Елена Зейферт. "Вынь из птицы лишних птиц". Поэзия конца 2014–начала 2015 года в «толстых» журналах. Елена Зейферт
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2022

№ 5, 2022

№ 4, 2022
№ 3, 2022

№ 2, 2022

№ 1, 2022
№ 12, 2021

№ 11, 2021

№ 10, 2021
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Елена Зейферт

"Вынь из птицы лишних птиц"

ПЕРЕУЧЕТ

 

 

Бахыт Кенжеев. Невесело, но честно (Новый мир, 2014, № 11)

 

Читая свои стихи, Бахыт Кенжеев выразительно и в то же время небрежно выделяет голосом коронные мужские рифмы. Это авторское управление ритмом завораживает. В новой подборке словно слышишь его живой голос. Узнаешь БК в неожиданных сравнениях и в философской огранке явлений жизни. Символические образы, такие, как, к примеру, «старьевщик», резонируют далеко за пределами подборки.

Лирический герой здесь насколько достоверен, настолько же и непостижим. Кенжеев дарит ему автобиографические черты: «оттого я и в химики подался, оттого и любил меркаптан и хлористый, скажем, литий», «за нью-йоркским окном моим тень», «на фотке все равно лиц не видно, но с колбою в руке еще красуется лжехимик-комсомолец, в штанах заштопанных, в румынском пиджачке…». Но «седовласый такой и вдумчивый парнишка», конечно, не идентичен автору. Небрежно сыплющий имена современников («как чхартишвили, например», «их еще вспоет пелевин»), не БК, а лирический герой БК позволяет себе ритмические перебои («мног’этажные дома»). Знаменитая кенжеевская ирония дарует лириче-скому герою право считать себя небрежным. А автор, якобы рассуждающий о «курортных местах», «радостном собрании прекрасных духом и лицом» типичных представителях нашего времени, даже не прикрывается прозрачным обликом лириче-ского героя, он гармоничен и знает свои невидимые, но четкие границы.

 

 

Ира Новицкая. Голоса (Арион, 2014, № 4)

 

Философичные трехстишия Иры Новицкой тяготеют к хайку (автор даже упоминает этот жанр: «с годами мир сжимается до размера хайку»), но хайку не являются. Для этого жанра важен зрительный образ, а у Новицкой преобладают умозрительные (хотя есть и трехстишия даже с типичными для хайку сезонными словами).

Но содержащих бытийную мысль и одновременно отмеченных неожиданным соположением образов стихотворений в подборке немного. Вот одно из них:

 

  * * *

  еще не пришло время
            вспоминать о маме
            еще не пришло

 

Или другое:

 

  * * *

  вот мой кусок неба —
            здесь
            над этой поляной
            заросшей воспоминаниями

 

Зная статус «Ариона» и вкус его главного редактора Алексея Алехина, понимаешь, что стихи Новицкой лежат не на верхней границе «нормы» допускаемых в журнал текстов. У кого не возникало, к примеру, такой (даже непоэтической) мысли?

 

  подходя к дому
            смотрю на свои окна —
            вдруг в них появится свет

 

Но в целом весьма достойная подборка.

 

 

Владимир Гандельсман. Стихи (Октябрь, 2015, № 1)

 

Гандельсман на первый взгляд не ставит слово в необычный контекст, и его поэзия могла бы быть большей частью понятна даже читателю «золотого века» русской поэзии. У него и античные герои говорят обычным языком:

 

  — Как несносен
            ветра вой... Слышишь эту скорбную осень?

 

  — Осень, знаю.
            Но не слышу, не вижу, не осязаю.

              («Улисс в подземном царстве»)

 

Но на самом деле эта простота языка спорна. Запоминается бытийный разрыв идиомы «долгая жизнь» в строчке: «Нам долгая предстоит смерть» или экзистенциальный каламбур:

 

  Что в комнате? — Свет горит.
            Не оставляй за собой.

  — Что же еще оставлять
            за собой, если не свет?

              («По ту сторону»)

 

Поэзия Гандельсмана стремится подчеркнуть и одновременно нивелировать амбивалентность жизни. Славянские образы в его поэзии переплетаются с античными. Старость и детство сводятся к одному полюсу («Засыпая»). Одиночество бывает вдвоем («В зеркале»).

 

 

Вадим Балабан. Мы проседаем вверх… Стихи (Урал, 2014, № 12)

 

При прочтении сразу попадаешь под очарование ритма — автор ценит и знает разностопность, свободу и порядок тоники и особенно тактовика, строфическое богатство… Как ненавязчиво он преподносит сверхкраткие концевые строчки:

 

  * * *

  гиацинты стянули круг
            клумбы, чтобы еще тесней;
            чтоб от их бесполезных рук
            не к весне,

 

  а к признаниям ножевым
            у осевшего сосняка,
            где скрипят ледяные швы
            сквозняка.

 

Это стихотворение показывает и метафорику Балабана, которую хочется цитировать. См. другой контекст:

 

  ртутным столбом давили,
            и все: почитай, труп.
            с губ стрекозу ловили
            и под стекло луп.

 

Но Балабан порой удивляет банальной рифмой, ради которой жертвует всей кодой стихотворения, которое хорошо начинает «Во дни растений и кузнечиков»:

 

  на дом на тень и на огонь:
            они сказали мне — не тронь…

 

А порой автор слишком ведом за придуманным образом и соглашается на легкий путь. К примеру, контекст «земля дымится паром» тут же притягивает за собой «паро€м отсюда, что ни говори».

Интересны у Балабана при отказе от знаков препинания авторские значки, например, слэши.

 

 

Игорь Булатовский. Стихотворения (Новый берег, 2014, № 46)

 

У этого петербургского поэта абсолютно свое лицо... Голая новизна. Это то, что ты не читал раньше. Поиск истоков здесь может принести плоды (нет, не Гандлевский, они оба восходят к обэриутам, однако потом идут разными дорогами), но ощущение новизны сохранится.

Здесь — словно в глиняном горшке волшебное варево из зерен, корней и трав, после которого не хочется горшок мыть, чтобы сохранить запахи, не хочется возвращать, чтобы оставить что-то предметное себе… Или это переметная сума, сплетенная из тех же колосьев, трав и корней, ее тоже можно заполнить кусочками сугубо своего, похожего или непохожего на художественные факты Булатовского.

Его стихи вызывают вибрацию. Их не отшелушить по зернышку, ибо они неразборны. Читаешь ритмично и плавно, за исключением некоторых погрешностей, которые, впрочем, вязнут в общем впечатлении целостности и не раздражают. Но запоминаются — как ленивая рифма «время — стремя» в стихотворении «Отечество детей, дитячество отцов…». Впрочем, семантика этих слов и контекст оправдывают здесь их присутствие. Органичные и плавкие в тексте Булатовского нецензурные слова, их почти сразу, не раздумывая, глотаешь, отмечая недолгий вкус солености на языке.

Булатовский — абсурдист, и слово его ищет нелогичные контексты. Поэт не жонглирует словами, но обнажает их внутреннюю форму.

 

  * * *

  Повелитель блох говорит Повелителю мух:
            «Нас больше, в нас крепче народный дух,
            мы не хватаем с неба подгнивших звезд,
            наш прыжок невысок, но стоит учесть наш рост,
            нас не влечет культура, мы не хотим быть
            кем-либо, кроме себя; все, что нам надо,— прыть
            и расчет углов, а остальное — чушь
            собачья, человечья; да, еще у нас нету душ,
            только чужая кровь, распирающая брюшко,
            нас легко удавить, но удивить нелегко…

 

              («Гофман и немного Голдинга»)

 

Пожалуй, поэзию Игоря Булатовского можно есть и пить.

Почти синхронная «Новому берегу» публикация в № 2–3 «Воздуха» за 2014 год сделала Игоря Булатовского главным автором этого издания.

 

 

Наталья Лясковская. Сoncordat аristos (День и ночь, 2014, № 6)

 

Сверхдлинная строка интересна, зрение сразу останавливается на ней. У Натальи Лясковской строка может включать в себя до 23 слогов (!). Причем она поддержана внутренней рифмой, и не только на постоянной внутристиховой паузе, но и в других ритмических местах. У Лясковской такая строка тематически всеядна — здесь и ностальгические «меламедные» слова в послесмертном посвящении Игорю Меламеду, и околоцветаевский надрыв («всем тем кого люблю в ком часть меня живет отчаянным девичьим жадным всплеском», «боюсь цветаевой»), и древнее панегирическое дыхание («Элеоноре Акоповой» («Рожденная править какой-нибудь древней страной…»).

Однако, на мой взгляд, поэтесса недостаточно использует энергию такой строки, допуская слишком предсказуемые, а порой и слишком женские контексты:

 

  всем тем кого люблю в ком часть меня живет отчаянным девичьим жадным

   всплеском

  кто презирая боль и корчась и кляня что ночи тянется к потертым занавескам
            и чуда ждет хотя уже с трудом вдруг домофон взорвется тайным кодом
            и голоса наполнят стылый дом тех уходящих с каждым новым годом

 

Сверхдлинная строка очень вместительна, но отбор слов для нее должен быть на вес золота, иначе она провисает, как слабо натянутый провод. В поэзии Натальи Лясковской есть находки, но нередко они окружены предсказуемыми автор-скими ходами, избыточностью, повторами лирических переживаний. Из опубликованных в этой подборке наиболее удачно стихотворение, посвященное Игорю Меламеду:

 

  а сердцем радостным как яблоко в блаженной юности раю
            пускай хоть тоненько хоть слабенько услышь сейчас печаль мою

 

 

Андрей Тавров. Шестистишия (Волга, 2015, № 1–2)

 

Андрея Таврова можно открыть для себя и как тонкого эссеиста («Реставрация бабочки», «Свет святыни», «Письма о поэзии»), и как поэта, и как прозаика. Просто войдешь через разные двери в один и тот же, цельный и одновременно дискретный мир литературного полиграниста, уверенно, полноценно и увлеченно владеющего разными видами литературного творчества.

Новую подборку Тавров предваряет авторским литературоведческим вступлением.

«Архаичность письма естественно предполагает отсутствие прописных букв и знаков препинания, как это практиковали авторы берестяных грамот и других архаических текстов на Востоке и Западе», — пишет Тавров, противопоставляя инерцию архаики ультрасовременным минус-приемам.

«Графика письменной речи всегда соответствовала трем из основных для Европы стихий — воде (речь-реченька), воздуху и земле. То есть запись располагалась, в основном, слева направо (или справа налево) и сверху вниз. «Огненный» (всегда восходящий) вектор в письменности стопроцентно отсутствовал. Мне показалось интересным последовать в том направлении, на котором строится код гексаграмм, — снизу вверх. Ведь так горит костер, так растут цветы и деревья, люди и животные. Так летают птицы». Автор подготавливает к прочтению снизу вверх, но ты еще не знаешь, каково это.

 

  * * *

  взрываясь режет вены играет небом
            эта птица не видит красную березу
            кинь связку ключей проломится в точке стяженья
            как витринное стекло в блеске несут с четырех сторон
            смотрит на себя из четырех углов
            птица собранная в прозрачный квадрат

 

              (КВАДРАТНАЯ ПТИЦА)

 

Читая снизу вверх, задираешь голову, глазное яблоко молитвенно вскидывается горе, дыхание взволнованно. Словно поднимаешься в гору, и вокруг открываются внутренние пейзажи. Нелегко, но чувствуешь, что растешь. Любой рост — это боль, а восхождение с Андреем Тавровым — и боль, и обезболивающее одновременно.

В его поэзии много птиц, подчеркивающих вертикаль текста.

 

  вынь говорю из птицы лишних птиц

 

                          (ЛИШНЕЕ)

 

Метафорический и метафизический язык Таврова то и дело требует изумленной остановки на отдельных словах и их сочетаниях:

 

  мне не поймать себя как дереву собственную листву

 

  ангела белая баржа смещается под мостом

 

  в комара вложен конус в пчелу пирамида

 

(ТРИ АВТОПОРТРЕТА РЕМБРАНДТА В УФФИЦИ)

 

Человек в цикле Таврова «Шестистишия» достигает высокого экзистенциального уровня птицы: «и чтоб я не умерла щебечу тренькаю и свищу до времени и голос мой потрясает звезды и выпрямляет траву».

Тавров варьирует длину строки в шестистишии, но натяжение ее энергии всегда предельно, строка звенит.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru