Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 10, 2020

№ 9, 2020

№ 8, 2020
№ 7, 2020

№ 6, 2020

№ 5, 2020
№ 4, 2020

№ 3, 2020

№ 2, 2020
№  1, 2020

№ 12, 2019

№ 11, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Ольга Бугославская

«Волк не похож на бабушку», или Почему люди не читают?

Лауреат 2011 года за статьи, эссе и рецензии (№№ 1, 3, 10, 11, 12)

 

Кто-то читает постоянно. Кто-то не читает никогда. Одни пробуют начать и втягиваются. Другие пробуют и сразу бросают. По поводу последних возникает вопрос — почему?

Не знаю, как обстоят дела сейчас, но во времена моей далекой юности в школе, да и не только там, а повсеместно, царил культ «великих русских писателей». Одним из побочных следствий этого культа явилось массовое убеждение в том, что русская литература уже давно пережила свой «золотой век», а значит, ждать от нее новых откровений не приходится: планка задана настолько высокая, что приблизиться к ней, а тем более превзойти невозможно. Стоит назваться филологом или критиком, как тут же получаешь: «Ну что? Есть там у вас сейчас Толстой / Достоевский / Чехов?». Несмотря на нелепость положения, отвечать нужно уверенно и кратко: «Есть», иначе дискуссия захлебнется, не начавшись. Но даже если удастся вклиниться с перечислением «мастеров художественного слова» нашей с вами современности, то в конце концов дело все равно закончится недоверчивым: «Неужели этот ваш такой-то и в самом деле не хуже Толстого / Достоевского / Чехова?». «Не хуже» значит «похож». А «не похож» значит «хуже»: «Почитал я Водолазкина. Он молодец, конечно, но не Гоголь». Пробиться к такому читателю нелегко: «не Гоголь» его не устраивает, а Гоголь уже есть.

Школьный учебник обязательно разъяснял «идейный смысл произведения» — прозрачный, доступный и четко выраженный. Соответственно, одному произведению полагалась одна правильная интерпретация: «Автор хотел сказать то-то и то-то».

Разного рода «варианты прочтения» — не что иное, как искажение автор-ской мысли, попытки приписать великому писателю собственные глупые идеи. В другом случае — способ завуалировать пустоту и бессмыслицу: «Я пробовал читать современную литературу. Больше пробовать не буду. Осилил “Сто лет одиночества”. То ли “лучший роман двадцатого века”, то ли “главный”. Скрывать не буду: я ничего не понял. Вообще. Почувствовал себя полным дураком. Потом заглянул в предисловие, и оказалось, что это “новая Книга Бытия”. Автор, как мне подсказали, имел в виду Библию, когда писал. Может быть, конечно, спорить я не могу, но сдается мне, что под Библию все что угодно можно подверстать. В том числе и галерею каких-то странных персонажей. Вроде бы все мне объяснили, но в дураках я, по-моему, все равно остался».

«А я твоего Фаулза выбросил. Прямо на помойку. Он мне голову морочил-морочил… Я думал, что он хотя бы в конце расскажет, что и как. А он говорит, что, мол, ничего не знаю, как хотите, так и понимайте. Ну, я взял его тогда и в мусорное ведро».

«Ты только не обижайся, но этот твой “Венерин волос”… Нет, написано, я согласен, хорошо. Про девочку и про певицу мне все понравилось. Но то, что он вокруг навертел… Главное — зачем? Сказать-то что хотел? “Посмотрите, как я здорово пишу”?».

Некоторые профессиональные комментарии только подтверждают худшие опасения читателей: «Не помню точно, что была за книга, но на свою беду я решил заглянуть в примечания: “В христианской традиции красный цвет — это цвет крови Христа, носит сакральный характер, обозначает жертвенность и так далее. В то же время, красный соотносится с адским пламенем…” И обозначает, соответственно, все прямо противоположное “сакральному характеру”. А еще красный цвет — это война и бог Марс. А еще — победа коммунизма и пионер-ский галстук. В общем, я понял, что красный цвет обозначает все. Что хочешь, то и обозначает. И белый цвет, наверное, тоже. И синий. Конечно. Сама посуди: небо — синее, море — синее. Море — это вода. Вода — это жизнь. Но в воде можно утонуть, значит, она же — смерть. Про Всемирный потоп не забыть. Посейдона куда-нибудь пристроить. На пять диссертаций хватит».

«“Лошадь — символ благородства, верности, выносливости…”. Дальше — полный список всего хорошего, что есть в нашей жизни, и символом чего является лошадь. До момента: “однако, миф о троянском коне позволяет трактовать этот образ в другом ключе. Он может символизировать”… и далее — полный список всего плохого, что тоже есть в нашей жизни: вероломство, обман, хитрость, предательство… Это все про Птицу-Тройку, представляешь? Мол, от России всего можно ожидать».

«Когда я училась на экономическом, у меня были друзья с филфака. Заглянула как-то в их книжку и чуть со стула не упала: “Верх — это Царствие Небесное, а низ — преисподняя”. Поэтому, когда Анна Каренина выходит из вагона и спускается со ступеньки вниз, она как бы попадает в преисподнюю. А когда поднимается обратно по ступеньке в вагон — становится ближе к Отцу Небесному. Я никогда так не хохотала. “Это у вас наука такая, — спрашиваю. — Вы всерьез этим занимаетесь? У нас бы с волчьим билетом выгнали”».

С классической литературой, если читать ее в строго историческом контексте, возникает еще одна проблема: она теряет актуальность. Почему Онегин спасовал перед каким-то Зарецким? Что заставляет Катерину терпеть совершенно дикую свекровь? Как Катерину Львовну угораздило так неудачно выйти замуж? А Анну Каренину? Впрочем, замуж тогда не выходили, а выдавали. Значит, сегодня всех вытекающих проблем легко избежать. И никакой Зарецкий в наше время не заставит взрослого человека застрелить какого-нибудь ни в чем не повинного старшеклассника или первокурсника. Ситуация изменилась, причины несчастий героев «школьной» литературы устранены, значит сама эта литература интересна лишь любителям древностей.

При этом все прекрасно знают, что инструменты подавления и подчинения чужой воли изменились, но само стремление к подавлению никуда не делось. Публика по-прежнему любит кровавые зрелища и с любопытством посматривает на людей, готовых на какие-то отчаянные шаги. А если действие затягивается, зрители подталкивают «актеров», чтобы те не разочаровывали публику, и собравшимся не пришлось скучать. Но классические произведения почему-то не об этом. Они о необходимости запрета на дуэль, правах женщины и процедуре развода.

Замечу вскользь, что с подлинно глубокой архаикой в литературе сталкиваются прежде всего читатели сказок — то есть дети: «Затем ее (злую королеву) заставили вставить ноги в раскаленные башмаки и до тех пор плясать в них, пока она не грохнулась наземь мертвая»; «Ну, солдат взял да и отрубил ей голову. Ведьма повалилась на землю мертвая, а солдат сунул огниво в карман и зашагал прямо в город»; «И моряк Робинзон увез ее (вредную Варвару) далеко-далеко, на необитаемый остров, где она не могла никого обижать. А доктор Айболит счастливо зажил в своем маленьком домике…»; «Я (Мюнхгаузен) не спеша подошел к лисице и начал хлестать ее плеткой. Она так ошалела от боли, что — поверите ли? — выскочила из своей шкуры». Здесь как раз и нужны были бы комментарии, ведь сказки читают почти все, а представления о «торжестве добра» ими формируются не вполне, так сказать, современные. Но именно детские книжки очень редко сопровождаются какими-либо «пояснениями к тексту».

И, наконец, еще один фактор, который если не отвращает от чтения совсем, то в лучшем случае разворачивает читателя в сторону нон-фикшн — авторские недоработки, сюжетные, логические, психологические нестыковки, разного рода натяжки, слишком высокая степень условности, которые порождают недоверие к художественному вымыслу как таковому. Причем свою роль этот фактор начинает играть уже на этапе чтения опять-таки детских сказок: «А зачем ткачиха, повариха и сватья баба Бабариха “допьяна гонца поят и в суму его пустую суют грамоту другую”? Это же их гонец, он с ними и так заодно»; «А старики всегда делают то, что им велят злые старухи?»; «В стеклянных туфельках можно танцевать?»; «Настоящий волк узнал бы все, что ему нужно, у Красной шапочки да и съел бы ее сразу»; «Волк не похож на бабушку»; «Если бы ведьма сама съела всю еду, которой откармливала Гензеля, она не была бы такой голодной и не захотела бы уже есть ни Гензеля, ни Гретель»; «Поросенок не может бежать быстрее волка»; «Спящая красавица и Принц — родственники. Ну как же? Король и королева не заснули, а остались править страной. Значит, Принц, наверное, их внук или правнук, а Спящая красавица — дочка» (ужас, но правда). И так далее, и так далее. В один прекрасный день ты слышишь: «Мам, это про то, что было на самом деле, или это кто-то придумал? Придумал? Ой, нет, давай что-нибудь другое почитаем».

А еще считается, что дети очень доверчивы. Скепсис взрослых менее удивителен: «Почему брат Лоренцо не объяснил монаху, которого послал к Ромео, что письмо очень важное, и передать его надо обязательно?»; «На месте Дездемоны любая женщина сто раз успела бы понять, что муж ее в чем-то подозревает»; «Почему баронесса Штраль не может внятно рассказать Арбенину про браслет? А он почему ее не слушает? В такой ситуации человек, наоборот, все бы выслушал и все бы расспросил»; «“Капитанскую дочку” надо было назвать “Сказкой про заячий тулуп”»; «При всех оговорках не мог такой человек, как Чичиков, довериться такому человеку, как Ноздрев»; «Собакевич обо всех имеет дурное мнение. Ему понравиться невозможно. И Чичиков тоже не мог ему понравиться»; «“Преступление и наказание” — абсолютно надуманная трагедия. Нельзя не знать о самом себе, способен ты на убийство или нет»; «Достоевский слишком хорошо думал о людях: если человек убьет, то обязательно раскается. Да ничего подобного»; «Женщина очень быстро позабудет о любом Вронском, если у нее отнимут ребенка. Странно, что Толстой этого не понимал».

Школьные навыки плохо помогают сориентироваться в каком-нибудь магическом реализме или того хуже — постмодернизме. К тому же нельзя не признать, что литературные игры иной раз и впрямь ведут в никуда. Некоторые ученые люди тоже подсказывают, что пытаться понять что-либо бесполезно, при желании художественному высказыванию можно придать любой смысл, поскольку, условно говоря, и «благородство» и «подлость» символизирует одна и та же лошадь. И получается, что читатель оказывается между смыслами статичными и окаменевшими, с одной стороны, и бесконечно текучими и трудно определяемыми, с другой. Авторы не всегда еще и умеют скрыть белые нитки и убедительно связать концы с концами. Чего же ради читать? Слишком много выстроено барьеров, не всем хочется их преодолевать.

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru