Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2021

№ 10, 2021

№ 9, 2021
№ 8, 2021

№ 7, 2021

№ 6, 2021
№ 5, 2021

№ 4, 2021

№ 3, 2021
№ 2, 2021

№ 1, 2021

№ 12, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Вячеслав Пьецух

Русские анекдоты




Вячеслав Пьецух

Русские анекдоты

№ 23

Актер одного драматического театра Сергей Казюлин на десятом году своей артистической карьеры дождался-таки роли Чацкого из “Горя от ума”, о которой мечтает всякий порядочный резонер. Он так мучительно входил в роль, что похудел на два килограмма и стал заговариваться в быту; бывало, идут они с помрежем Кешей Соколовым 3-й улицей Марьиной рощи, мимо убогих домишек, какого-нибудь бесконечного забора, почерневшего от дождей, автобусной остановки, где толпится народ и недоброжелательно смотрит вдаль, несусветной очереди возле винного магазина, и вдруг Казюлина ни с того ни с сего прорвет:

— Душа здесь у меня каким-то горем сжата,

И в многолюдстве я потерян, сам не свой.

Нет, недоволен я Москвой...

Понятное дело, прохожие на него оборачивались, потому что по тем временам удивителен и опасен был человек, недовольный не в частности, а более или менее широко. Времена, заметим, стояли какие-то неподвижные и глухие: еще сидели на кильке с вермишелью целые города, кругом сновали враги народа, прилично одеться-обуться можно было разве что по знакомству, и на всякое едкое слово имелась своя статья.

— Ты бы поосторожней, Серега, — говорил ему Соколов. — Не то оглянуться не успеешь, как тебя органы заметут.

— А это не я говорю, — возражал Казюлин. — Это во мне говорит Александр Андреевич Чацкий, нытик, очернитель, вообще паршивый интеллигент.

Он, действительно, настолько вжился в образ своего сценического героя, что уже и сам не разбирал, кто именно говорил в том или ином случае, актер ли Сергей Казюлин или дворянин Александр Чацкий, второе “я”. Со временем у него даже прорезались несоветские, изысканные манеры, как-то: он приподнимался со стула, если входили дамы, выкал капельдинерам и не употреблял всуе матерные слова. Но это еще сравнительно ничего; некогда тихий и покладистый человек, он теперь норовил, что у нас называется, в каждый горшок плюнуть и оттого постоянно балансировал на грани между неприятностью и бедой. Так, однажды во время политчаса он заявил лектору из общества “Знание”, который нес очевидную чепуху:

— Послушай! ври, да знай же меру;

Есть от чего в отчаянье прийти...

Потом обернулся к своим товарищам и сказал:

— Желаю вам дремать в неведеньи счастливом...

Так! отрезвился я сполна,

Мечтанья с глаз долой — и спала пелена...

Высказавшись, Казюлин сложил на груди руки и сумрачно замолчал.

— Это прямо вылазка какая-то, — с испугом в голосе сказал лектор.

— Пожалуйста, не обращайте внимания, — со своего места выкрикнул Соколов. — Товарищ Казюлин в образе и не ведает, что творит.

Бедняга и сам был не рад, что в него до такой степени въелся грибоедовский персонаж, но поделать с собой ничего не мог. Уже спектакль изъяли из репертуара, хотя он давал неплохие сборы, работу Казюлина сочувственно отметили театральные рецензенты, и его даже чуть было не выдвинули на Сталинскую премию II степени, а он по-прежнему гнул свое: то вызовет на дуэль заведующего постановочной частью, то разоблачит ни к селу ни к городу адюльтер. Кеша Соколов сводил его в театральную поликлинику, что в начале Пушкинской улицы, но там ничего опасного не нашли.

В конце концов Сергей Казюлин вынужден был оставить родной театр, поскольку он так и не смог выйти из образа Чацкого и ему не давалась другая роль. Но это еще сравнительно ничего; некогда видного резонера московской сцены весной пятьдесят первого года действительно замели. Прогуливался он как-то по Арбату, зашел в книжный магазин, взял в руки сталинскую работу касательно значения географического фактора в истории, полистал ее и сказал:

— В России, под великим штрафом,

Нам каждого признать велят

Историком и географом!..

Не отошел он от магазина и на пятьдесят метров, как его нагнали двое молодых людей в одинаковых серых кепках, посадили в машину и увезли.

На месте его первым делом спросили:

— Скажи, мужик, какое сегодня у нас число?

— Ага? — воскликнул Казюлин в едкой интонации и завел:

— Безумным вы меня прославили всем хором.

Вы правы: из огня тот выйдет невредим,

Кто с вами день пробыть успеет,

Подышит воздухом одним,

И в нем рассудок уцелеет...

С тех пор никто в театральном мире о Сергее Казюлине не слыхал.

№ 24

А вот еще эпизод из российской жизни, в котором фигурирует как бы умалишенный, то есть вовсе не умалишенный, а на общем фоне даже наоборот.

Уже совсем в другую эпоху, когда страну нежданно-негаданно подкосила свобода слова и по городам и весям пошла пальба, в районном центре Улыбинска столкнулись с такой оригинальной незадачей, что с течением времени отчаялись ее разрешить. Именно, требовалось найти в районе человечка на вакантную должность заведующего Бюро технической инвентаризации, причем в известном роде блаженного, который отродясь не лукавил, не воровал. Уж больно хлебное это было место, обыкновенному гражданину не устоять, между тем над городом нависла угроза, реальная, как инфаркт: еще немного, и весь Улыбинск, от водонапорной башни до рабочей столовой № 1, будет поделен между бандами Ваньки Власова и одного темного дельца из соседней области по прозвищу Паровоз.

Злостный передел собственности зашел так далеко именно потому, что прежде в БТИ верховодили либо прямые жулики, либо люди слабые, не способные противиться соблазну, которые даже против убеждений наживались за счет казны. Первый заведующий новейшего времени Воробьев сдался на третьем месяце своего владычества, построил за рекой дворец с зимним садом, был уличен и покончил жизнь самоубийством, застрелившись из охотничьего ружья. Второй заведующий — Либерман, торговец цветным металлом, с тем только и занявший хлебное место, чтобы поправить свои дела, — вступил в сговор с обеими бандами, но не сумел соблюсти баланса и был утоплен в колодце на православное Рождество. Третьего и четвертого заведующих посадили. Пятый успел бежать и, по слухам, осел в Канаде, где открыл свое дело, именно: гнал из стружки древесный спирт.

Когда окончательно стало ясно, что вот-вот Улыбинск окажется частной собственностью двух воровских домов, что в дальнейшем не исключены сепаратистские поползновения, но, главное, что районное начальство в скором времени останется не у дел, глава администрации Востряков собрал экстренное совещание, переждал неизбежные в таких случаях покашливание, скрежет стульями, бумажный шелест, посторонние реплики и сказал:

— Так что, господа-товарищи, настали последние времена! Того и гляди район отойдет Ваньке Власову с Паровозом, и тогда будет поставлена под сомнение сама государственность на местах!

— Так что же делать? — с наивным ужасом в голосе воскликнула заведующая отделом народного образования Куликова и глупо выкатила глаза.

— А ничего! — сказал первый районный милиционер. — У нас испокон веков воруют, и стоит Россия, как это самое... как скала! Не берите в голову, товарищи, как-нибудь это дело рассосется само собой.

Востряков сказал:

— Боюсь, на этот раз не рассосется, а как бы нам с вами на всю державу — это в отрицательном, конечно, смысле — не прогреметь! Поэтому я вам такую даю установку: где хотите, а найдите мне такого отщепенца, про которого точно можно сказать — этот не украдет. Иначе столько прибавится безработных в районе, сколько вас здесь сидит.

Эта грозная перспектива ужаснула совещание, и в течение двух недель весь район был прочесан в надежде выявить хоть одного неподкупного земляка. Одного действительно выявили: это был древний старик, чуть ли не последний представитель захудалого княжеского рода Коломейцевых, которые в разное время дали двух полных генералов, одного сенатора, одного члена Государственного совета и одного видного большевика, которого посадили еще в двадцать восьмом году. Впрочем, старик Коломейцев ни в какую не соглашался возглавить Бюро технической инвентаризации и на все заискивания отвечал:

— А за что вы моего дедушку упекли?!

Тогда вдругорядь собирает совещание Востряков: все сидят, тупо уставившись в столешницу, и молчат. Руководители среднего звена трепещут, предвкушая отставку, а Востряков перебирает бумаги, делая вид, будто собирается подписывать приказы об увольнении по статье. Тут-то главврач районной больницы и говорит:

— Сидит у меня в нервном отделении один субъект. Не то чтобы он полностью сумасшедший, но все-таки не в себе. Свихнулся он, прошу обратить внимание, вот на каком пункте: что он последний честный человек от Мурманска до Читы.

Востряков сказал:

— Ты мне дай исчерпывающий ответ: этот не украдет?

— Этот точно не украдет.

Сколько ни поразительной, даже ни скандальной представилась совещанию такая кандидатура, а делать было нечего, и сумасшедшего назначили заведовать БТИ, правда, на всякий случай приставили к нему санитара под видом секретаря.

В первый же рабочий день к новому заведующему наведался Паровоз.

— Давайте знакомиться, — сказал он и выложил на стол аккуратную пачку банковских билетов достоинством в сто рублей.

Сумасшедший сказал:

— Уберите свои деньги и подите, голубчик, вон.

— А если ты будешь кобениться, сучонок, то я тебя замочу!

Сумасшедший сказал:

— Значит, такая моя судьба.

№ 25

Медицинский вытрезвитель в районе Новодевичьего монастыря, палата на десять коек, светает, под потолком горит лампочка матового стекла. То ли водка чище стала, то ли по бедности пить начали ужимистей, то ли пошла мода пьянствовать безвылазно, по углам, но в палате заняты только две койки из десяти: один страдалец лежит возле двери, другого пристроили у окна. Оба давно проснулись; они кашляют, вздыхают и время от времени говорят.

Тот, что у двери:

— Я бы, может быть, и не пил, да одиночество замучило, то есть самая поганая его разновидность — одиночество на двоих. Ну чужой человек у меня баба! Точно она другой расы или женское в ней так, для отвода глаз. Представь себе: она даже зарплату за меня получает, колесо поменять может, ругается с соседями, как мужик!.. А ведь я воспитан на поэзии Серебряного века, я знаю всего Анненского наизусть!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тот, что у окна:

— А я пью, так сказать, на общенациональных основаниях, потому что душа у меня густа. У меня душа до того густая, что без растворителя — ну никак!

— А я пью потому, что у меня такое ощущение, как будто я не дома, а на луне. В другой раз посмотрю на свою бабу: плечищи — во! ручищи — во! и сразу потянет залить глаза.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тот, что у окна:

— Вообще-то история знает немало примеров, когда вторичные половые признаки вводили людей в обман. Была такая мужеподобная папесса Иоанна, у поэтессы Сафо, по непроверенным данным, был сорок пятый размер обуви... Или вот: в Египте есть такой Карнакский храм, а перед ним — два колосса, которые изображают царственную чету. Она — знаменитая царица Нефертити, он — фараон по имени Эхнатон...

В палату, широко распахнув дверь, вошел милицейский прапорщик и сказал:

— Эй, алкаши, подъем! Забираем вещички — и по домам.

— Да погоди ты! — цыкнул на него тот, что полеживал у двери.

— Ну так вот... Вся загвоздка состоит в том, что у царицы и у фараона одинаковые фигуры: плечи маленькие, талии узкие, а бедра бочонком, как у матрон... Историки с самого Геродота головы ломают: а может быть, это были две женщины, которые морочили древний Египет, или просто Эхнатона символически изобразили, потому что он родил новую религию, которая, впрочем, не привилась...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тот, что у двери:

— Действительно, сколько на свете тайн! Опять же загадочно, почему у древних египтян были такие причудливые имена?

— Ничего загадочного: Эхнатон означает — угодный солнцу, а Нефертити — прекрасная пришла.

— Стало быть, “нефер” — это прекрасная, а “тити” по-нашему — приходить?

— Совершенно верно, только в пассе-парфе.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тот, что у двери:

— Стало быть, если моя фамилия Смирнов и я куда-то пришел, то это “Смирновтити” по-древнеегипетски будет?..

— Ну.

— Умора, ей-богу! Сейчас приду домой, жена мне открывает, а я ей прямо с порога: “Смирновтити!” — дескать, “Смирнов пришел!”. Она, конечно, подумает, что это уже белая горячка, а я на самом деле по-древнеегипетски говорю!

— Чтобы доставить ей максимум удовольствия, нужно несколько расширить вокабуляр. Сейчас я вам скажу, как по-древнеегипетски будет “дура”, “проститутка” и “пошла вон”...

В палату опять заявился милицейский прапорщик и сказал:

— Эй, алкаши! Вы по домам собираетесь или нет?

— Да погоди ты!..

№ 26

По-хорошему, литературе следовало остановиться что-нибудь на заре новой эры, потому что человеческая порода консервативна и с евангельских времен не произвела ни одного по-настоящему свежего действующего лица. Уж на что, кажется, оригинальна чеховская Мерчуткина, а на поверку оказывается, что и предшественники у нее были, и последователей не счесть.

Старуха Бугаева жила в поселке Октябрьский под Коломной, в двухэтажном бараке, который строили еще пленные итальянцы, на втором этаже, в комнатке рядом с кухней, — лет двадцать она тут жила, и, по крайней мере, пять из них у нее постоянно капало с потолка. Куда старуха только не ходила, куда не писала, вплоть до московского уголовного розыска, но ни одна служба не пожелала заняться ее бедой.

В конце концов старухино терпение лопнуло, и она решила обратиться совсем уж в фантастическую инстанцию — видимо, в ее сознании произошел какой-то зловещий сдвиг. В один прекрасный день села старуха Бугаева в электричку Голутвин — Москва и поехала в Первопрестольную искать управы на поселковое начальство, по ее глубокому убеждению, бездельников и рвачей. Долго ли, коротко ли, вышла она на площадь трех вокзалов, выяснила у постового милиционера, что ближайшим иностранным представительством будет посольство Швейцарской конфедерации, и в скором времени была уже в Старопанском переулке, над которым реял отчасти медицинский, отчасти родственный красный флаг.

Лейтенантик, охранявший посольство, ни за что бы старуху не пропустил, но она навела такую драматургию, с воплями, срыванием головного платка и попытками рухнуть на мостовую, что посольские заинтересовались Бугаевой и велели ее впустить. По всей видимости, они рассчитывали на беседу с престарелым борцом за гражданские права и надеялись после подпустить шпильку большевикам.

Действительность оказалась нелепее и смешней. Когда старуха Бугаева напилась чаю, какого она сроду не пивала, и поведала дипломатам о протекающем потолке, те застенали от умиления и немедленно принялись названивать кто куда. Того и следовало ожидать, что не успела старая доехать домой электричкой Москва — Голутвин, как ей уже был выписан ордер на отличную комнату в новой коммунальной квартире, на первом этаже, который ни при какой погоде не протекал.

В ближайшее воскресенье старуха Бугаева переехала в новый дом, самосильно расставила мебель, села передохнуть у окна, и вдруг ее лицо озарила хищная улыбка, — это ей явилась одна отчаянная мечта. Грезилось старухе, как она опять садится в электричку Голутвин — Москва, является в Первопрестольную, добредает до Старопанского переулка, урезонивает милиционера, пьет марсианский чай с посольскими и в заключение говорит: “А нельзя ли мне сосватать какого-нибудь благоприятного старичка?”.

№ 27

Дело было в двадцать шестом году. Еще здравствовали современники Льва Толстого и царские генералы, еще стояли посреди Садовой улицы монументальная Сухарева башня и действительно красные Красные ворота в конце Мясницкой, но, с другой стороны, еще не существовало поэтической секции Союза писателей СССР, равно как и самого Союза писателей СССР, однако поэты были, и даже во множестве, если не сказать — в избытке, и даже их было, по европейским понятиям, чересчур.

Одним словом, поэт Иван Холеный попал под трамвай; случилось это в День коммунальника, около полудни, в том месте, где пересекаются Петровский бульвар и Каретный ряд. Тогда это было дело обыкновенное, даже в художественной среде, но Иван Холеный и тут отличился, то есть он таким футуристическим манером угодил под трамвай, что оказался на рельсах ровно посередине моторного вагона и при этом остался жив. Вернее, сравнительно жив: лежал он ничком без шапки, с раздробленной кистью правой руки и частично придавленный колесом. Вытащить его не было никакой возможности, подать первую медицинскую помощь — тоже, так что ему оставалось медленно истекать кровью, которая уже обильно сочилась сквозь драповое пальто.

Покуда пострадавший был в сознании и связно отдавал из-под трамвая последние распоряжения, видимо, предчувствуя, что помрет. На счастье, случилось так, что поблизости фланировал скетчист Бровкинд, который в числе первых прибежал на место происшествия, — ему-то поэт Холеный и отдавал из-под трамвая последние распоряжения на тот случай, если он не выдюжит и помрет.

— Ты вот что, Бровкинд, — говорил он, — передай, чтобы деньги за два стихотворения в альманахе “Серп и молот” отослали моей супружнице в Калужскую губернию, по-старому, Жиздринский уезд, деревня Малы Гребешки...

Бровкинд в ответ:

— Ага!

— Не ага, а ты давай записывай!

Бровкинд послушно вытащил из пистолетного кармана блокнотик и карандаш.

— Дальше чего?..

— Дальше вот чего... Новые сапоги с запасными колодками отдать дворнику Еремееву, который всю дорогу провожал меня из пивной. Французскую шелковую рубашку ненадеванную — Мариенгофу, пускай форсит. Взыскать с машинистки Поповой трешницу. Мой архив передать на всякий случай в ОГПУ. Это чтобы не было потом никаких кривотолков, чтобы коню было ясно, что я чист перед нашим рабоче-крестьянским знаменем, как дитя.

— А по поэтической линии чего?

— По поэтической линии вот чего... Дискуссию с лефовцами завещаю свернуть. Довести до сведения широкой литературной общественности мой протест против подвижной цезуры в трехстопном ямбе. Критику Маевскому передать, что я с того света буду вести с ним непримиримую борьбу, что я покоя ему не дам. Рапповцев к моему гробу не подпускать.

Публика мало-помалу начала расходиться, потому что холодно было и потерпевший долго не помирал. Уже и Холеный стал заговариваться, верно, сказалась потеря крови, и отсюда неудивительно, что последние слова его были похожи на тяжкий бред:

— А все-таки хорошо, — проговорил он, — что случился этот несчастный случай. Потому что поэтов у нас, как собак нерезаных, а таких, чтобы трамваем переехало, — я один!

№ 28

Чета Скородумовых справляла золотую свадьбу в банкетном зале ресторана “Речной вокзал”. Гости чинно расселись за столами, поставленными буквой “твердо”, и, как это всегда бывает до первой стопки, некоторое время разговаривали полушепотом, глядели стеклянно и производили механические движения, точно внутри каждого имелся стальной каркас.

Первое слово попросили произнести старика Плотвичкина, златоуста, бывшего бригадира наладчиков на шелкопрядильной фабрике “Красный мак”. Старик Плотвичкин, как полагается, поломался немного, потом поднялся со своего стула и завел речь:

— Вот некоторые лица, наверное, думают, что дотянуть до золотого юбилея — это раз плюнуть. А я вам так скажу, дорогие товарищи и товарки: чудно, что у нас люди до пенсии доживают, что они уходят с производства еще на своих ногах! Потому что наша жизнь — это сплошной вредный цех, вроде красильного, только что молока бесплатного не дают. Кто в этом виноват — всеобъемлющего мнения пока нет, но точно известно, что внешний враг не дремлет и от века вредит нам на все лады. Но словно медом в России намазано для всяких иноземцев, и они постоянно лезут к нам хозяйничать и вредить!

Вот, спрашивается, зачем пошел на нас войной император Наполеон? А хрен его знает, зачем, — в худшем случае сдуру, в лучшем случае ни за чем. Тем не менее полумиллионную армию собрал человек, до четырехсот единиц артиллерии приволок, и в результате разорил четыре губернии и к чертовой матери сжег Москву! Правда, мы тоже хороши: оборону доверили немцу Пфулю, зачем-то построили Дрисский лагерь, происками иноземцев раздробили армию на три части, и, конечно, первое время французы давили нас, как котят. Я так думаю, дорогие товарищи и товарки: если бы не русская зима, сидели бы под лягушатниками до самого Великого Октября!

Нашей зимой я тем не менее недоволен. Ну куда, к черту: семь месяцев в году знай сиди на печи, валенок не напасешься, помидоры вызревают не каждый год. Это же надо было поселиться в таком климате, где помидоры вызревают не каждый год! Нет, прямо зло берет: существовали себе славяне под южным небом, на тучных черноземах, вдруг заявляется иностранная династия Рюриковичей и переселяет нас чуть не за Полярный круг, тем самым обрекая на рискованное земледелие и семимесячное сидение на печи!

Правда, не все зависит от капризов природы, кое-что зависит и от тебя. Если ты хочешь, чтобы у тебя регулярно вызревали помидоры, то первым делом грядку нужно по осени унавозить. После добавляешь в землю универсальное удобрение и рыхлишь хорошенько, — но это уже весной. Тоже весной, что-нибудь в конце марта, занимаешься рассадой, предварительно закупив жизнестойкие семена. Тут главное дело — грунт. Берешь три части промытого песку, одну часть торфа, одну перегноя, перемешиваешь до однородного состояния, и тогда у тебя такая вырастет рассада, что будь спокоен за урожай...

Кто-то крикнул из-за стола:

— Вредное производство-то тут при чем?

Голос был дерзкий, разгоряченный — это, по всей видимости, оттого, что гости замучились слушать Плотвичкина и давно уже налегали на водку, которая потихоньку разливалась и выпивалась под прикрытием рукава.

— Вредное производство у нас при том, — продолжал Плотвичкин, — что наш народ какой-то отравленный, точно он купороса нанюхался и не ведает что творит. Ну как же так: древняя культурная нация, самая многочисленная в Европе, а чужаки над нами изгаляются как хотят! Например, грузин и еврей десять лет грызлись за господство над русским народом, а мы глядели — и хоть бы хны! Как известно, дорогие товарищи и товарки, в конце концов к власти пришел грузин. Поскольку он был величайший полководец всех времен и народов, немцы в сорок первом году давили нас, как котят. И в сорок втором году тоже давили, потому что Ставка сосредоточила основные силы на центральном направлении, а немцы ударили с юга, опрокинули два фронта, перерезали коммуникации и ко всему прочему посадили наше войско на лебеду.

А после войны что вытворял этот праведник и титан?! Тут тебе и налог на яблони, и людоедские нормы выработки, и твердые поставки, и высылка за козу!.. Например, с каждого двора полагалось сдать в казну пятьдесят килограммов мяса и полторы шкуры в год, а где я, спрашивается, возьму эти полторы шкуры, если я сроду досыта не едал?! Если мы тогда изо дня в день поступали так: наберем возле чайной картофельных очисток, обмоем, провернем через мясорубку, поджарим на мазуте — и это у нас заместо хлеба к крапивным щам!

Эх, дорогие товарищи и товарки: как вспомнишь старое-то житье-бытье, так горько сделается на душе, так горько, что нету слов!..

— Горько! — завопил кто-то из приглашенных.

— Горько! — подхватила свадьба на разные голоса.

№ 29

От Коли Судакова ушла жена. Ушла она не к другому, а просто отбыла в неизвестном направлении, скорее всего к подругам в общежитие, и это оказалось особенно тяжело, потому что непонятно было — по какой причине она ушла. Вроде бы, жили они мирно, выпивал Коля Судаков в меру, была у них однокомнатная квартира в Митино, и заработков вполне хватало на прожитье... Словом, это была тайна, и, желая ее постичь, он со временем измучился до такой степени, что начал разговаривать сам с собой. Родители его давно умерли, с друзьями после женитьбы он раздружился, с соседями близок не был, и, таким образом, разговаривать ему оставалось разве с самим собой. Бывало, сядет Коля Судаков за женин трельяж, вперится глазами в свое отражение и говорит:

— Ну какого тебе еще лешего не хватало, что, ты, гадюка такая, меня бросила и ушла?! Ведь одета-обута была как куколка, и трений между нами особых не было, и деньгами ты сама распоряжалась, и сроду я тебе слова черного не сказал?..

В общем, это даже нормально, что вскоре у него случился острый сердечный спазм. Вызвал он карету скорой помощи по 03, приехала бригада, состоявшая из врачихи и девушки на подхвате, померили они давление, сняли кардиограмму и сделали в вену больной укол. В заключение врачиха у Коли спрашивает:

— Пьете?

Он отвечает:

— Пью. То есть если повод имеется, Новый год там или у кого-нибудь день рождения. А без повода я не пью. В том-то все и дело, что я веду здоровый образ жизни, зарабатываю, квартира, как у людей, а между тем от меня недавно ушла жена. Как вы думаете, по какой причине она ушла?

— Ну, причины бывают разные, — отвечает ему врачиха, — например, характерами не сошлись. Или вы не помогали жене по хозяйству. Или вы ее не посвящали в свои дела.

— Это я-то не посвящал?! Да я ей всю плешь проел своими рассказами про дела! Как правило, посажу ее после обеда на диван, сам устроюсь на тумбочке и давай: “Вчера, — говорю, — старший бухгалтер Павлов приносит на подпись квартальный отчет, а там указан такой расход профильного металла, что всему отделу просто-напросто светит Воркута...”

Коля Судаков долго делился с врачихой своим несчастьем и вызвал в ней такое живое сочувствие, что после еще несколько раз вызывал “скорую” по 03. На другой день к нему приехал молодой врач в очках и опять же девушка на подхвате, мерили они давление, снимали кардиограмму, Коля тем временем говорил:

— Это потому мое здоровье пришло в расстройство, что от меня недавно ушла жена. Главное, непонятно, по какой причине она ушла, если учесть, что я ей сроду слова черного не сказал...

— Нужно было проводить с ней воспитательную работу, — советовал ему врач. — Потому что главное в семейной жизни — это воспитать женщину под себя.

— Да я ее с утра до вечера воспитывал под себя! Как правило, после обеда посажу ее на диван, сам устроюсь на тумбочке и давай: “Ты, — говорю, — в компаниях как дура себя ведешь. Смеешься ни с того ни с сего, неправильное ударение делаешь в словах, танцуешь с кем ни попадя и вечно у тебя что-нибудь на губе. Вот скажи, пожалуйста, где нужно делать ударение в существительном “договор”?..

На пятый день к Коле Судакову приехал старый-престарый доктор, по всей видимости, еще и колдун, поскольку он снял его страдания как рукой. Проделал он обычные процедуры и говорит:

— Вы знаете что, больной: как только вам станет невмоготу, вы возьмите томик стихов Пушкина, почитайте — и все пройдет.

С тех пор Коля Судаков уже не обращался к медикам, если ему позарез требовалось с кем-то поговорить. Когда на него накатывало, то есть непереносимо хотелось усесться за женин трельяж и затеять беседу со своим отражением, он, бывало, ляжет на диван с томиком стихов Пушкина, наугад раскроет его, а там:

На свете счастья нет,

Но есть покой и воля...

Коля Судаков хорошо улыбнется и вперится в потолок.

№ 30

Русский народ говорит: “Не знаешь, где найдешь, где потеряешь” — и он безусловно прав. Разве что плюсуем сюда то наблюдение, что ежели у нас человек счастлив, то счастье его чаще бывает нелепого происхождения и носит самые неожиданные черты.

Володя Будкин пьяным делом выпал из окна третьего этажа. Это приключение сошло ему сравнительно без последствий, ибо русский Бог, как известно, пьяных и детей любит, именно Будкин сломал правую ногу в щиколотке и получил несколько порядочных синяков. Но дальше — пуще: перелом оказался сложным, и хирурги, в свою очередь, подкачали, в результате правая нога у Володи срослась таким образом, что оказалась на два сантиметра короче левой, и он с того времени стал хромать.

Володя Будкин не был ни танцором, ни физкультурником, ни артистом, то есть оно бы и ничего, кабы не вот какое дело: он по женской линии был ходок. Между тем, сердцеед из хромого мужика положительно никакой, это яснее ясного, хотя бы его отличали призывные глаза, волевое лицо и мощный размах в плечах. Немудрено, что Володя Будкин посчитал свою жизнь конченой, бросил Лесотехнический институт и нанялся к айсорам продавать у Савеловского вокзала стельки, крем для обуви и шнурки. Понять его, в сущности, было можно, потому что в такие годы женщины для настоящего ходока — все, или почти все, во всяком случае, они занимают в жизни куда больше места, нежели шпунтованная древесина и бонитет.

Но вот как-то под старый Новый год Володя Будкин выпил лишнего и со зла на своих эксплуататоров айсоров даром раздал прохожим все наличные стельки, баночки с кремом для обуви и шнурки. Айсоры за это жестоко его избили и сбросили наземь с Савеловского моста.

Правильно написано у пророка Екклесиаста: что было, то и будет, и ничего-то нет нового под луной. Опять Володя Будкин сломал ногу в щиколотке, на этот раз правую, опять хирурги подкачали, опять нога срослась таким образом, что укоротилась на два сантиметра, но при этом совершенно сравнялась с левой, и в результате он перестал хромать.

После этого случая Володя Будкин как бы воскрес, и его жизнь вернулась в нормальную колею. Счастью его не было предела: он купил себе новый костюм, восстановился в Лесотехническом институте, поселился в общежитии, и скоро от него по-прежнему стенали женские этажи.

№ 31

Это покажется невероятным, но в середине девяностых годов в колхозе “Путем Ильича” построили новый дом. Откуда взялись средства, никто не знал, и почему дом возводили турки, было непонятно, и вообще народ поначалу недоумевал: какое может быть жилищное строительство на селе, если уже который год нечем засевать пашню, если колхозникам вместо денег раз в три месяца выдают макаронные изделия и пшено...

Впрочем, колхозники недолго мучились этими праздными вопросами, и про турок они забыли, и про источники финансирования, потому что в новом доме правление поселило полеводческое звено. Ведь у нас народ как рассуждает: пусть хоть засуха, но если она работает на благо простого труженика, а не начальства, то и засуху дай сюда. Тем более что в колхозе “Путем Ильича” речь шла не о засухе, а о симпатичном двухэтажном доме с немыслимыми, по крестьянским понятиям, удобствами: газ, центральное отопление, канализация, телефон.

В начале сентября переехало в новый дом полеводческое звено, и сразу стало понятно, как до лжно белому человеку; ребята на радостях носились по квартирам как угорелые, женщин из кухонь было не выгнать, у мужиков возникло коммунальное чувство, и они построили у подъезда столик для домино. Вообще как-то разнежились мужики и за домино уже не материли начальство, а порой позволяли себе темы совсем уж отвлеченные, например, зачем у собаки хвост. Сидят они, положим, субботним вечером, рассматривают свои костяшки с таким нервным вниманием, точно на них написано будущее, и тут кто-нибудь говорит:

— Непонятно: зачем у собаки хвост? Зачем у коровы хвост — понятно: оводов отгонять. У лисы — следы заметать, у рыбы, чтобы плавать, а на хрена собаке-то сдался хвост?

Но расслабляться им было рано, поскольку колхоз до такой степени обеднял, что правление перестало выдавать макаронные изделия и пшено. Это потому был смертельный удар по крестьянскому бюджету, что прежде подачку сбывали в районном центре и на вырученные деньги закупали спичек, соли, водки и табака. Не знаем, как в иных землях, а для русского человека остаться без водки, без табака — это остановка жизни и Страшный суд.

Мужики-полеводы три дня за домино головы ломали, как существовать дальше, и в конце концов решили призаняться металлоломом, который в таком изобилии водился по неудобьям, что всего было не перетаскать. В начале октября они нашли в поле двадцать метров стальной трубы, выкорчевали ее и сдали в приемный пункт. Возвращаются они довольные и хмельные, а жены им говорят: дескать, правление нарочно поселило простых тружеников в этот архиерейский дом, дескать, и месяца не прошло, как вышел из строя водопровод. Делать было нечего: недели две мерзли и таскали воду ведрами из колодца, пока председатель Борис Петрович, видимо, испугавшись волнений, как-то не наладил подвоз воды.

В начале ноября мужики срезали двести метров электрических проводов. Ясное дело: возвращаются они восвояси довольные и хмельные, а новый дом встречает их черными окнами, страшными, как выколотые глаза.

Один говорит:

— Вот так всегда у нас — то без тепла, то без света.

Другой говорит:

— Прямо это какая-то мистика, а не жизнь!

Но настоящая мистика была еще впереди: в начале декабря председатель Борис Петрович, вроде бы, мужчина черноземного происхождения и степняк, вдруг эмигрировал в Израиль, где, по слухам, поступившим гораздо позже, нанялся в сторожа.

Мужики толковали:

— Теперь понятно, чья собака мясо съела. И ведь двенадцать лет нам головы морочил, за орловского выдавал себя, паразит!

№ 32

Как вдумаешься в историю человечества, то вот что первым делом придет на ум: не надо изобретать. Исключая пошлые удобства, способствующие вырождению рода, ну ничего, кроме горя, не принесли человеку технические новации, например, изобрели для потехи порох — и потери убитыми на полях сражений увеличились многократно, например, придумали телефон — и сразу стало не с кем поговорить, то есть поговорить-то хочется с Фейербахом, а трубку норовит снять какой-нибудь сукин сын. Одним словом, не надо изобретать.

Антон Сокольский, заведующий акустической лабораторией Ленинградского университета, сполна постиг эту истину, когда изобрел совершенный звукоснимающий аппарат. Лучше бы он его не изобретал, потому что впоследствии вся его жизнь пошла наперекосяк, ну да русский человек задним умом крепок и не способен провидеть, что ждет его впереди. Иначе он не выдумал бы телевидение, которое поставило крест на вековой культуре, и демократический централизм.

Аппарат Сокольского произвел в звукотехнике настоящий переворот. Давным-давно было известно, что на гладких поверхностях, будь то столешница или дверь, самопроизвольно записываются звуки и голоса, и, собственно, весь фокус состоял в том, чтобы исхитриться их внятно воспроизвести. Так вот, аппарат Сокольского явственно снимал с гладких поверхностей звуки и голоса.

Первое испытание провели на стене дома № 4 по Невскому проспекту и получили убедительный результат. Именно аппарат воспроизвел звукозапись, сделанную, предположительно, в первой половине марта 1953 года: сквозь шарканье ног, звуки клаксонов, какой-то гул вдруг прорезался женский вопль:

— Иосиф Виссарионович! На кого ты нас покинул, отец родной?!

Вскоре изобретение было зарегистрировано, получило патент и европейскую известность; ближайший помощник именинника Тимофеев перешел с ним на “вы”, жена Катерина, видимо, в расчете на Государственную премию, уже составляла списки, чего купить.

На несчастье, очередной опыт Антон Сокольский надумал осуществить в своей собственной квартире в старинном доме по Суворовскому проспекту, где они жили вдвоем с женой. Приладил Сокольский свой аппарат к стене и в результате чего только не наслушался, например:

— Я вас в последний раз спрашиваю, милостивый государь: намерены вы стреляться, или я вас записываю в подлецы?!

А то:

— И каждый вечер в час назначенный,

Иль это только снится мне...

А то:

— Нынче каков дисконт-то на Русско-Азиатский банк? Полтора процента! А ты на меня наседаешь — гони должок...

И вдруг голос сподвижника Тимофеева:

— Кать, ты не знаешь, куда подевались мои носки?

№ 33

Как вор Мутовкин задумал обмануть государство и погорел.

Ошибочно говорят: “Поделом вору мука” — потому что наше расчудесное государство можно грабить безнаказанно, особенно если в гомерических масштабах, и даже такое занятие в порядке вещей, но обманывать — это зась.

Когда сравнительно недавно вышла — заметим, беспримерная в мировой юридической практике — превентивная амнистия для воров, которые украдут не больше, чем на триста сорок пять рублей новыми деньгами, некто Мутовкин, сообразившись с обстоятельствами, ограбил пивной ларек. Предварительно он прикинул на бумаге, чего и сколько нужно взять, чтобы уложиться в триста сорок пять рублей, и умыкнул бочку чешского пива, ящик воблы, мешок соленых сушек и шелковое кашне. С ворованной снедью Мутовкин справился за два дня и на третий день пошел сдаваться в милицию, будучи совершенно уверенным, что в худшем случае его для проформы посадят до вечера в КПЗ.

Не тут-то было. Во-первых, его упекли в Бутырки, где он моментально пострадал от товарищей по беде. Вошел Мутовкин в камеру, сказал:

— Приветствую вас, господа ссученные, урки и фраера! — урок, вообще публику нервную, задело, что новенький поставил их ниже ссученных, и они намяли ему бока. Во-вторых, в предварительном заключении Мутовкин отсидел два с половиной года, пока двигалось его дело, и он проклял свою судьбу. В-третьих, судебное разбирательство пошло совсем не так, как Мутовкин предполагал, а до жути въедливо и чревато, и у бедняги даже возникло нелепое подозрение, будто бы его подводят под исключительную статью. Как раз накануне слушалось дело одного прожженного дельца, который украл целую мебельную фабрику, и, поскольку наказать вора не удалось, судьи действительно сердились по пустякам.

Когда Мутовкин предъявил обвинению свои расчеты, из которых выходило, что он нанес государству ущерб в размере трехсот сорока рублей новыми деньгами, народный заседатель ему сказал:

— А шелковое кашне?!

Мутовкин в ответ:

— А что шелковое кашне?.. У нас в универмаге ему красная цена семь рублей с копейками...

— А дефолт?!

— А при чем здесь дефолт, если я совершил правонарушение за два года до того, как наш рубль катастрофически пал в цене?

— А при том, что вот у нас имеется постановление Совета министров от 4 декабря...

— Ну и что они там постановили?..

— Они постановили, что по причине плачевного состояния финансов пускай дефолт приобретает обратную силу, и поэтому вы, обвиняемый, в действительности украли на триста семьдесят два рубля!

Заседатель сделал внушительную паузу и после продолжил, подмигнув другому заседателю и судье:

— По-видимому, обвиняемый думает, что он один умный, а на государственный аппарат работают дураки. Ну ничего: мы сейчас ему продемонстрируем, кто умный, а кто дурак.

Мутовкин возопил:

— Помилосердствуйте, граждане судьи! Неужели мне из-за тридцати двух рублей амнистии не видать?!

— Как своих ушей, — заверил его судья.

— Но ведь это же нечестно!

— А ты не хитри.

№ 34

Сева Кайманов, дружбист * из леспромхоза “Комсомольский”, не дурак выпить и чемпион треста по домино, выиграл в лотерею туристическую путевку в Чехословакию; это было тем более оглушительно, что дальше Вологды он сроду не заезжал.

Жена собрала ему чемодан, наказала, что привезти, и Сева Кайманов со смутным чувством отбыл в Вологду, из Вологды поездом в Москву, а из Москвы самолетом в Прагу, дорогой неотступно размышляя о том, что, если бы его сделали адмиралом, это было бы не так удивительно, как то, что его направили за рубеж.

Центральная Европа почему-то не произвела на него особого впечатления, хотя, конечно, Прагу с Вологдой не сравнишь; ну, магазины, ну, тротуары не заплеваны, ну, прохожие все улыбаются, как придурки, ну, как будто выпивших не видать. Более того: самым значительным событием этой поездки оказался его роман с переводчицей Натальей Владимировной, о которой Сева впоследствии отзывался, что, дескать, она не женщина, а атас.

Вот как-то прогуливаются они с переводчицей Натальей Владимировной в центре Праги, на углу Вацлавки и Прашна Брано засмотрелся Сева по сторонам, несколько задержав движение пешеходов, и тут один прохожий старичок в его сторону говорит:

— Проходу не стало от иностранцев, черт бы их всех побрал!

Сева спрашивает свою спутницу:

— Чего это он сказал?

Наталья Владимировна отвечает:

— Он сказал, что ему надоели иностранцы.

Сева:

— Это он про кого?

— Видимо, про тебя.

— Что-то я не врубился: при чем тут я?..

— А при том, что ты и есть иностранец, при том, что здесь Чехословакия, а не твой занюханный леспромхоз.

— Ну, во-первых, мой леспромхоз второй год подряд держит переходящее Красное знамя, а во-вторых... во-вторых, неужели я иностранец, едрена вошь!

У Севы было такое мистическое понятие об этой человеческой категории, что он вдруг побледнел и как-то ушел в себя. У него не укладывалось в голове, что он, Сева Кайманов, русский мужик, дружбист и чемпион треста по домино, оказывается, иностранец, словно какой-нибудь мистер Смит. Что чехи, снующие мимо, выходит, вовсе не иностранцы, а что-то вроде выпендрежников-москвичей, а он, Сева Кайманов, как раз иностранец, то есть необыкновенное существо, которое, может быть, даже не болеет, ест пищу фараонов, рассуждает по-марсиански и общается, как в кино. Что если бы его сделали адмиралом, это тоже было бы удивительно, но не так. Ему вдруг захотелось купить сигару и снисходительно улыбнуться какому-нибудь прохожему старичку.

Когда Сева Кайманов возвратился из Центральной Европы к себе домой, мужики поначалу затруднялись его узнать. Какой-то он стал чужой, в домино не играл, водку пил полустаканами, говорил высокопарно и по временам уходил в себя. Мужики его спрашивали:

— Сева, может, ты заболел? Или, может, тебя завербовал вездесущий враг?

— Ну, вы, мужики, даете! — рассеянно отвечал он. — Я же глубоко советский человек, в чем, собственно, и беда.

— Да в чем беда-то?

— В том, что я постоянно чувствую себя белой вороной: всю дорогу думается о том, что хорошо было бы родиться человеком, который стрижется у парикмахера, одевается и вообще. Потом всю дорогу хочется закурить сигару, сделать так...

Тут Сева Кайманов изображал вальяжного господина, отведя в сторону руку с воображаемой сигарой и напустив снисходительное выражение на лицо.

№ 35

Во время второй губернаторской кампании по Ярославской области в самом Ярославле, в Доме культуры “Шинник”, выступал кандидат от правых социалистов по фамилии Коровяк. Это был лысоватый, приземистый господин в дорогом пиджаке, со вкрадчиво-хищной физиономией, какие бывают у дознавателей и собак, когда они собираются укусить. То ли он не владел богатствами русского языка, то ли ему речь такую написали, но слушать его было донельзя скучно и тяжело.

Ответственный за пожарную безопасность Максим Стрелков послушал кандидата минут так десять и бочком-бочком стал пробираться вон. На ходу он по привычке прикрывал ладонью правую штанину, на которой имелось давнишнее, ничем не смываемое пятно.

По пути к вестибюлю Максим заметил, что дверь дежурки на пол-ладони отворена. Он подошел, заглянул в зазор, и перед ним предстала такая сцена: за большим столом сидели четыре здоровяка, по всем вероятиям, телохранители кандидата, которые смотрели в потолок и пошевеливали губами, а на маленьком столике, где обычно стоял графин с водой, масляно чернели четыре укороченных “калаша”. Максим облокотился о косяк и принялся наблюдать.

Один здоровяк сказал:

— Если это не геноцид, то, видимо, холокост.

Другой здоровяк заметил:

— Пятая буква “и”.

— Вообще-то “холокост”, — сказал третий, — это вульгаризированное древнегреческое “холеикос”, “всесожжение”, — вот вам и пятая буква “и”.

Четвертый заметил:

— Маловероятно, чтобы в этой газете кто-нибудь владел древнегреческим языком.

— Но тогда у нас не лезет “закон”, если тут пятая буква “и”.

— А откуда взялся у нас “закон”?

— Составная часть кантовского категорического императива...

— Да, это вернее всего “закон”.

— Интересно, скоро этот идиот закончит свое представление, или мы опять без обеда, как в прошлый раз?..

— Он только-только на записки начал отвечать.

— Значит, без обеда, как в прошлый раз.

— Ладно, поехали дальше... Любовь, воспетая поэтессой Сафо, из восьми букв, четвертая буква “б”.

— Трибадия.

— Подошло!..

— Растение, приспособленное к жизни в засушливых условиях?..

Все четверо подняли глаза к потолку и зашевелили губами, как бывает, когда семейно читается “Отче наш”. Максим Стрелков не выдержал и подсказал телохранителям:

— Ксерофит.

Один из здоровяков мельком посмотрел на него, потом в газету и, вздохнув, сообщил товарищам:

— Подошло...

№ 36

Такая сценка...

Московское утро в начале мая, погода стоит жизнеутверждающая, птицы щебечут, старушки выгуливают собак, народ помоложе торопится на работу, а у мусорного контейнера притулился мужик в очках. Стоит он с книжкой в руках и читает, аккуратно перелистывая страницы, которые уже успела тронуть мертвая желтизна. Он то вскинет брови в недоумении, то хорошо улыбнется, то тень мысли пробежит по его челу... одним словом, человек так ушел в книгу, что мир перестал на время существовать.

По всем приметам, это так называемое лицо без определенного места жительства: физиономия у него серо-немытого цвета, у ног — две драные сумки, набитые черт-те чем, очки у основания дужки перевязаны синей ниточкой, одежда настолько замызганная, точно этот мужик нарочно вывалялся в грязи. Так надо понимать, что он нацелился сделать обзор мусорным контейнерам, в рассужденьи, чего б поесть, наткнулся на выброшенные книги и зачитался, мир перестал на время существовать.

Все-таки жесток человек: не так интересна история падения этого босяка, сколько интересно, какая книга ему попалась, и что именно поглотило его всего?

* То есть лесоруб, оперирующий мотопилой “Дружба”.





Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru