Юлия Рахаева. …А в это время Зигмунд Фрейд. Флориан Иллиес. 1913. Лето целого века. Перевод с немецкого: С. Ташкенов. Юлия Рахаева
Функционирует при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации
№ 6, 2024

№ 5, 2024

№ 4, 2024
№ 3, 2024

№ 2, 2024

№ 1, 2024
№ 12, 2023

№ 11, 2023

№ 10, 2023
№ 9, 2023

№ 8, 2023

№ 7, 2023

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Юлия Рахаева

…А в это время Зигмунд Фрейд

1913. Лето целого века. Флориан Иллиес. Перевод с немецкого: Сергей Ташкенов. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.

Когда мне подарили эту книгу на день рождения, я удивилась (но не подала виду!): уж очень неподарочно она выглядит… Ни название мне ничего не сказало, ни имя автора… Правда, даривший, человек с отменным вкусом, сказал, что в Германии эта книга долгое время была бестселлером, лидером продаж.

Положила я подарок в шкаф на работе — с тем чтобы вот-вот, в ближайшее время, непременно — да и забыла про него... Какое-то время спустя, роясь в поиске чего-нибудь почитать по дороге домой, наткнулась и вспомнила: подарок-бестселлер-лидер. При ближайшем рассмотрении издателями книги оказались Александр Иванов и Михаил Котомин, что добавило… не скажу — уверенности в том, что это будет однозначно прекрасно; скажу — интриги и интереса.

Итак. 1913-й. Последний мирный год перед началом Первой мировой войны. Многое носится в воздухе, да, но практически никто не понимает, что именно. Никто — это кто да кто? Простое перечисление всех героев этой книги, оставшихся и поныне (ставших за прошедшие сто лет — и так тоже бывает!) знаменитыми или бывших знаменитыми тогда, а ныне канувших в Лету, заняло бы самое меньшее страницу, через которую продрался бы лишь самый неленивый читатель. Я же о нем, о читателе, думаю с сочувствием и симпатией. А потому приведу лишь несколько фамилий и фактов из самых разных сфер искусства, литературы, политики да и просто, черт побери, жизни.

Гитлер, живший в общежитии и зарабатывавший небольшие деньги продажей своих картин, покидает Вену. Сталин, напротив, в Вену прибывает, нелегально. У Пруста выходит роман «По направлению к Свану», Шпенглер пишет «Закат Европы». В Париже — Кокто и Дягилев, Жид и Стравинский, Дебюсси и Нижинский, Равель и Дннунцио, Шанель и Дюшан. Все в ожидании «Весны священной», которая вызвала противоречивые, но одинаково сильные эмоции, от криков «Гениально!» до смеха и свиста…

Арнольд Шенберг едет в Вену. Там он дирижирует оркестром, исполняющим музыку Малера, свою собственную и своих учеников — Антона фон Веберна и Альбана Берга. Во время исполнения произведения Берга случается скандал. Диагноз от публики: сумасшедшая музыка, по ее любителям плачет психушка. Дело доходит до массового мордобоя. В интервью, данном уже в Берлине, Шенберг говорит: «Я принял решение лишь тогда участвовать в концертах такого рода, когда на входных билетах будет недвусмысленно отмечено, что не позволяется мешать исполнению».

Эгон Шиле, вместо того чтобы рисовать для своего мецената и покровителя Артура Реслера, живя в его прекрасном доме, пускает по полу игрушечные паровозики…

Роберт Музиль, если верить диагнозу доктора Бланка, «страдает общей неврастенией тяжелой степени с осложнением на сердце».

Кете Кольвиц томится, выкликает свободу и ищет утешения у Стриндберга, без конца читая его драмы… А Оскар Кокошка в Вене объявляет о помолвке с Альмой Малер (да-да, молодой и сексапильной вдовой композитора Густава Малера), но свадьбе состояться не суждено…

У Готфрида Бенна и Эльзы Ласкер-Шюлер — любовь. Женщины презирают поэтессу за небрежность, безответственность и безудержность, но втайне ею восхищаются. Одна Роза Люксембург восхищается ею открыто и демонстративно гуляет с ней по улицам.

Рильке мечется между Лу Андреас-Саломе, немолодой женщиной, лишившей его девственности, Хеленой фон Ностиц, про которую понимает, что она, как и все женщины, на расстоянии выглядела заманчивой, а вблизи оказалась требовательной и действовала на нервы, Сидони Надерни, которая чуть ли не задыхается в скорби по застрелившемуся брату, и совсем юной Эллен Дельп.

Эдвард Мунк пишет картину «Ревность».

Франк Ведекинд — в Риме, куда он уехал с целью побыть в одиночестве и отдохнуть от неурядиц в связи с запретом своей пьесы «Лулу»: нимфоманка, разрушающая мир мужчин, — так же нельзя!

В восемь утра просыпается Томас Манн. Он всегда просыпается в восемь. Его жена Катя лечит легкие в санаториях Швейцарии. У нее перехватило дыхание от скрытого (но не очень!) признания мужем своей гомосексуальности — уж она-то знает, что Густав фон Ашенбах — автопортрет ее супруга…

Артур Шницлер «читает из “Фрау Беаты и ее сына”, своей новой новеллы с эдиповой подоплекой, которой так порадовался Фрейд» (женщина спит с другом своего несовершеннолетнего сына)… Слушают около десяти человек, среди которых — Гуго фон Гофмансталь и Феликс Зальтен, да-да, тот самый, который написал «Бемби».

Кафка в начале сентября уезжает из Праги лечить отчаяние и «неврастению». Кораблем он отправляется в Венецию, где пишет Фелиции Бауэр. Он понял, что не может творить, если отдастся любви и жизни. В дневнике он пишет: «Коитус как кара за счастье быть вместе».

На выставке «Первого немецкого осеннего салона» в Берлине, на открытие которой из Парижа прибывают Робер и Соня Делоне и Марк Шагал, — произведения Архипенко и Делоне, Северини и Карра, Боччони и Явленского, Марка и Маке, Мюнтер и Клее, Шагала и Кандинского, Фейнингера и Эрнста. Марк, Маке и Гервард Вальден печатают листовку, в которой написано: «Ходить на выставки искусства надо против воли художественных критиков!»

Архитектор и теоретик архитектуры Адольф Лоос заявляет, что орнамент — преступление. Для него существует колоссальная разница между искусством и архитектурой: «Дом должен нравиться всем. В отличие от произведения искусства, которое не обязано нравиться никому. Произведение искусства хочет вырвать человека из его удобства. Дом должен удобству служить. Произведение искусства революционно, дом — консервативен».

Педагог Адольф Зельман пишет в предисловии к своей книге «Кино и школа»: «Призываем учителей обратить внимание на всю опасность, исходящую от дурного кино, и оградить от нее нашу молодежь».

Погода в ноябре в Германии неприятная, но Бертольт Брехт уверен: насморк бывает у любого.

Третьего декабря в санкт-петербургском театре «Луна-парк» — премьера футуристической оперы «Победа над солнцем». Эскизы к костюмам и декорациям создает Казимир Малевич, на занавесе он рисует черный квадрат.

Да, Санкт-Петербург (еще не Петроград). Россия. Правда, в книге Флориана Илли-еса ее (не ее уроженцев, а именно самой России!) и вообще маловато… Но есть один роман столетней давности, в котором описания общественной атмосферы накануне войны и революции в России — не много, не мало, а в самый раз:

«Петербург жил бурливо-холодной, пресыщенной, полуночной жизнью. Фосфориче-ские летние ночи, сумасшедшие и сладострастные, и бессонные ночи зимой, зеленые столы и шорох золота, музыка, крутящиеся пары за окнами, бешеные тройки, цыгане, дуэли на рассвете, в свисте ледяного ветра и пронзительном завывании флейт — парад войскам перед наводящим ужас взглядом византийских глаз императора. — Так жил город.

В городе была эпидемия самоубийств. Залы суда наполнялись толпами истериче-ских женщин, жадно внимающих кровавым и возбуждающим процессам.

Все было доступно — роскошь и женщины. Разврат проникал всюду, им был, как заразой, поражен дворец.

То было время, когда любовь, чувства добрые и здоровые считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные, припадали ко всему острому, раздирающему внутренности.

Девушки скрывали свою невинность, супруги — верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения — признаком утонченности. Этому учили модные писатели, возникавшие в один сезон из небытия. Люди выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными». Узнали? «Сестры» Алексея Толстого…

Была я намедни в Питере. И буквально наткнулась на ресторан «1913», что в доме номер, естественно, 13 по Вознесенскому проспекту. Стало любопытно. Заглянула. Ну да, кое-какие намеки на модерн, меню как бы того времени… И вдруг — две бодрые старушенции, седые, но подкрашенные, кучерявенькие такие, улыбчивые. Спрашиваю: не знаете ли, случайно, почему ресторан так называется? Обе дружно закатили глаза: ах, это был лучший год за всю историю существования России (обе родились в лучшем случае во второй половине 30-х). Я спросила: почему же только России? Кучерявеньких позвали, я осталась рассуждать сама с собой…

Итак: был ли 1913-й лучшим за всю историю… ну, ладно, не человечества, но хотя бы Европы? Или? Зависит, как модно стало говорить сегодня...

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru