Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 12, 2018

№ 11, 2018

№ 10, 2018
№ 9, 2018

№ 8, 2018

№ 7, 2018
№ 6, 2018

№ 5, 2018

№ 4, 2018
№ 3, 2018

№ 2, 2018

№ 1, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


архив



Об авторе | Леонид Витальевич Шевченко родился в 1972 году в Волгограде, учился в Волгоградском университете, два года — в Литинституте. В 1993-м вышла первая книга — «История болезни». Работал сторожем, дворником, копал могилы, был библиотекарем в детской библиотеке, занимался журналистикой. Убит 25 апреля 2002 года. Предыдущая публикация в «Знамени» — № 5, 2016.



Леонид Шевченко

Стихи 1995 года


Гость


Тут было всё, а также книжный шкаф,

Многозначительные «Ася», «Ося», «Павел»,

Мохеровый чудаковатый шарф

Внушал незыблемость перемещений, правил.

Сначала чай, конфеты-ассорти,

Рисунки неизвестного голландца,

Московская художница почти,

Что влюблена в тебя, неандертальца.

Ты говоришь, что несколько Арбат

Тебя расстроил. Косточкой миндальной

Ты давишься. Но в чём ты виноват

Перед душой своей провинциальной?

Ни в чём. Ты всё забудешь. Не сбылось —

Не сбудется. Зачем ты появился?

Тут властвует Гоген, пирует Джойс,

А ты на Батюшкове лишь остановился.

Всё это грустно. Только всё равно,

Тем более, когда никто не спросит,

Тебя берёт последнее метро

И вежливо куда-нибудь уносит.

Выходишь: Маяковский — грубиян,

На голове монументальной льдинки,

И говоришь ему: «Но пасаран»,

И гладишь с нежностью чугунные ботинки.



* * *

Он прыгнул с парашютной вышки

В Сокольниках и посмотрел

На мир, оставленный внизу,

На плоскость, где располагались

Киоски с газовой водой.

И это год тридцать шестой.

Открыты театры и эстрады,

Республиканские пилотки

Мелькают всюду, и в кино

Идут счастливые картины.

И чем бы ни был тот мотив,

Умри, но оставайся жив.

И как бы ни была печаль

Опасна, оставайся тем же,

В той красной майке «Спартака»,

Ты обессмертил этот клуб.

Потом когда-то чёрный ствол

Тебе напомнит тот футбол

Своей законченностью, что ли,

И знаком — как же там — судьбы,

Свисток прощальный на вокзале

Судья какой-то подаёт,

И ветер путает причёску,

И форвард курит папироску.

Засим мы видим то, что видим,

Земля приблизилась. Киоски

Приблизились, и силомер

Атлет какой-то изучает.

Зачем над нами тьма повисла,

Когда в ней тоже нету смысла?

И парашютные ремни

Он скинул на газон, он скинул

Предчувствие и посмотрел

Вокруг: девица ухмылялась,

С портрета пялился Тиран

И говорил: «Но пасаран».



В конце какой-нибудь зимы


Она живёт всё там же в Банном,

Том переулке, где, дыша

Возвышенно и полупьяно,

Москвы безбедствует душа,

А та, которая живёт

В том переулке, лета ждёт.


Поскольку зим невыносимо

Теченье. Проезжает раф,

И кто-нибудь у магазина,

Конечно, кутается в шарф.

И этот самый магазин,

Бесспорно, мне невыносим.


Я вновь явлюсь, приеду, даже

Зайду в тулупчике сыром.

Приветствую тебя, продажа

И безразмерный гастроном.

Ну что ж, казённая столица,

Ты не могла не измениться.


Повсюду снег, а может, танки

Повсюду, переулок бел.

Я помотаюсь по Лубянке,

Зайду в игрушечный отдел,

Куплю медведя вон того,

Не знаю, правда, для кого.


Привет, Мария, слушай, слушай

Как много покупаем мы

Ненужного ни к чёрту плюша

В конце какой-нибудь зимы,

И курим маленькую трубку,

И смотрим на свою покупку.



* * *

В Москве такие были зимы,

Что жили мы, как эскимосы,

И мы ходили в магазины

И покупали папиросы.

Другое время, так же флаги —

Другие. Пиво и таранка.

И в нашей чёртовой общаге

Всё время продолжалась пьянка.

И Феликс был на постаменте,

Смотрел загадочно и страшно,

Я напечатался в газете,

В какой — не помню. Да неважно.

Безденежье моё при том-то,

И улица в снегу отвесном,

Всё дело, видимо, в каком-то

Бесславье нашем повсеместном.

Не время подводить итоги,

Но кто-нибудь с большой дороги

Уже готовит некрологи.

Что в эпилоге? Ноги! Ноги! —

Там кто-то закричит, и, может,

Он будет прав. А мне поможет

Бутылка небольшая — лично,

Что без сомнения логично.

Сойду на площади Восстанья

И попрошу на пропитанье.

С тобой, поди, не сваришь каши,

Прощай, не свидимся мы больше!

Иди куда-нибудь подальше

И спой чего-нибудь потоньше.



Четверо


И только бабочек угрюмых

Тут было вдоволь. Чай зелёный

Как средство от воображенья,

И репродукция, времён

Настолько давних, что у нас

Невольно набегали слёзы,

И мы искали выход из

Отчаянья, но только вниз

Мы продвигались, оставляя

Следы, шагов не убыстряя,

В рубахах длинных, платьях грубых.

И только бабочек угрюмых

Тут было вдоволь. Тьма вещей

Нас обволакивала, кроме

Фонарика немного дальше

Светились странные глаза

Стрекоз. И в твёрдой паутине

Мы шли впервые по картине

Своей же памяти, и тенью

Прошёлся дождь по сновиденью,

И в середине темноты

На нас поставили кресты.

Как страшен этот махаон,

Как та мелодия похожа

На жизнь. Однажды утром я

Тебя из вида потеряю,

Когда-нибудь я сам исчезну

Среди медлительной зимы.

Но это всё-таки не мы,

А наше повторенье в речи,

Такие же глаза и плечи

Дрожащие, и школьный вид,

И лет последних реквизит.

В его числе: автопортреты,

Свободы горькие пилюли,

Окрестность с дымом, ужин скудный,

И что-то в мягком переплёте,

Тщета зимы и слабость плоти,

И освещенье вполнакала,

Изображение канала

С чудаковатым фонарём.

Под ним гуляем вчетвером.



Эпиграф мой


В те года восьмидесятые,

В те мгновения зелёные

Всюду хиппи волосатые

И поэты несмышлёные.

Ветви жаркие, дрожащие,

Повсеместно — декламация,

И журнальчики свежайшие,

А в журнальчиках сенсации.

Мчится метрополитен с артистами,

И пьянит напиток розовый,

И согласен с пацифистами

Александр Сергеич бронзовый.

По Арбату по горбатому

Водят клячу безголовую.

Что мне делать виноватому

И такому бестолковому?

От Арбата полудикого

В парки тёплые — и тихо в них,

Мне всего-то там натикало

Восемнадцать недотиканных.

Это кущи населённые,

Где крылаты насекомые.

Как бы полуослеплённые

Эти люди незнакомые.

Запах импортного рислинга,

Нет ни жалости, ни робости.

…………………………

Что потом я вспомню искренно

С запоздалым чувством гордости.



Предсказание — 1


Какие будут дни и ночи

В том будущем? Возможно, так:

Темней, бессовестней, короче,

Разлады, пьянка, кавардак.

Возможно, кто-нибудь обидеть

Меня придёт и разлучить,

Я так хочу Москву увидеть

И что-нибудь насочинить.

Быть может, и в литературу

Войду и как-нибудь спою,

И в социальную структуру

Включат фамилию мою.

Вот комната моя большая,

А тот солидный — это я,

А вот ещё жена чужая,

Теперь любовница моя.

На коврике блестят кинжалы,

А я задумчивый брожу,

Я редактирую журналы

И в шляпе фетровой хожу.

Вон, кстати, бесподобный столик,

Коллекция картин, «видак»,

И я совсем не алкоголик,

А просто выпить не дурак.

Я что-то говорю устало,

А стих уверенно звучит,

Но это бесконечно мало,

Вернее, смысла не таит.

Куда б меня ни записали,

Какая б ни кусала вошь,

На Ярославском, на вокзале

Я буду самый первый бомж.

Не сладко! Всё-таки не кисло.

Кавычки! Всё же не кресты.

Но в этом тоже нету смысла,

Правдивости и правоты.



Предсказание — 2


Я стану, наверно, хорошим папашей,

Со вкусом отстрою себе кабинет,

Я так намотался по родине нашей,

Что знаю любой привокзальный буфет.

И так замыкается эта дорожка,

Того человека уже не сыскать,

Я буду по праздникам, только немножко

Какой-то несчастный стакан выпивать.

Я не промотаю, как раньше, получку,

Не стану подвыпивший песенки петь,

С моею женою мы будем под ручку

Гулять и полезные фильмы смотреть.

Я тоже продукт голубого прогресса,

Я телек включу, погружаясь в кровать.

Привыкну читать педантичного Гессе,

А русских поэтов не буду читать.

Устроюсь в ларьки, магазины, заводы,

А всё остальное — пустая трава,

Одни переводы, одни переводы,

Не надо мне жизни, она неправа.

Водчонки немного — стакан, минералки —

Стакан, и вон рюмочку эту одну.

В семейных трусах посреди коммуналки

Серёгу Есенина не помяну.



* * *

Я вышел из своей конторы,

Стоят по кругу фонари.

Начальники — всё те же воры,

А сослуживцы — дикари.

Стоят задумчивы таксисты

На площади и курят всласть,

И скоро, кажется, фашисты

Захватят родину и власть.

И гангстеры сидят в подъезде,

Ночная улица страшна.

А всё ж поэзия в отъезде,

Она ничем не смущена.

Тут позы нет, и нету знака

Отчаянья, лишь то да сё,

Но всё ж не хочется, однако,

Попасть, как белка в колесо,

И грызть презренные орешки,

И кончить, накрутившись, дни,

Одни военные тельняшки,

И автоматные ремни.

Я безнадёжно в этой сфере

Отстал, чудовищно отстал,

Железные не строю двери,

И за границей не бывал.

Богемский я разбил хрустальный

Бокал и завершаю век.

Как относительно нормальный

И совестливый человек.



Классика


Город, пахнущий карболкой,

Пьяный человек с двустволкой,

Заводские фонари

С электричеством внутри.

Контуры родного дома,

Телефон, тахта, комод.

Год младенчества тупого,

Самый високосный год.

Как у Чехова гуляли

Два часа и даже три,

Мясо твёрдое жевали.

С электричеством внутри,

В нас смотрели фонари,

Губы тонкие дрожали.

Эта ль птица, та ли птица,

Там больница, здесь больница,

И цирюльня, и лото,

В мелких слониках пальто.

То, что было чем-то свыше,

Стало чем-то вроде крыши

И доступно сапогам.

Обитаешь где-то сзади,

Ждёшь, как проклятый, в засаде,

Чешешь по своим следам.

Нет привета, нет ответа,

Слева Лета, справа Лета,

Или время года лето,

Или время жизни — нетто,

Или брутто, или баста.

Это хлам и даже каста,

Нету входа, нет пароля,

Только нелюди и тролли.

Год младенчества тупого,

Контуры родного дома,

Самый високосный год.

Что-то движется обратно,

Проецируя невнятно

Телефон, тахту, комод.



Длинное застолье


Ну здравствуй, трупный городок,

А также плавленый сырок,

Вино в пластмассовом конверте,

Селёдки вечный пессимизм,

Обыкновенный, как фашизм,

Глоток присутствия и смерти.

Тут разговорчива шпана,

И даль пустая смущена

Обилием своих картинок

В мозгу хозяев и гуляк.

И вырывается коньяк

На волю с криком из бутылок.

Строенье номер три. Пора

Забыться, что ли, до утра

И не способствовать веселью,

Тот, крайний, чем-то удручён,

А этот кем-то увлечён,

И, в общем, кончится постелью

Всё это. И закрыв глаза,

Я вижу то же, стрекоза

Садится на фоно и пляшет.

И если кто-то без жены

Почувствует, как мы смешны –

То засмеётся. Но не скажет.

Такое время. В шесть утра

Я слышу, как визжит пила

На улице. Пройдёт минута –

Поднимется чужой сосед.

Но сколько зим и сколько лет

Прошло впустую почему-то.

Ну что ж, вещички соберём,

Пойдём в ближайший гастроном,

Где тьма казённая утробна,

И больше нету ни гроша,

Как привередлива душа,

Но исключительно свободна.



Вот и объяснились


Тот, кто жизни меня учил,

Тот, кто матом меня крыл,

Что-то главное не учёл,

И секретика не открыл.

Глянул косо и убежал,

Потому что не знал, за что.

Сотня версий и полный ноль

На счету у меня пока.

Что ж, встречайте, я ваша голь,

Перекатные облака.

Поднимают флаг на плацу,

Отдают задарма честь,

Тот, кто бьёт меня по лицу,

Тут же мне предлагает сесть.

Вот последний пропел петух,

Я закинул мешок за плечо,

Нет у времени, кроме двух-

Трёх параметров ничего,

Только выдох и полный вдох,

Только воля или в тюрьму,

Обещаю, что кроме трёх-

Двух параметров не возьму.

Жизнь, я выпью тебя до дна,

Обнаружу в тебе — своих,

Только ты не решай одна,

Что мне делать за нас двоих.


Публикация Елены Ластовиной




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru