Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2019

№ 5, 2019

№ 4, 2019
№ 3, 2019

№ 2, 2019

№ 1, 2019
№ 12, 2018

№ 11, 2018

№ 10, 2018
№ 9, 2018

№ 8, 2018

№ 7, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Дмитрий Юрьевич Веденяпин публиковался в «Знамени» № 12 за 2017 г.



Дмитрий Веденяпин

С точки зрения сосен


Озон. Рождение слова


Запах земли и света после дождя,

Запах надежды, да? Кристиан Фридрих

Шёнбейн ликует — ozo — не зря

Лора вчера так старательно мыла пробирки.


Окают окна, попискивают воробьи,

Всё как-то ясно вокруг, так сказать, аллотропно.

Клумбы, пруды, даже лужи скруглились в О3,

Что как бы не — а фактически правдоподобно.


Лора уносит пробирки — о этот звон

Чистых пробирок, сверкающих, как дождевые

Капли. Шёнбейн вдыхает озон

И выдыхает его в виде слова. Впервые.



За розовым стеклом


За розовым стеклом стоит Яглом.

За ним лежит латвийский берег дальний.

И лес наверх уходит под углом

К его, Яглома, лысине печальной.


Печальна лысина, но сам Яглом ничуть.

Он дописал статью и выиграл в шашки,

И вот теперь стоит, расправив грудь,

И смотрит в даль на белые барашки.


Прозрачный ветер солнечным крылом

То тут, то там с налёту режет воздух.

За розовым стеклом стоит Яглом,

Живой, как жизнь, заслуженный, как отдых.



* * *


Мы говорили о литературе:

Кленовском, Корвине и Степуне

У моря, там, где чайки в контражуре

Над соснами сновали в вышине.


Нам помолчать бы, посмотреть на чаек,

На валуны, песок и облака,

Но мы мололи чушь, не замечая

Ни валунов, ни чаек, ни песка.


Когда мы шли назад, мигали звёзды.

Вдруг хлынул дождь, и мир исчез в дожде.

Мы замолчали, правда, слишком поздно —

Не видно было ничего вообще.



Муза


Где велик прислонён к сосне

И волны бухают, как пушки,

Являться Муза стала мне,

Как будто я немножко Пушкин.


Но — обойдёмся без вранья

И дурковатого кривлянья —

Её лица не видел я,

Лишь чувствовал её дыхание.


Что до лица, то раз всего,

Как в том романсе льдисто-синем,

Я видел издали его

В ночном окне сквозь мрак и ливень.


В окне между добром и злом

У Павелецкого вокзала.

Оно мелькнуло за стеклом

Сквозь дождь, мелькнуло и пропало.



* * *

Допустим, пляж и стрекоза —

Крылов, бряцающий на лире,

И парус, падающий за

Горизонт фигуркой в тире.


Марк Львович с профилем Кусто,

Накрывши голову трусами,

Читает — я не вижу, что,

Лев Маркович читает «Знамя».


Марк Львович снял трусы — не те,

А те, которые лежали

На голове, Лев снял сандалии,

И оба двинулись к воде.


О, заповедный мезозой!

О, парус в зыбком ореоле!

О, пляж, где помесь лайки с колли

Гоняется за стрекозой!



Летучая мышь на открытии международного
книжного фестиваля


Бабочка-психопатка? Свихнувшийся стриж?

Чуждая чарам воздушная чёрная клякса?

Тут меня осенило: летучая мышь!

Только она умеет вот так метаться.


В ожидании открытия люди толпились на

Пятачке перед входом как бы во мгле кулисы,

Где журчали фонтаны, вздыхал океан, и луна

Озаряла гибискусы, пинии и кипарисы.


Подъезжали машины. В нашем полку

Всё прибывало. Это ль не праздник книжек?!

Главное ж, как обычно, происходило вверху:

Там, где порхала летучая мышь, и выше.



* * *

Не обижайте гусениц — они

Ничем не хуже нас и даже лучше.

Пусть им не написать «Труды и дни»,

Но чувствовать они умеют чутче.


Какая нежность и какое в них

Бесстрашие — ни человек, ни птица,

Ни зверь не могут так! Вглядитесь в их

Точёные нефритовые лица.


Не говоря о том, что им знаком

Особый, так сказать, крылатый способ,

Что в существе нечутком мы зовём

Ответом на бескрылые вопросы.



* * *

Куда выходит эта дверь?

Не знаю даже.

Смеркается — ведь так теперь

Никто не скажет.


Для тех, кто чувствует родство

Вот с этой рощей,

«Темнеет» тоже ничего,

Но как-то площе.


Околица, смятение, тракт,

Ужо, коснея...

Слова стареют — это факт,

Но всё сложнее.


Зал спал — пел молодой талант

Евгений Тулес,

А вышел старый музыкант,

И все проснулись.


Старик — вот тут проснулся зал! —

Взлетел под своды —

Зане он сам музыкой стал

За эти годы.



* * *

               Не невричай...

                              (баба Нюра)


Эйнштейн сказал: «Мир нужно объяснять

Так просто, как возможно, но не проще».

Не знаю почему, когда мне было пять,

Я рисовал одни берёзовые рощи:


Стволы в веснушках, листики вразлёт...

Сегодня я ещё рисую сосны.

Шаг небольшой, но всё-таки вперёд,

Хотя, конечно, несерьёзный.


А с точки зрения сосен и берёз,

Вообще назад — в чём их урок не душный?

Не суетись, расти себе, где рос,

Не бойся показаться скучным.


Кого волнует твой диапазон,

Разнообразие тем и всё вот это?

Кто этот вечно недовольный он?

А главное, при чём тут ты вообще-то?


Не невричай — тебя не предадут!

Кто любит, не разлюбит — дело в шляпе.

Рисуй себе свой лес и прыгай тут,

Как если б ты вернулся к маме-папе.



В деревне. Верность традициям


Шоколадка — зашибись!

Съем её без спросу я...

Отвяжись, худая жись,

Привяжись, хорошая.


А ещё само собой

На пенёчке сидючи,

Нашей водочки родной

Хряпну полбутылочки.


Дёрну водки, закушу

Шоколадкой горькою.

Хорошо у нас в лесу —

Чисто в парке Горького.



Примечание редакции: в стихотворении «В деревне. Верность традициям» изменены два слова
в соответствии с требованиями Роскомнадзора, они выделены курсивом.



* * *

Вопрос один, да даже не вопрос —

В протуберанцах нерождённых звёзд —

А нечто между ласточек и ос —

Сгоревших солнц и разорённых гнёзд —

Ответ, да даже не ответ, как муха,

Просверкивает — вжих — и тишина —

Едва, но всё же различимый на

Периферии зрения и слуха.



* * *

Муравей, пересекающий тропинку.

Человек, переходящий площадь.

Муравей ещё несёт травинку,

Человек — блокнот, и то не толстый.


Человек сидит в кафе на Сене

(На реке), мечтая о прекрасном.

Муравей несёт бревно, как Ленин,

И о чём он думает — неясно.


Человек чего-то там наметил,

Человеку явно интересно.

Звать его, допустим, Джакометти.

Имя муравья мне неизвестно.



* * *

Дом стоял на краю перелеска.

В окнах сосны и пихты.

Я открыл дверь, ветер смял занавеску,

Ты обернулась, вскрикнув.


Нет, получился какой-то Бунин, начинаем ещё раз:

Ветер смял занавеску.

Ты, оглянувшись, крикнула моё имя.

Жить оставалось вечно.


Нет, ещё раз: справа пихты и сосны,

Слева до горизонта поле пшеницы

Цвета твоих волос, полыхнувших на солнце,

Когда ты обернулась... Нет, это всё не годится.


Скажем иначе: всё могло быть иначе.

Всё и было иначе, чем было.

Трудно помнить или забыть, тем паче

То, чего не было — но ты забыла.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru