Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2020

№ 10, 2020

№ 9, 2020
№ 8, 2020

№ 7, 2020

№ 6, 2020
№ 5, 2020

№ 4, 2020

№ 3, 2020
№ 2, 2020

№  1, 2020

№ 12, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Юлия Архангельская

Киевский сухой букварь

Об авторе | Юлия Владиславовна Архангельская родилась в Москве 17 июня 1960 года

Об авторе | Юлия Владиславовна Архангельская родилась в Москве 17 июня 1960 года. Окончила филфак МГУ. Мать двоих детей. В субботу и воскресенье по утрам работает в храме Св. мучениц Веры, Надежды, Любови и Софии, что на Миусском кладбище. Стихи впервые опубликованы в журнале «Знамя» № 3, 2011, «Время молчания». Живёт в Москве.

 

 

 

 

* * *

баранки чёрные в огне и запах дыма и беды,
в ночном разбросаны окне фрагменты городской среды —
их беспорядочный обвал во тьме читается едва,
Ты их углём нарисовал и в спешке вписывал слова.
то киевский сухой букварь холодных улиц и оград,
где вдалеке поют тропарь и льды крещенские скрипят.
такого снега чернота, такая сила этих мест!..
куда ни глянешь — красота, во что ни вглядывайся — Крест.

 

* * *

я видела человека — сквозила его душа
железом, которое ела сухая ржа,
его звезда лишь кололась, а речь была не слышна:
звезду костяную выветрила война.
мешок на стерне, оставленный догорать...
а может, не стоит больше в неё играть,
война выжигает всё, забирая в плен,
тебе оставляя зыбкий бетонный тлен.

 

* * *

Зачем, скажи, теперь монастыри,
куда как проще всё держать внутри.
И будешь как стремительный алмаз,
и не обманешься на этот раз:
когда к тебе приблизятся заборы,
прозрачна стань, и не увидят воры
у родника простую жизнь твою,
зелёный сад — и ты одна в Раю.

 

* * *

самое лучшее всегда заканчивается обманом
я уже это знаю но покупаюсь который раз
моя жадная тень отправляется в поход за туманом
и взыскуя чуда пылает голодный глаз
но уже уменьшаются интервалы
каждый раз всё безжалостнее сиянье дня
ну зачем Ты устроил в воздухе такие провалы
эти жерла смутные чтоб поглотить меня

 

* * *

медвежью рыбу раздирая… и кровь в лососевой воде
невыспавшаяся сырая с моллюском древним в бороде
и время драными сетями уже грозит при свете дня
и смерть с холодными ногтями бесстыже смотрит на меня

 

* * *

не ходи по тёплому асфальту не шурши каштановым листом
будто сквозь колодезную смальту ты вернёшься в свой любимый дом
полнотелой рыбою вплывая чайничек увидишь на столе
всё как будто ты опять живая на своей пронзительной земле

 

* * *

Бездомный пёс бежит по переулку,
я сидя сплю, в руке сжимая булку,
и выпадает сморщенный изюм...
и вертятся колёсики вселенной;
и снег летит, и медленный и тленный,

и в ожиданьи застывает ум...

И ничего собой не разглашая,
не прячась, но отнюдь не приглашая,
вращаюсь я во сне по часовой,
по круговой, как всякий одинокий,
где только звук тревожный и глубокий

летит со мною рядом, сам не свой,

в своём непреднамеренном испуге,

что, прозвучав, рассеется в округе
и растворится в мире без следа,
что в этой снежной кружевной рубахе
я буду спать в безумии и страхе

и никого не встречу никогда.

Лети же, исковерканное время,

и я с тобой, и я одна со всеми,
как маленькая птица без лица,
во сне, во сне, почти не засыпая,
частица пепла лёгкая, слепая —
к Тебе прильнуть в преддверии конца.

 

* * *

он разбирал тебя много недель
внутрь смотрел как рентген
и обнаружил всего лишь кисель
жалкий белок коллаген
что же ты плачешь а ну-ка давай
нитку бери и иглу
глупые раны свои зашивай
штопай кромешную мглу

 

* * *

Ты с чужими в застёгнутом сюртуке,
в нежно-шёлковом белом шейном платке
и с улыбкой принца-на-коротке...
ну а я-то кто? воробей в руке

и обрывок тени на потолке,
только пенка на молоке.

 

* * *

я видела видела как под водой выходят невесты из чёрных машин
а вон и жених молодой молодой и дождь изливает свой серый кувшин

и вечный огонь ничего называть не хочет и хлещет и хлещет вода
и надо ей памятник поцеловать и эллипсом белым проплыть в никуда

и в страхе она закрывает лицо и едет с гостями в раскрашенный дом
и каждая свадьба пуста как яйцо в ней всё что случается с ними потом

 

 

воспоминание

 

многозначительные дяди     под видом молодых поэтов
достали папки и тетради     хранилище своих куплетов
и я как будто поэтесса     от ужаса едва живая
не вызывая интереса     читаю вирши завывая
и вспоминая это снова     я не могу найти ответа
как нам могли доверить слово    лишённым музыки и света

 

* * *

Говорящие правильное, сияющие в своей правоте, как в броне.
Вы пришли к началу и уйдёте, когда опустится занавес.
А я благодарю Тебя, Господи, за мои опоздания,
За то, что показал мне самое главное — ужас любви,
За неизбывную эту Твою уязвимость.
Пусть крылья свистящие непорочные рассекают воздух,
Режут ножами, и звенит справедливость, —
А мне дай милости горсть золотой, незаконной,
Тёплой, не имеющей ценности в мире,
В мире, где правые не правы.

 

 

песенка усталого батюшки, едущего домой с пасхальной службы

 

что, что, что в рюкзачке моём лежит?
там, там, там — сто раздавленных яиц!
поручи, молитвослов, принесённый кем-то плов,
пять поломанных свечей, сорок девять куличей,
поздравление из Ниццы и иконки для больницы,
две скуфейки, апельсин, пара чёрных мокасин,
освящённы лепестки и непарные носки.

 

* * *

когда я замолчу когда утихну я
обиды отпущу и доводы забуду
и в воздухе ночном протает полынья

и хлынет тишина ничья и ниоткуда
и я остановлюсь и перестану врать

с соломинкой в руке как будто на пороге
свободна и пуста как чистая тетрадь

в веселье о тебе в молчании о Боге

 

* * *

я тебе пишу на задворках рая, на обломках сна, на краю огня,
что сегодня — точно — я умираю, и наверно ты не спасёшь меня,
но увидишь: через наплывы йода, через красные замкнутые круги
так душа вырывается на свободу, затихают шагреневые шаги.
этот чёткий звук дорогого стоит: молоточек, капелька, метроном...
а потом, в раю, мы споём простое, на два голоса, в сущности — об одном.

 

* * *

в коробке мёртвого мороза

не пошевелится зима
искрится
мусорная роза

увязанная как чалма
и мир спрессованный премудро

распилен будто рафинад
и только сахарная пудра

на чёрных крестиках оград
обломки лишнего фарфора

плывут в вечернюю пургу
и выжженного разговора

белёсый пепел на снегу

 

* * *

клубится едкий дым уходит скорый
звенит пустыми стёклами вокзал
я не увижу сойки синепёрой
мне станет всё равно что ты сказал
и острый уголёк легко начертит
в пространстве где кончается вина
границу между радостью и смертью
после которой только тишина

 

* * *

раньше были мужские стихи
широкоплечие под дождём
тихо звучали помимо слов
и укрывали меня плащом
ну а которые есть сейчас
в слово прячутся как в футляр
и осторожно у самых глаз
превращаются в пар

 

* * *

меняется температура

податливый воздух как вата
зимы восковая фигура 

расплывчата и ноздревата
я знаю такое бывает

когда собирается сила
ты пишешь а буквы смывает

и бедное слово бескрыло
и тянутся детские нюни

и воздух плывёт как бумага
такое всегда накануне

ещё непонятного шага

 

* * *

Какая нестерпимая грусть от правильности.
Жизнь живая вся сплошь неправильная, цветёт коряво.
Тепло цветёт, обволакивая, сглаживая углы, смягчая.
Отрезаешь острым, отсекаешь блестящим, отрубаешь хладным.
Для их менталитета нормально, что кто-то умрёт.
Окружу себя маленькими записками, квадратиками света.
И будет на каждой бумажке верная фраза,

Правильная мысль, стрела в темноту, спасенье.
А в середине только я и чёрный огонь смерти.

 

* * *

узкий писк и свист и сжатые мышцы где-то внутри
дрожит и гудит тоскливая струна доказательств
тоннель и по нему ровный стремительный поезд чётких примеров
кидаешься в бой но заранее ясно что разобьёшься о стену
потому что тебя такую решили не впускать
вот топор обруби себе руки и ноги
всё равно не пролезешь так выпей хотя бы яду
будешь как мужик в анаконде как кошка в банке
глухота правоты несокрушима
проплывает перед твоей мордой заиндевелая чаша еды
тебе желают только добра
вымой руки пойми что к чему и кушай там на скамейке
за чаем придёшь потом
поднимаешь глаза взгляд улетает в окно
а там мягкий снег тихо падает и кружится
и такая стоит свобода

 

* * *

я возьму чемодан на колёсах или даже обычный рюкзак
из орешины вырежу посох чтоб идти и идти просто так
и смотреть на глубокие реки из холодных источников пить
где совсем не живут человеки чтоб совсем никого не любить

 

* * *

на выдохи и вдохи на фрагменты     распался воздух словно горсть орехов
рассыпалась единая душа     и вся течёт по ледяному кругу —
разнообразный равнодушный сор     как бусинки простые жестяные
зернистые блестят бесцельно     на пике дня на острие зимы

 

* * *

но у меня есть маленькая печь
и дом среди лесов хрустальных
зима зима скорей огонь разжечь
и пригласить котов и дев печальных…
согреть и накормить и уложить
в густом тепле Божественного крова
какие там стихи — хотя бы жить
и до весны не говорить ни слова

 

* * *

С тобою странно говорят — как будто холодно и метко,
уже который раз подряд, и вот — распахнутая клетка,
и так тебе спокойно вдруг, берешь пакет, идешь за хлебом,
худая кошка ест из рук, и под осенним чистым небом
вечерний город — как орган, собранье трубок пустотелых,
и льда прозрачный океан в своих рождается пределах,
в карманах серого плаща кристаллы соли драгоценной,
знакомый
ветер, трепеща, качает дерево вселенной,
и светятся огни домов, и прелый лист благоухает,
и всё не важно, и от слов глухое сердце отдыхает.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru