лоб. Поправил одеяло. Вернее, перевернул его прохладной стороной. Перекрестил ее. Качнул пальцем крейсер. Все встало на свои места. Все. До завтра, доктор. Я пошел спать вниз, на коленкоровый диван терракотового цвета.



IV


Экскурсия в Смоленск

Сочинение Бори Радзивила

Ученика III класса

Реального училища инженера С. Сироткина в Дорогобуже

Май, 1913 год


Когда нам объявили, что в воскресенье пятого мая состоится экскурсия в Смоленск, я не знал, как выразить свою радость. Я уже знал о значении крепости, о ее осаде поляками, но мне никогда не приходилось туда ездить. И вдруг теперь представляется случай!

Первым делом надо было, придя домой, сообщить родным о поездке. Родители охотно согласились меня отпустить. До вечера я хлопотал, чтобы взять с собой кое-что из провизии, что нам советовали в училище. Преподаватель рисования рекомендовал также взять с собой карандаш и бумагу, так как по пути будут попадаться красивые места и их можно будет зарисовать. Но вот все собрано, и, ложась спать, я мечтаю о будущем дне.

Утром, напившись чаю и закусив, я иду в училище, где уже толпились товарищи. Все были очень весело настроены, и только и слышно было разговоров, что о Смоленске. Некоторые ученики захватили фотографические аппараты и папки для засушивания растений.

Было уже девять часов утра, когда мы выстроились в пары и в сопровождении директора и преподавателей пошли на вокзал. У кондуктора мы спросили, куда садиться, и он указал на большой вагон третьего класса. Мы вошли в вагон и поспешили занять места получше. Вагон был хороший: большой, спальный, так что мест хватило на всех.

Не прошло и пяти минут, как раздался звонок, и паровоз, издав резкий свисток, тронулся в путь. Все были очень довольны экскурсией. Ехать было очень весело: повсюду был слышен смех, шутки, разговоры, так что мы не заметили, как проехали восемьдесят верст.

Приехав в Смоленск, мы направились в гостиницу. По дороге нам попалось множество людей, которые также приехали помолиться в Успенский собор. Недалеко от гостиницы, на одном из холмов старого посада, мы были остановлены преподавателем истории, который, развернув перед нами старинные снимки, объяснил первоначальный план крепости. Мы рассмотрели башни Волкова, Костеревскую, Веселуху, Арамиевскую и Днепровские ворота. Какую стену строили наши предки, чтобы сохранить собор и посад!

В гостинице нам были отведены три номера. Все мы были рады отдохнуть. Номер, в котором находился я и мои товарищи, был очень поместительный и состоял из трех комнат. Сюда служащий подал нам кипящий самовар, и мы с великим удовольствием пили «троицкий» чай.

Через час мы были собраны и направились к соборным стенам. Здесь мы увидели монаха, от которого узнали, что в руководители нам назначен о. Клавдий. О. Клавдий все время, пока мы были в храме, давал нам объяснения, которыми мы были восхищены: так хорошо он знал события. Перед нами — величест­венное здание, имеющее множество куполов. Это собор во имя Успения Божией Матери. Это большой храм. Весь построенный из камня. Верх собора вызолочен. Стены расписаны живописью. Иконостас состоит из пяти ярусов икон. В иконостасе по правую сторону Царских врат находится чудотворный образ Пресвятой Богородицы, обложенный драгоценными камнями.

Осмотрев собор, мы пошли в трапезную. Это здание несколько походило на утюг, вокруг которого выстроены как бы большие завалинки, на которые ведут две широкие лестницы. Стоя перед главной, мы созерцаем колокольню и слушаем ее историю, а затем поднимаемся наверх. Войдя в дверь, мы очутились в большой квадратной комнате с огромными картинами, написанными на стене и изображающими ветхозаветную историю. Отсюда мы прошли в длинный зал, по бокам которого были поставлены столы с длинными скамейками.

Прочитав молитву, мы рассаживаемся за столом. Едим борщ из оловянных тарелок, пьем квас из таких же стаканов. Потом едим вкусную кашу со сливочным маслом. Поблагодарив о. Клавдия, строимся и идем в номера, где нас ожидает чай.

Так, пространствовав по окрестностям целый день, мы пришли в гостиницу. Все сильно устали и рады были отдохнуть. В нашем номере было три кровати, два дивана, комод, два стола и несколько стульев. За неимением достаточного числа кроватей, большинство учеников расположилось спать прямо на тюфяках, положенных на пол. Было не очень удобно, зато весело. Обменявшись между собой впечатлениями, все заснули крепким сном. Я еще немного почитал Вальтер Скотта и помечтал о странствиях по Шотландии и горам. Ночь не прошла без происшествия, рассмешившего всех: вдруг раздался стук — это упал один из наших товарищей, которому было тесно спать на диване.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru