Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Александр Уланов

Под взглядом

Ольга Седакова. Стелы и надписи. Послесловие С. Степанцова. — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014.

 

Созданный Ольгой Седаковой в 1982 году цикл из семи стихотворений по мотивам античных надгробных скульптур издан с комментариями филолога-классика Сергея Степанцова в сопровождении работ художника Василия Шлычкова.

Стихи Седаковой кратки (вспомним, что слово «лапидарный» пришло в русский язык именно от античных надписей на камне) и чрезвычайно концентрированны. Смерть, память — вопросы, от которых современная литература, к сожалению, часто уклоняется или упрощает их. Но вопросы остаются, и Седакова обращается к ним с помощью опыта древнегреческой культуры, лежащего в основании европейской цивилизации.

Легких ответов не будет. От читателя Седаковой требуется умение идти в пространстве неопределенности. Неясно даже, кто умер. На надгробии — «брат и сестра? муж и жена? дочь и отец? все это и больше? Кто из них умер, кто жив»? Кто кого хочет запомнить? Античные кладбища часто располагались вдоль входящих в город дорог, мертвые — первые встречающие и последние провожающие. Древние изображали мертвых среди живых. Мертвые одновременно присутствуют и отсутствуют. Им можно сказать, что «у нас перестроили спальни». Степанцов хорошо прослеживает изменения «мы» в текстах Седаковой — оно включает смотрящих на стелу, живых, но и изображенных на ней, то есть и живых, и мертвых в их диалоге. Мертвые античных надгробий — не святые заступники, а равные нам. И одновременно не равные.

Они — не для того, чтобы отвечать (тем более на досужие вопросы, каково им там — продиктованные лишь любопытством спрашивающего). Скорее — чтобы спрашивать нас. Мы — под их взглядом. «Законная горсть», которую не отнимет смерть, — может быть, внимательный взгляд умершего. Его способность смотреть на нас. Возможно, мерт-вый превращается в чистую активность. Мы с ним уже ничего не можем сделать (разве что забыть, но тогда потеряем все возможности, с ним связанные). Он с нами делает очень многое — спрашивает и ведет от встречи к встрече. Речь мертвых — наши сомнения, на которые никогда не будет ответа, но без которых человека нет.

Мертвые — мои мертвые. Отсутствующие, но связанные со мной. Человек состоит из произошедшего с ним, из памяти. В том числе и о мертвых. Мертвые продолжают нас строить. Откладывается слоями новый и новый разговор с ними. Так же откладывается культура. Седакова (вместе с «Дуинскими элегиями» Рильке) вспоминает вещи человека. «Прялка. Плуг. Копье. Кувшин». Созданные в непоправимости и однократности нашей жизни («я провинился, отец, но уже никогда не исправлюсь»). Но мир мертвых — тоже из этих вещей, больше не из чего, и они же — в созвездиях.

У мертвых — своя скорость, время, в огромности которого наше присутствие едва заметно. Нужно помнить, что я — только один из многих прошедших. Спокойствие смерти — действительно зеркало, в которое человек может смотреть. Наш взгляд касается его и становится другим. Мертвые показывают, как идти. «Только отсутствие смотрит» — потому что его взгляд не замутнен заботами и интересами присутствия. Но почему бы и живому не постараться смотреть так же? «Запомнить нужно немногое, многого мы не выносим» — память не хочет брать больше, чем способна унести. «Горсть родимой земли на чужбине — больше не нужно. Остальное останется там, где ему хорошо» — но и нечего тащить больше, не надо лишать себя скорости вхождения в чужбину, не надо оскорблять эту чужбину попыткой превращения ее в свое прежнее. Мертвые — иные, но живое существует только благодаря тому, что есть что-то иное, чем оно. Соскользнув в единство, мир не погибает, а просто исчезает.

«Так скорее иди: я обгоняю тебя» — мертвый уже исполнен. Христианская интерпретация может иметь в виду исполненность задачи мертвого — он прошел свое испытание жизнью, а живой — еще нет. Возможная нехристианская (продолжающая, например, Рильке) трактовка — мертвый созрел, вырастил свою смерть, живой пока нет. Ему идти и расти в дороге, встречая новое и новое, помня, что во всякой встрече — прощание. И мертвый застыл в своей исполненности, не в силах отвести взгляд от самого подвижного — моря. Живому — быть переменой и глазами мертвого.

Вопросы этики смерти уводят и в другие пространства, например, эстетики.

Соприкосновение с завершенностью смерти не аналогично ли соприкосновению с завершенностью статуи? Как может жить произведение искусства? Так, как может жить умерший — в активности обращенного на него взгляда живущего?

Филологу по силам пояснение фактов. Причем в довольно печальной ситуации, когда комментирующий понимает, что приученный к описаниям читатель будет предполагать описание и здесь, и надо объяснять ему, что это не так, что поиск прототипов существу-ющих в стихах Седаковой надгробий бесполезен и некорректен. Поэт не описывает, а встречает и собирает. Поэтому более плодотворен разговор не о том, что есть на стелах, а о том, чего там нет. Так, дети на реальных античных надгробьях играют с животными, птицами, куклами — но не в шашки, поэтому слова Седаковой о «ребенке, играющем в шашки» могут быть отсылкой к Гераклиту, который представлял так вечность. Степанцов вспоминает существующий со времен античности жанр экфрасиса, описания произведений искусства. «Экфрасис — тип словесных произведений, по своему веществу самый близкий “Стелам и надписям”». Но так ли это, если Степанцов сам говорит, что в основании стихов Седаковой не лежат конкретные предметы. Скорее, взгляд сквозь стелы — как сквозь увеличительное стекло, помогающее смотреть. «Экфрасис в “Стелах и надписях” разными своими элементами (описанием, размышлением, диалогом) преодолевает неподвижную молчаливость изображений и заставляет их признаваться, грустить, прощать, предсказывать, поучать, видеть то, чего нет на изображении (море), запоминать, клясться, ожидать приказания, вести разговоры, которые они не могли вести при жизни…» — но это уже гораздо большее, чем описание.

Филолог может провести ритмический анализ текстов. Степанцов говорит о том, что в стихах Седаковой есть баланс «между похожестью на гекзаметр и элегический дистих и несводимостью к ним. Похожесть на них дает возможность создать античную ауру и пользоваться узнаваемой интонацией элегического стиха. Несводимость к ним, разрушение строгой схемы делает эту связь не жесткой, избавляет автора от риска сделать слепок (сколь угодно совершенный) или пародию (сколь угодно утонченную), а главное, позволяет ввести в стихотворения более гибкую интонацию и сложный ритм, где это нужно». Это тоже ведет гораздо дальше. Например, к тому, что повторение классики столь же бессмысленно, как и ее забвение. Но и к тому, сколь мало о стихотворении говорит описание его ритма. Комментарий к этим стихам, вероятно, требует скорее философа. Кто из философов в России готов продолжить давнюю традицию взаимодействия поэзии и философии? всерьез говорить о смерти и памяти, не держа при этом в кармане готовый ответ?

Работы художника в книге — разумеется, не иллюстрации. Они созданы как оттиски глиняных форм. Зыбкие отпечатки, речь глины. Напоминающие, что мы имеем дело не столько с предметами, сколько с их отпечатками в нашем взгляде, на нашей коже. И что автор стихов тоже приводит в соприкосновение созданное не им.

Завершение последнего стиха — обращение мертвого. «Здравствуй! — слышали мы». Слово приветствия (дословно «Радуйся!») часто на древнегреческих памятниках. И далее голос мертвого не прерывается. Принадлежащие ему глаза огромнее земли, мертвый видит и видимую землю, и невидимое. И он требует невозможного — остановиться и одновременно идти скорее. Остановиться, чтобы встретить мертвого, выдержать его огромный взгляд. И скорее идти, догоняя мертвого в исполненности смерти. Но, не делая невозможного и противоречивого, мы никогда не будем живыми. И даже умереть не сможем. Неслучайно один из ключевых для современной западной культуры текстов — «Литература и право на смерть» Мориса Бланшо.

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru