Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021
№ 6, 2021

№ 5, 2021

№ 4, 2021
№ 3, 2021

№ 2, 2021

№ 1, 2021
№ 12, 2020

№ 11, 2020

№ 10, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Андрей Григорьевич Костин родился в 1968 году в подмосковной Коломне. Закончил Суворовское училище и Военный институт иностранных языков в Москве. Прослужил около года военным переводчиком (французский и английский языки). Жил в Париже, изучая экономику и финансы. Предыдущая публикация стихотворений в «Знамени» — № 7, 2002. Последние годы по роду деятельности живет в основном в Италии, в Милане.



Андрей Костин

Милан ушедший

* * *

По рязанской ветке
пригородный поезд
разбежится редко,
катит ненапорист.

С главного вокзала,
тупика и устья,
его тронут вяло
гусли-перепутья.


Он найдёт всё ту же
колею-излуку,
дрожь мазутной лужи
в такт глухого стука,

сиплый свист прибытий,
брёвна, стекловату
и карьер в корыте —

чёрного агата,

станции-паромы,
их касаний скрежет,
почести хромому
«скорому», что держит,


полустёртый отзвук
в буквах на фанере —
титры их и лозунг,
тех, кто хлынул в двери.


Тех, чей натиск слажен
до самозабвенья —
поголовье граждан,
смятых в ополченье.

Через тамбур, грудью,
им в проход набиться,
чтоб сойти в безлюдье
за чертой столицы.


И всё легче поезд
учащённым шагом
набирает скорость
по столбам, оврагам,

полем — в лес отволглый,
темнотой шахтёрской.
Ещё долго, долго
до «Белоозёрской».


* * *

Пейзаж и ты, твой нежный возраст,
и я меж них, как порубежный, смежный,
как подбирающий ненужный хворост
кому-то в дом, лесник потешный.


И мы бредём к чужим карелам,
на берег, к высушенным сваям.
Там будет сеть с подгнившим, прелым,
солёным запахом — мы знаем.


Набраться воздуха, как нерпы.
Жить неприкаянно, доколе
вокруг пыхтят ещё, нелепы,
все эти викинги и тролли.


Ловить треску, сушить ли снасти —
ты резко против китобоев —
в какой-то общей нашей части
мы здесь всегда как будто, двое.


Одной суровостью природы
не укротить и наши нравы.
Но захандрят родные фьорды,
как сколок местности с дубравой.


Тогда — читать под вечер саги,
томить, на сизом небосклоне,
полярный диск, и звёзд зигзаги
вплетать в кружавчик аваллоний.


Перенастроить слух и поступь.
Твой стан, сыграй отбой, но плавно,
пристрастью моему, коросте,
веди на север Хлою с Дафной.


Дай послужить ещё, меж нами,
резервом редких экспедиций,
упряжкой лаек, бубенцами,
связным, как штатной единицей,


чтецом депеш, костром ночлега,
крылатой радостью Дедала,
почти доплыть по морю снега
за облака твои, в начало.

Воткнуть на подступах, как правду,
и наш флажок, чтоб реял строго.
И разойтись, как аргонавты,
дыханье предков им в подмогу.


Полоска света, скал и суши.
Крепки рыбацкие лачуги.
Гудят ветра ещё снаружи,
И отбивают sos фрамуги.


* * *

Как приговор, бесстрастный голос гида:
«Теперь вокруг — арабские кварталы».
Текут хиджабы к площади вокзала.
Потупят взор на их пути кариатиды.

Речами иноверцев город бредит,
перебирает явки и пароли.
За кольцевой стоит аббатство в поле,
осенний день, как все другие, цедит.


* * *

Союзники бомбили старый город,
а здесь была окраина, поля.
Паданский труженик, войной не тронут,
оценивал износ инвентаря.

Он обходил склады, запасы риса,
сортировал под зиму семена.

Ждал Рождества, когда снаружи мызу
парной туман окутает сполна.


* * *

Горел очаг в жилище лангобарда.
Дремала мать, качая колыбель.
И ей казалось, всё это взаправду:
три странника снаружи и метель.


Они вошли уже, впустили стужу
и груз одежд из ледяной коры.
Запахло мокрым войлоком верблюжьим
и радостью в словах: «Ему дары».


* * *

Разросшийся платан царапает окно.
За ним, вплотную, багровеет колокольня.
И с верхней бифоры, смущая полотно,
торчит звонарь, наряженный фривольно.


Взрыхлили только что церковный огород.
Из тени вынесли лимонник в кадке.
Священник после службы каждый год
проверить должен саженцы на грядке.


* * *

Предутреннюю дымку Монферрато
рассеет, медля, солнце октября.
Вот силуэт крестьянина-собрата
в дубовой роще ищет трюфеля.

Он в кепке и с чертами осетина,
бредёт задумчив, как не наяву.
Бежит поодаль тренированная псина
и, морща ноздри, ворошит листву.


* * *

Альпийский небосвод над спящей фермой,
дыхнув безлюдьем и прохладной тишиной,
перерастает в лес трёхмерный —
еловый, смешанный, земной.

Сухая осень затянулась снова.
И лыжный тренер, глядя в календарь,
себя не видит в нём без снежного покрова,
и заклинания твердит, как пономарь.


* * *

В тридцатые, под марши Муссолини,
архитектура расправляла плечи.
Гранит крошился среди пиний,
шлифуя оттиск человечий.

Музейный лоск на частной вилле —
как гость, по рангу, у Кампильо-Некки.
Прислуга снова не находит пыли
на лестнице, на этажах, в библиотеке.


* * *

Из всех китайских швейных ателье
роднее то, что ближе к дому.
Табачный дым в стрекочущей игле
и две работницы в борьбе за глаукому.

Осмотрят вещь и выпишут квитки:
себе — иероглиф, а число — клиенту.
Отрезы тканей пёстрых от тоски
приветы шлют, как ссыльные, Ташкенту.


* * *

Милан ушедший, где текла вода,
когда сплавляли мрамор для собора.
Скрипели баржи и торговые суда.
И люди жили, поднимаясь в гору.
Они лепили вычурных химер,
святых касались в узких нишах.
Остывший храм, как Гулливер,
рекламой греется на крышах.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru