Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 10, 2020

№ 9, 2020

№ 8, 2020
№ 7, 2020

№ 6, 2020

№ 5, 2020
№ 4, 2020

№ 3, 2020

№ 2, 2020
№  1, 2020

№ 12, 2019

№ 11, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Маргарита Хемлин

Щедрый вечер

Лауреат 2007 года за повести «Про Берту» (№ 1) и «Про Иосифа» (№ 10)

 

 

Ну вот. Купила конфет всяких, печенья, семечек, орехов, мандаринок. Грошиков мелких наменяла — одаривать за колядки. Щедрый же вечер, 13 января, Маланки. Придут щедровальники. И колядники придут. Все заодно. Трохи не по правилам — по правилам только девушки незамужние щедруют, потом гадают, ворожат на суженого. Хлопчачье дело — повторно сватов засылать, если в первый раз им гарбуза вручили с отказом. А жиночкы-чоловикы, соседи, друг к другу ходили мириться на всякий случай, чтоб в новом году не ссориться. Ну и ладно. Хай и одни, и другие, и третьи. Споют на пороге, скажут что положено, а я им скоренько и дам что надо. Праздник же ж.

Жду. Не идут. Ем мандаринки, залузгиваю семечками, одна в родительском доме на берегу реки Десны в городе Чернигове.

А тут звонок в самую дверь. Открываю с улыбкой — праздник же ж. На меня идет красавец-аккордеон с перламутровыми накладками, по ребрышкам — красный кантик, клавиши слоновой костью отливают. На корпусе переводная картинка, давнишняя, из первых, немецких, которые появились у нас: артистки студии ДЕФА, Рената Блюме там, само собой, и как будто хотел кто-то эту картинку счистить, а только по краям пошкрябал, но больше вокруг материал попортил, перламутр и старое дерево поцарапал без толку и на том бросил.

Хазяечка, дозвольтэ щэдруваты?

Проходьтэ, щэдруйтэ, будь ласка.

Жиночка. Наверно, бессемейная, семейная б только-только со стола убирала после щедрой вечери. Присела б на краешек табуретки да хоть поела как следует на кухне — за всеми бегала за столом, всех обихаживала, подкладывала-уговаривала, за рюмками-стаканами следила; а до того готовила — и смажэнэ, и варэнэ, и пэчэнэ, и млынци-сонэчки (блинчики-солнышки), и ковбасу, и гуску, и картополяныкы из шкваркамы, и локшину (лапшу) самодельную ровненько-тоненько резала старым ножом, еще бабкиным, а тот нож из косы, из самого краешка, короткий, острый, косили той косой, косили, точили-точили, треснуло железо от излишней тонкости прямо посреди косовицы, на лугу, обломок в траве потерялся, нашли и сделали нож.

Ну вот.

Поет хорошо, на совесть. Не абы як. А я зачарована аккордеоном. Планочки, дырочки, особый старый свет эмали и бело-зеленого перламутра, узор из плетущихся вверх цветов и гроздьев винограда; надежность кожаных ремней через плечи, и особенно — ремень, который слева, на него основной упор — тянуть и тянуть, и по кнопочкам рукой давить аккордами особой музыкальной силы и воздействия.

Аккордеон немецкий. Трофейный. Надпись HOHNER железная-начищенная с правого боку, где клавиши. Слева — где кнопочки — VERDI I. Видно сразу. И возраста жиночка не сильно старше меня, значит, отец ее около 26–27-го года рождения, воевал, совсем хлопчиком пошел на фронт, и потому аккордеон именно немецкий, и Рената Блюме на нем прилеплена была в свое время, когда другие лепили ее на дорогущие (девяносто советских рублей) транзисторы «Спидола», и на мопеды тоже переводили картинки осторожненько — на защитное стекло впереди и на торпеду, по бокам, чтоб видней окружающим, замачивали сначала в теплой воде, потом картинкой вниз разглаживали на нужной поверхности и пальцем скатывали толстый слой размокшей бумаги, освобождали из-под него неземное лицо далекой звезды, а если передержать в воде, разлезется и верхний слой, и всё на свете, и никакой красоты у тебя не будет, у всех будет, а у тебя — нет, потому что картинки только у спекулянтов на базаре с-под полы или как, а гроши ж не казенные, и их на ерунду нема больше.

Но картинку, конечно, лепил не батько, а старший ее брат, серьезный человек таку дурню на благородный инструмент не налепит, рука не замахнется, а хлопец — запросто, и ее, младшенькую, может, привлек — девчонка ловчей в таких делах, где терпение и аккуратность, аккуратность и терпение.

И вот он налепил Ренату Блюме на аккордеон.

И взрослые увидели.

И сказали:

— И для чего ты такое сделал, сынку, гад ты такой, сдирай оту гадость своими ногтями и зубами своими выгрызай, шоб и следа не осталося!

И за чуб хлопца, за чуб.

А он от безысходности вины канючит:

— То не я, то она…

И на сестру кивает, и мигает ей двумя своими глазами, спасай брата, ой, спасай, ты ж маленькая, тебя не накажут, а меня на танцы не пустят, а еще штаны мои новые широченные внизу, железной молнией подшитые, шо зубчиками своими блестящими желтенькими по асфальту цокают еле-еле слышно-чутно, выкинут, шоб я семью не позорил, спасай, сестричка!

А уже распахивается шифоньер, и выгребаются могучей батьковой рукой бэлсы-колокола-с-английского самошитые, и растягиваются вдоль и поперек, и цепляются зубчики-зализяки, и тут слышат все твой маленький голос:

— Братик мой, братик, ты ж ни в чем не виноват, я сама тую картинку налепила, ой, простите ж вы меня, а братика пустите, и на танцы его пустите, и вообще, и штаны его отдайте, а картинку я отлеплю, честное октябрятское!

Ну вот.

А щедровальница спрашивает:

Ну шо, яку вам щэ заспиваты? Можна нэ щэдривку, можна «Черэмшину», чы «Два кольори», або «Чорнобрывци». Я завжды на заказ спиваю. Нэ волнуйтэся.

— Давайте вместе споем, «Чорнобрывци».

Отож, отож. Ну, з Богом.

Заспивалы. После первого куплета я отступила, чтоб не мешать.

 

Як на ти чорнобрывци погляну,
Бачу маты старэньку,
Бачу рукы твои, моя мамо,
Твои очи я бачу, риднэнька.

 

Ну вот. И так, и сяк, и водой, и одеколоном тройным ту Ренату терла, и ногтями своими царапала ласково и неласково тоже, и ножницами, и стиральной резинкой красной, той, что в тетрадке дыры делает, а не стирает и еще чернилами потом пачкается, хоть о дерево ее три, хоть как, и лезвием «спутник» пыталась срезать переводнушку, и залилась новыми слезами, а потом еще новей, а потом заснула, уткнувшись в меха, в красную блестящую окантовку каждой складочки, так, что отпечатались они на твоей щеке надолго.

И приснилось тебе, что в пионерки тебя не примут, потому что юбка гофре мятая и не разглаживается, хоть ее чем наглаживай, хоть даже клеем контор-ским те гофринки мажь, чтоб не расходились, а наоборот — остренько ребрились.

И был это год 1970-й, год 25-летия Победы, и отцу как раз сорок три года, и еще 100-летие Ленина, старухи в нашем дворе обсуждали близость третьей мировой, потому шо «шо-то обязательно будет».

А штаны-бэлсы появятся позже. Это я погорячилась, со штанами. Но так уже они красиво вокруг тонких хлопчачьих щиколоток вились! Как знамя. И железячки стукали. И даже иногда некоторых до крови царапали — голую кожу над носками. И кровь текла прямо каплями на землю. Да. А за шо кровь? За моду.

Ну вот.

И Рената Блюме вышла замуж за Дина Рида, а Дин Рид утонул в немецкой речке вроде случайно, но вроде и не совсем, и был он очень красивый, и в черно-белом «Рекорде»-телевизоре пел еще задолго-задолго до своей безвременной смерти, исполнял в белом парчовом пиджаке песни, в том числе «Элизабет» с припевом, а «Хаву-Нагилу» не пел, хоть на пластинке «Мелодия» такое было.

Ну шо, хазяечка, зи святамы вас, дорогэнька!

Щедровальница оглаживала аккордеон, успокаивала звук. Наступила пора одаривания.

В чистую белую наволочку (еще мамой стиранную), я сложила гостинцы, сверху посыпала грошиками, завязала, вручила с поклоном:

Дякую, дякую вид щырого серця.

Жиночка приняла клунок тоже с поклоном. Поклонилась больше не спиной, а согнутыми коленями, как беременная. И инструмент придерживала рукой, будто живот с ребенком внутри. Повернулась к двери, потом снова лицом ко всем раскрытым дверям, окинула пространство одним взглядом: чемодан, узлы, беспорядок нежилого дома.

Ну шо, однисинька тут? — спросила совсем другим, не праздничным голосом.

— Ага.

Ну ничого. Ничого. Якось будэ.

 

 

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru