Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2019

№ 5, 2019

№ 4, 2019
№ 3, 2019

№ 2, 2019

№ 1, 2019
№ 12, 2018

№ 11, 2018

№ 10, 2018
№ 9, 2018

№ 8, 2018

№ 7, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Александр Дельфинов (Александр Александрович Смирнов) — поэт, журналист, родился в Москве в 1971 году. Учился на историко-филологическом факультете РГГУ (Москва), изучал славистику и германистику в Рурском университете в Бохуме (Германия), Венском университете (Австрия), Берлинском  университете имени Гумбольдта. Сотрудничал с русской службой BBC в Берлине. Печатался в российских журналах и газетах с литературными обозрениями и критикой. Автор четырёх поэтических книг. Предыдущая публикация в нашем журнале: стихи «Седой бродяга со змеиным взором», «Знамя», № 3, 2016. С 2001 года живёт в Германии.



Александр Дельфинов

Наволочка с русскими стихами

 

Наука доказала, что война

 

Наука доказала, что война

Нам не нужна, поскольку все мы смертны,

Поскольку дети, медстраховка, нервы,

И выпито вино почти до дна.

Явлений всех находят объяснения

Учёные, у логики в плену,

И, в целом, как расстройство поведения

Рассматривать предложено войну.

И мы сидим, спокойны, хоть бы хны,

Поскольку долго не было войны.

 

Хотя гремело где-то далеко,

Порою доносились отголоски,

Но жизнь на чёрно-белые полоски

Делили мы привычно и легко.

(Задумайся: а так уж далеко ли?

Теперь весь мир как на одной волне.

Ты отвечаешь: ну, а нам легко ли?)

Никто не хочет думать о войне.

В твоих руках отнюдь не автомат —

Кредитку ты пихаешь в банкомат.

 

А наши дети ходят в детский сад,

И хоть не индексируют зарплату,

Но, слава Богу, не везут в палату,

Откуда не воротишься назад.

И мы привыкли к мирному порядку,

Офлайн любимый, милый наш реал,

И кто-то отправляется на <…>,

А кто-то просто зырит сериал.

За кадром смерть — нечёткий силуэт.

Добро должно быть, как сказал поэт…

 

Но прошлой ночью заскрипела дверь,

И в комнату, как тень, скользнуло нечто,

И понял я: чудовище навечно

Со мною жить останется теперь.

Пахнуло тленом, патокой и ладаном,

Холодная ладонь легла на грудь,

И я не мог вздохнуть, как будто падая,

И вдруг проснулся, и не мог заснуть,

Лишь левая заныла сторона,

Пока не просветлел квадрат окна.

 

Она ещё мала, совсем дитя,

Балуется, играет в погремушки,

Но дарят ей всё новые игрушки,

И в небо утыкается культя.

Не надо врать себе словами бодрыми —

Где стол был яств, там пепельная серь,

И стены рухнут содранными рёбрами,

И женщина завоет, словно зверь.

А впрочем, что за чушь! Налей вина.

Наука доказала, что война…


Зима на Девичке

 

Вспыхнуло время, словно головка спички,

Как фотография, тлеет пейзаж знакомый:

Школьник советский с лыжами на Девичке,

Снегом заваленный памятник Льву Толстому,

Синий троллейбус возле дверей пельменной

(Порция с уксусом — меньше рубля потратил),

У перехода ждёт светофор военный —

Из академии Фрунзе преподаватель,

Курит «Казбек» рабочий — из ЖЭКа слесарь,

И поднимается дым над Кольцом Садовым,

На перекрёстке слякоть «копейка» месит,

Следом пристроившись за «Запорожцем» новым.

...Тащит кусками, рвёт из меня мгновенья,

Больно вгрызается память. Огрею суку

Палкой! Ботинки — щёлк! — и зажму крепленья,

И по лыжне побегу, побегу по кругу.


Рифма

 

Рифма жила на столе в аквариуме,

Я менял опилки, питьё и корм.

И вращалась галактика у меня в уме,

И в целом состояние было норм.

Рифма была ручной, обожала нежности,

Я за ушками почёсывал у неё.

Но жгло изнутри ощущение бесконечности,

Где ты, где ты, чеховское ружьё.

Старый друг обвинил в работе на публику,

Хлестанула ёлка новогодняя по щекам,

Наши сгруппировались, наваляли путнику,

Облака обрушились на Абакан,

Как добро с кулаками — на поэзию глупую,

И пошло месилово напролом!..

Я в тот вечер выступал со своей рок-группою,

Опрокинув аквариум под столом.

Рифма выползла, израненная осколками,

В центр комнаты... Напоследок — вспых...

Самый главный миг упускаем только мы,

А потом заканчивается стих.


Человек

 

Легко поранить человека, лишь тронь его когтями сбоку —

И человек уже калека, и человеку очень плохо.

Как лампочка, болтается внутри у человека сердце между рёбер,

Ты только провод наждаком потри, а человек-то помер.

Вот хрупкий шар — аквариум ума, таинственно мерцают рыбы-мысли,

Ты тресни лишь с размаха по нему, вся влага растеклась, огни погасли.

Заглядывая внутрь живота, я вижу стадо тучное бактерий

И пастыря, чья кровяная борода — как связка корневых артерий.

Я вижу холм, и древо на холме, и деву с крыльями, летящую ко мне,

Заоблачную высь, и под водою дно — всё гибнет во мгновение одно.

Учёными доказано: душа в царапине, в слезинке, в дырке зуба.

Се — человек, ласкай же не спеша, прошу не рушить грубо.


Заключённый К.

 

Доктор лагерный в халате,

Взгляд издалека.

Помирает на кровати

             Заключённый К.

 

Ему чудится, что мошка

Всё зудит над ним.

Минус тридцать за окошком

         Зарешёченным.

 

А в санчасти двадцать коек,

Дровяная печь,

Тот, кто крепок, тот, кто стоек,

          Сможет здесь прилечь.

 

Снег хрустит, как зуб о ложку.

Знают все врачи:

Выдаёт больную почку

         Бурый цвет мочи.

 

Но в какой регистратуре

Скажут о другом:

При какой температуре

        Ходят жёлтым льдом?

 

Грязный потолок в палате,

Серая рука.

Помирает на кровати

         Заключённый К.

 

Ему чудится, что мама

Села рядом с ним,

В светло-синем платье дама,

         Волосы как дым.

 

«Мама! Мама!» — заключённый

Завалился вкось.

«Слышь, учёный-кипячёный,

         Ну-ка, не елозь!»

 

Если раньше не издох ты,

Так не ной теперь.

Шаркая, выходит доктор

        Покурить за дверь.

 

За окошком белой кучей

Навалило снега.

Звёзды проволокой колючей

         Нависают с неба.

 

Я не знаю, где тот лагерь

И за что срока.

Просто помирает парень,

       Заключённый К.


Марлон Брандо

 

Марлон Брандо выходит из метро

В Новосибирске. Солнце. Минус тридцать.

Он поправляет тонкое пальто,

Заходит в пиццерию и садится

У самого окна, как чёрт — к огню,

Нельзя сказать, что грустный, просто грузный,

И тупо смотрит в яркое меню,

Где Дед Мороз грызёт ломоть арбузный.

 

Марлон Брандо почёсывает лоб,

Откидывая прочь седые пряди,

Как будто бы лишённый сана поп

Впервые вышел в люди в штатском платье.

А за окном — что твой кинопоказ,

Лишь знай, гляди, невозмутимей танка.

Тем временем к нему принять заказ

Подходит юная официантка.

 

Марлон Брандо нахохлился, как грач —

Не чужд старик мачистского эффекта.

За столиком соседним слышен срач,

А за окном вдоль Красного проспекта

Летит «газель», как лёгкое ландо.

Краснеет дева вдруг: «А я вас знаю...

Вы этот, знаменитый... Бельмондо!»

И дальше сцена следует немая.

 

Внезапно наш лишённый тела взгляд

Взмывает вверх, сквозь потолки и крыши,

Туда, где облака, клубясь, висят,

Где минус пятьдесят, и даже выше,

Туда, где нет ни лайнеров, ни птиц,

Лишь звёзды ирридируют во мраке.

Мы смотрим вниз, на весь Новосибирск.

Мы видим, но не понимаем знаки.

 

Марлон Брандо живёт в Новосибирске

И вовсе не снимается в кино,

Не первый, не последний в этом списке,

Он жрёт свои «Четыре сыра», но

Он одинок... Он взял кредит у банка...

Ругается: «Ты жопой не верти!»

Смеясь, уходит прочь официантка,

Летит как смерть по Млечному пути.


Сухой тростник

 

Целовал возлюбленную жарко,

Страстные нашёптывал слова,

Только пол поплыл куда-то шатко,

Ухнула внезапная сова,

Как туман, рассеялись объятья,

Утекло телесное тепло,

Пожелтели вдруг обрывки платья,

Треснуло оконное стекло,

Тень легла на скошенные стены,

Плесенью покрылся потолок,

«Милая! — он крикнул. — Где ты? Где мы?»

«Эмы... Эмы...» — эхом бился слог

В брошенном, разрушенном жилище,

Тыча в уши пепельной иглой.

Жизнь взорвалась ворохом пылищи

И распалась мелкою золой.

Лишь успел любовник, тлея тоже,

С ужасом заметить — с костяка

Сыплется и оползает кожа

С шорохом сухого тростника.


Русский пациент

 

Помирает русский пациент —

Сморщенный и синий от наколок,

Отмотал свой срок, интеллигент,

Век твой, сука, северный недолог.

На окне — сухой чертополох,

Химией в палате пахнет жгучей.

Кто-то ржёт: «Ну, чо, ещё не сдох?

Вот же, блин, попался, гад живучий!»

На постели корчится больной,

Как покрытый трещинами ящер,

Приворожен вирусной страной,

Заражён словесностью изящной.

За окном — базарный бодрый торг,

Будущего рушится лавина.

Доктор отмахнулся: скоро в морг,

Сэкономим порцию морфина.

Бомжеватый, высохший кощей,

Пропади со всеми потрохами!

Капельница, шприц, а из вещей —

Наволочка с русскими стихами.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru