Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Александр Люсый

«Давайте новое кино» Поэтические гадания на крымском тексте

Крымские сонеты. Данила Давыдов, Андрей Полонский, Анастасия Романова, Алексей Яковлев. Рисунки Анастасии Романовой. — М.: Кастоправда, 2014.

 

На исходе лета 2013 года группа московских поэтов, оказавшись в Крыму, решила сочинять по сонету в день. Завязалась литературная игра, переросшая в межтекстовый диалог, как вполне осознанный, так и бессознательный, но отсылающий к некоторым общим реалиям или ощущениям. Автор вступительной статьи Данила Давыдов отмечает и случаи телепатического толка — параллельного написания перекликающихся сонетов. Все началось с Ялты, а потом, в соответствии с маршрутом поездки, были осмыслены локусы Лисьей бухты, Коктебеля, Севастополя. «То есть, говоря словами филолога Александра Люсого, возник коллективный образец “крымского текста” со всеми вытекающими его свойствами», — так обосновывался замысел всего предприятия, казавшегося поначалу бесконечно долгоиграющим. Но тут вмешалось внезапное (вдвойне неожиданное для дышащих духом крымской вечности авторов) изменение статуса самого Крыма, что заставило поспешить с подведением итогов и дописать предисловие в связи с новым политическим контекстом крымского текста.

Стоит уточнить, что, согласно установившемуся исследовательскому канону, локальный текст (супертекст) культуры как таковой и крымский текст в частности представляет собой последовательное развитие темы на основе определенных смысловых и стилистических «ядерных» констант, предусматривающих постоянное «самоцитирование» и даже самозамыкание в «концентрическом круге самоанализа». Принадлежность того или иного произведения к тому или иному локальному тексту не есть знак качества, а лишь удобность исследовательского его использования. Как следует из статьи Романа Тименчика и Владимира Хазана «На земле была одна столица», предваряющей сборник «Петербург в поэзии русской эмиграции», сам по себе перечислительный ряд петербургской топографии, произнесение памятных названий городских локусов создает эффект пристального вглядывания в незабываемый образ, любование им и легко превращается в своего рода прием. Не всякое описание Петербурга означает автоматическое подключение к Петербургскому тексту, в то же время оказалось возможным (трагически возможным) родиться где-то за океаном, ни разу не увидеть Петербурга и в то же время, живя в определенном кругу воспоминаний и идей, быть представителем именно этого текста. То же с Крымом и Крымским текстом, создававшимся как южный полюс Петербургского текста (авторы совпадают). Пушкин в Гурзуфе дописывал «Кавказского пленника» (а «Бахчисарайский фонтан» был написан уже в Молдавии и Одессе). Через несколько десятилетий неподалеку от Гурзуфа, в имении графини Паниной в Гаспре, Лев Толстой написал повесть «Хаджи-Мурат» (хотя ранее очерковые «Севастопольские рассказы» писались им в ходе обороны Севастополя «с натуры»).

Следствием обратного влияния осознанных тем или иным образом локальных текстов культуры стало то обстоятельство, что писатели нередко стали не столько писать какое-либо произведение, сколько учреждать некий текст. «Итак, город звался Глинск…» — начинает свой роман о Смоленске Олег Ермаков. В Петербурге стал регулярно проходить фестиваль разных муз под названием «Петербургский текст». Уральский текст стал организующим для литературной жизни Урала.

Механизм становления локального текста подчинен схеме «вызов — ответ». В каждом из этих текстов возникает внутреннее напряжение между внешним (классическим, «столичным») взглядом и внутренним, «местным» ответом. Ответом на имперский романтический («туристический», по определению Максимилиана Волошина) миф Тавриды стал «внутренний» миф Киммерии, который, впрочем, Анне Ахматовой тоже казался неуместным «вызовом», почему она полемически идентифицировала себя в своем крымском измерении как «последняя херсонидка».

Весьма оперативным художественным ответом на нынешний политический вызов стал сборник «Крымские сонеты». Он создавался не только на фоне крымских пейзажей, и на фоне «взорванного» Крымского текста, что отчасти напоминает метафору горы Карадаг у Максимилиана Волошина: «Как взорванный готический собор». Вот что пишет в актуализированном предисловии Данила Давыдов: «Оккупация и аннексия Крыма, произведенная Россией под надуманным предлогом освобождения русского населения, делают сам крымский текст принципиально иным. Так, иначе звучат статьи, стихи, письма, песни и что угодно, написанное перед большими войнами, катастрофами, перед смертью. Самые невинные фразы и аллюзии, к нашему ужасу, оборачиваются зловещими или философическими метками, которые пространство инсталлировало в наш текст, но мы — тогда — не были готовы понять, что же сами написали». Собственно поэтически текущая точка крымской бифуркации фиксируется им так:

 

сущность, статус изменяя
в нечто вдруг превращена
только перехода жест
средь привычных разных мест
смыслом нагружен
трансформации момент
в сон абсурдный помещен
он души корреспондент

 

Сама фамилия поэтессы Анастасии Романовой в Крыму не может не восприниматься как символ преемственности, и она вносит свое звено в цепь крымского бытия.

 

В голове, чьей не знамо, не твоей не моей
Я
вился такой замысел о ты и я,
В вещество текучее бытия
Врубаются эйдосы среди мрака морей.

 

Андрей Полонский таким образом придает новую, отталкивающуюся от традиционных пейзажей содержательность.

 

Старые истины красным мелом
П
о белому воздуху. Демоны тощие
Ж
елают устроить войну, чтобы проще
Увидеть суть, человека в целом.

 

То есть местность предстает… вместилищем бесов. Кстати, и для поэтического Колумба Крыма Семена Боброва, и для его внимательного читателя Николая Гоголя Крым был одновременно и счастливой Аркадией, и эсхатологическим пространством. У Боброва «Сто сажен токмо разделяют Полночный мрак с полдневным светом». В гоголев-ских «Вечерах на хуторе близ Диканьки» Крым оказывается катализатором нечистых действий нечистой силы, и возникает такая схема: Крым — шинок — дьявол, что отчасти определило структуру «Вечеров». Теперь Полонский среди «датых и нежных тел» вглядывается во всегда по-пионерски готовый к поглощению «зев эвксинский», вслушивается в подгоняющий «ветров бестиарий». Но в момент отношения с Крымским текстом приобретают характер разборки в шинке:

 

Понт обаятелен. С усмешкою недоброй
Он свищет, хлещет и корежит вещи,
То обходительней, то яростней и резче,
То острый поцелуй, то нож под ребра.

 

Надо сказать, вся эта поэтическая «оппозиционность» воспроизводит структуру имперского («дачно-райского») взгляда на Крым, располагаясь в знакомых природных, сродни виртуальным и психоделическим, локусах. Полонский читает Крым как пространст-во facebook:

 

А нам пустяк. Мы пьем вино и пиво,
Пейзажи отличаем, где красиво,
Дельфинов наблюдаем вдалеке,
К судьбе своей относимся игриво,
Считаем лайки и читаем чтиво,
И даже не гадаем по руке.

 

Переполнившиеся же в один (прерасный момент, захлестнувшие и пространства «лайков» площади крымских городов с реально торжествующим, как крестьянин у Пушкина при наступлении зимы, населением оказались обойдены. Вероятно, там можно было бы разглядеть своих «ангелов» и «бесов», но в Крым утомленные перипетиями столичных площадей поэты ездят по-прежнему не за «стихами, годными для площади», воспользуемся строкой Юрия Кублановского. Крым и текст с ним оказываются способом экзистенциального растождествления, о чем пишет рифмующий Алупку с «з…» Давыдов.

 

буквально всё что пред тобой
проходит бесконечный строй
существ веществ и феноменов
и всякий поздно или рано
растождествляется с собой

 

Картину дальнейшей перспективы Крымского текста развернул в своем «волновом» сонете Алексей Яковлев:

 

Со дворов постоялых подводных столиц,
Из безмолвья подмирных глубин
П
о приказу луны от ундинных любин
Мчатся всадники сватать границ.
В мутных водах прилива варган колесниц,
Проржавевшая песнь субмарин,
И шлифует волна подвенечный рубин
Д
ля томящихся отроковиц.

 

Многие писатели и художники устремились было в Крым на более или менее ПМЖ, с разными творческими последствиями. Например, поэт Иван Жданов, поселившись в Крыму, предпочитает заниматься не поэзией, а фотографией. А известный более как художник Павел Пепперштейн занялся своего рода литературным абстрагированием Крыма в своей прозе. Как и Жданов, живет-то он в Симеизе, название которого с греческого можно перевести как «знак». А Севастополь — единственный город, чье название — однокоренное со словом «свастика». Семиотический детектив, как можно охарактеризовать жанр «Свастики и Пентагона» Пепперштейна, посвящен художественному очищению именно этого знака (знака солнца, ветра, огня, воды, роста, причинно-следственных связей, становления и разрушения, но прежде всего знака знака) от негативных исторических напластований. Сквозной герой разных произведений писателя следователь Курский расследует серию загадочных смертей в доме между Симеизом и Севастополем, построенном в виде свастики, а сам мечтает о достижении «естественного конца»: «отведать чистой смерти — чистой, как минеральная вода, не замутненной ни болезнями, ни маразмом». Но реальный Крым, как и мандельштамовский «Петербург», умирать не хочет и навязываемую извне свастику под любым соусом отвергает. Как пишет Полонский:

 

Давайте новое кино,
Мы повторений не выносим,
Не надо лишней философии,
Все взвешено и решено.
Движенье времени по кругу,
Нам не вменить себе в заслугу,
Что год начнется с сентября.
На смену пафосного лета
В
о имя нового сюжета
Грядет холодная заря.

 

Значение культуры и поэзии в частности заключается в умении преображать политические вызовы, равно как и предвосхищать их. Отмечу именно текстологическую недоработанность формулировки вопросов, вынесенных на референдум 16 марта 2014 года, «вызывающе» изменивший статус Крыма: «Вы за воссоединение Крыма с Россией на правах субъекта Российской Федерации?» или: «Вы за восстановление действия Конституции Республики Крым 1992 года и за статус Крыма как части Украины?». А если кто-то хочет сохранить статус-кво? На это указывает, помимо политических и юридических претензий, заключение Венецианской комиссии (Европейской комиссии за демократию через право), сделанное на 98-м пленарном заседании 21–22 марта 2014 года: «Свод рекомендуемых норм при проведении референдумов требует, чтобы вынесенный на голосование вопрос был сформулирован ясно; он не должен вводить участников референдума в заблуждение; он не должен содержать в себе подсказки ответа; избиратели должны быть информированы о последствиях референдума; участникам голосования должна быть предоставлена возможность: отвечать на вопросы только “да”, “нет” или опустить незаполненный бюллетень».

Данила Давыдов дает в «Сонете с кодой» такую оценку: «интересно как она / очевидная х… / сущность, статус изменяя / в нечто вдруг превращена».

Кстати, формулировка референдума 20 января 1991 года — первого плебисцита в истории СССР («Вы за воссоздание Крымской Автономной Советской Социалистиче-ской республики как субъекта Союза ССР и участника Союзного договора?») была более «обтекаемой», несмотря на то, что основные указанные в ней реалии вскоре прекратили свое существование. Несмотря на отсутствие хотя бы какого-то упоминания Украины, сама Украина тогда была не против (подвергнув, впрочем, вскоре его результаты своей нивелирующей интерпретации).

Как продолжает Давыдов, «только перехода жест / средь привычных разных мест / смыслом нагружен / транформации момент / в сон абсурдный помещен / он души кор-респондент».

Формулировки всех локальных текстов должны иметь в той или иной степени качества точности, емкости и открытости, не только учитывать «имперские» вызовы, но и прислушиваться к местному ответу. Поскольку в заключении Венецианской комиссии оговаривается не знакомство с конкретной ситуацией на месте, основанные на формальных принципах выводы носят предварительный характер и должны быть подтверждены непосредственным изучением ситуации. Все это наглядно демонстрирует важность и даже политическое значение чтения текстов культуры в их структурной целостности. Поэты в создании таких текстов традиционно идут впереди всех.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru