Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018
№ 8, 2018

№ 7, 2018

№ 6, 2018
№ 5, 2018

№ 4, 2018

№ 3, 2018
№ 2, 2018

№ 1, 2018

№ 12, 2017

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Евгений Сидоров

Записки из-под полы

От редакции | Предыдущие публикации “Записок из-под полы” известного критика, министра культуры России (1992—1997), Посла России в ЮНЕСКО (1998—2002) Евгения Сидорова см.: “Знамя”, 2008, № 2; 2010, № 3.

 

Евгений Сидоров

Записки из-под полы

(Из новой книги)

Не фи€га в кармане, не записки из подполья, а именно из-под полы.

Как мелочь сыплется наружу из нечаянно продырявленного кармана плаща.

Возвращаю известному словесному обороту буквальный смысл, вопреки переносному, общепринятому. Это не отрывки из дневника, не эссеистские размышления, а именно записки. Что вспомнилось, то и записалось на отдельную бумажку, чтобы не пропасть. Без сюжета и композиции. Вразброс, как карта ляжет.

Слегка отошел от жанра и сегодня публикую два своих письма двум президентам России. К тому же чувствую, что все больше впадаю в мемуарную колею, что и понятно, ведь, как было сказано, только память уничтожает время.

* * *

Старый русский поэт посетовал: “Ну что вы всё какие-то обрывки печатаете, надо сесть за книгу воспоминаний, ведь немало видели за последние годы: правительство, Дума, ЮНЕСКО; видели близко и по-своему. Именно книгу писать, а не пробавляться какими-то записками”.

Похоже, осудил за лень и, возможно, за осторожность. Ведь многие люди живы и могут быть опасны. Последний (невысказанный) упрек решительно отметаю, ибо бояться мне нечего, да и поздно. Скорее власть “робка”, вот что внушает опасность. Вдруг испугается и вздрогнет насилием. Все может быть.

Другое дело — этические пределы. Они, конечно, существуют и необходимы.

Мои листки шуршат, требуют выхода, там реальные факты и мысли, а не литература. Как хочу, так и умею. О жанре еще надо поспорить.

Но вот беда, то, что интересно моему старшему товарищу (и, наверное, другим читателям) — правительственная и думская закулиса — мне неинтересно. Я как пришел туда, так и ушел чужим.

Так что мое можно назвать — “Записки чужого”.

* * *

В начале девяностых в руководство Министерства культуры пришли новые люди, которые вместе с художественной общественностью и единомышленниками из российской провинции стремились защитить отечественную культуру от бюджетной нищеты и натиска “дикого” рынка.

За шесть лет (1992—1997) нам, может быть, немногое удалось развить, зато почти все удалось сохранить — театры, вузы искусств, музеи, библиотеки, международное культурное сотрудничество. Избавить наши учреждения от приватизационных налетов. И вернуть на белый свет замурованное в запасниках так называемое “трофейное” искусство.

Нелишне также напомнить, что мы в свое время не допустили разрушения памятников культуры под видом реставрации и модернизации столичных площадей и улиц.

Несколько раз правительство предлагало взять и Госкино под опеку министерства, но я постоянно, и, надеюсь, благоразумно от этого отказывался.

* * *

Леонид Максимович Леонов сказал: “Не пейте водку, молодой человек. Платонов — какой талант был, да и тот с трещинкой. Его не советская власть, его водка сгубила”.

Позже стало понятным, что Леонову до Платонова все же не дотянуться. А тогда, в шестьдесят пятом, я этого не понимал. Еще не было для меня “Чевенгура” и “Котлована” и многого другого. Леонов не пил водки, выращивал кактусы, и однажды я привез ему с острова Маврикий эндемический цветок с корнями и землей, название которого он проверял по своей британской ботанической энциклопедии. Цветок прижился, и Леонов радостно сообщил мне об этом по телефону.

В глубине души (в отличие от Андрея Платонова) он всегда не любил советскую власть. После “Метели” и “Нашествия” ему сломали художественный хребет, и он затаился, стал осторожным и неискренним. “Вор” специально переписывался им, как “Молодая гвардия” Фадеевым. Но талант национального художника с неповторимым слегка вычурным литературным стилем был всегда с ним. В “Русском лесе” есть великолепные страницы, не говоря уж о ранних вещах. Последний, так и неоконченный роман “Пирамида” — запоздалая попытка диалога с мирозданием, Богом, на которую не было ни сил, ни подлинной веры, только энергия мысли, бьющейся в тисках истории.

* * *

Когда я читаю Владимира Шарова, то всегда вспоминаю его отца, Шеру Израилевича Шарова.

Шера был похож на большую раненую птицу. Костлявую высокую фигуру венчала нахохлившаяся голова с легкими летящими перьями последних волос и с классически грустными, умными глазами, как бы приготовившимися к слезам.

Он прошел всю войну, работал военным корреспондентом и стал хорошим детским писателем, сказочником, которого несправедливо забыли. Большая разница в возрасте для нас почти ничего не значила. Работая в “Литературке” и в “Юности”, я встречался c ним и любил это мимолетное общение и разговоры. Шаров неподражаемо шутил, не улыбаясь и не вбирая внутрь свою печаль.

Из примечательных постоянных посетителей ЦДЛа он внешне чем-то напоминал только одного — бывшего зека Юрия Иосифовича Домбровского, автора знаменитых романов “Факультет ненужных вещей” и “Хранитель древностей”. Тот, правда, в отличие от Шарова, выглядел совсем импозантно, ибо решительно отвергал такие условности, как рубашка, и надевал пиджак прямо на майку.

С Шерой Израилевичем мы встретились в конце шестидесятых в Гагре, в писательском Доме творчества. Стоял теплый ноябрь, седьмого числа Дмитрий Благой в своей неизменной тюбетейке поднял бокал шампанского за праздничным столом и вскричал Тютчевым: “Блажен, кто посетил сей мир!..”. К Шере Шарову это явно не относилось, роковые минуты эпохи никак не были связаны для него с блаженством… В Гагре мы здорово поиздержались и купили на последние непропитые копейки пятнадцать красивых мандаринов, чтобы хоть что-то привезти в зимнюю Москву. Надо было делить добычу. “В какой руке?” — спросил Шера, — и я угадал, получив восьмой по счету плод. Многое забылось, а вот этот Шерин мандарин почему-то до сих пор благодарно светится в моей памяти.

* * *

Андрей Битов слегка задушен объятиями непонимания.

Для серьезного писателя это все равно что перестать быть. Он временно и перестал им быть, ибо стал всерьез прислушиваться не к себе, а к тому, что говорят вокруг. Критики вокруг него не было, он выбыл из нее слишком рано, ну, может, в узком кругу толковали, но больше полюбливали и восхищались, а затем все это трансформировалось дальней заграницей, пушкинским зайцем, “Метро€полем”. Россия, правда, дышала водкой и драмой, заставляла оборачиваться, задумываться, креститься. Живому классику всегда трудно, ибо он каждый день старается сделать еще что-нибудь, хотя бы перформанс, дабы не разочаровать человечество, не замечая того, что это пресловутое человечество читает уже совершенно других авторов.

Отсюда стиль в стиле Битова вместо Битова. Вчитайтесь в его последние, посвященные Андрею Платонову штудии, чего тут больше — да всего больше, кроме человека. Артистизм и мастерство — это да. То ли Пруст гуляет по переделкинским лесным опушкам, усыпанным пустыми бутылками, то ли Битов мечтательно бредет с книжкой по Елисейским Полям. Что и говорить, Платонов велик и непрост, но как же при этом непрост и велик Битов, настолько, что весьма затруднительно добраться до понимания, что же такое для русской души платоновская проза и его неповторимый язык.

Это произошло потому, что два стиля пустились в кружевное соревнование, причем Платонов стоял молча, ибо, естественно, не мог ничего возразить обволакивающим приемам своего интерпретатора.

Тем же вечером, 3 октября 2009 года, включил телевизор — и тут в рифму старый фильм “В четверг и больше никогда” по сценарию А. Битова. Каюсь, я недооценил эту картину в свое время, и как же хорошо она смотрелась сегодня, как чудно и просто соединились в ней А. Эфрос, Л. Добржанская, О. Даль. И. Смоктуновский с ручным вороном на плече. И все благодаря Битову.

Когда он поэт, когда внутри дышит любовь, тогда и слова сбрасывают с себя все лишнее, а к нам возвращается не просто умный и утонченный, но прежде всего человечный художник.

* * *

Станислав Юрьевич Куняев с молодости не брезговал доносами в партийные органы, которые, будучи секретарем правления Московской писательской организации, оформлял как “сигналы” и “докладные записки”. После известной дискуссии семьдесят седьмого года “Классики и мы” одну из таких бумаг я держал в руках и внимательно читал, ибо речь в ней шла именно обо мне как организаторе вышеупомянутого зловредного диспута и потворщике еврейского влияния в литературной среде. Да и в театральной тоже, имея в виду чеховские постановки А.В. Эфроса и его выступление на дискуссии. Время как бы поворачивалось вспять, в эпоху борьбы с космополитизмом. Спасибо Леониду Матвееву, секретарю горкома партии, чья жена была актрисой театра Эфроса, и он, Матвеев, фактически нарушая партийную конфиденциальность, показал мне куняевское сочинение.

Я не верю в истовость Куняева, в его русофильские экстазы. Настоящий благородный русский человек совестливо поостерегся бы действовать подобными методами против своих оппонентов. Не с Мамаем же, не с польской интервенцией тысяча шестьсот двенадцатого года… Любовь к России носят у сердца, а не разбрасывают сомнительными сочинениями в стихах и прозе, отрицая чужелюбие во имя патриотизма.

Впрочем, православной складки в нем никогда не ощущалось. Куняев был и остается поэтом комплекса неполноценности. Ему было как бы недодано в свое время признания и почета, и его направление приняло отрицательный и узкий характер.

Еврейский вопрос погубил русского поэта Станислава Куняева.

* * *

Юрий Федорович Карякин — один из редких людей, которые повлияли на мою жизнь и убеждения.

Он старше, и долгие годы я время от времени чувствовал на себе его невидимый взгляд и старался не слишком разочаровывать Карякина. Шло это от понимания его значения как человека гражданской и политической чести, талантливого литератора, прошедшего сложный духовный путь от пламенного коммуниста до свободного мыслителя, впрочем, по-прежнему пламенного, но уже в стиле своего главного героя — Достоевского.

Карякин водит дружбу только с умными людьми, с которыми можно говорить о смысле жизни и истории. Он любит и умеет спорить, его дерзкая ироническая рапира всегда наготове, он не боится пафоса, он умеет страстно заблуждаться, но всегда бывает обаятелен в абсолютном бескорыстии своей мысли. Его застольные разговоры с Э. Неизвестным, В. Страда, Н. Коржавиным, Ю.В. Давыдовым помню хорошо и надолго. Это была школа мысли, где праздничная утопия мешалась с естественным пессимизмом.

Для меня Карякин — личность с трагической подкладкой. Отсюда и Гойя, отсюда и его взгляд, запечатленный Светланой Ивановой на замечательном фотопортрете.

В пору “перестройки” я приглашал его в Литературный институт. Зал ломился от восторженных слушателей.

Ему всегда не хватало дела, овеществления идеи, отсюда и общественно-политические страницы его жизни.

* * *

Анатолий Васильев ставил “Маскарад” Лермонтова в “Комеди Франсез” и поручил роль Арбенина замечательному актеру Жан-Люку Бутте, у которого, к несчастью, была ампутирована нога. Арбенин приближался к гибели на инвалидной коляске. Это, несомненно, путало карты. Впрочем, реальные игральные карты летали по сцене, как бабочки. Было очень красиво, кружились маски, тень и свет вступали в роковой поединок.

Героя было по-человечески жалко с самого начала. Критики писали: “Жан-Люк Бутте, то с трудом держась на ногах, то опускаясь в инвалидное кресло, с необыкновенным достоинством воплощает истину смерти, возмутительную и непереносимую для человека”. Через несколько месяцев после премьеры актер ушел из жизни вместе со спектаклем.

“Серсо” Виктора Славкина Васильев репетировал на Таганке года три, не меньше. Помню только Петренку, остальное скрылось в тумане, но Петренко, куда его ни поставь, везде будет хорош.

“Маскарад” был наполнен паузами. Они казались вечными. Не могу судить, насколько хороши были лермонтовские стихи во французском переводе, вкрапленные между молчаниями. Честно говоря, хотелось Мейерхольда или, на худой конец, Хачатуряна.

Гениальность, в сущности, недоказуема. И одноногий Арбенин далеко не крайний случай современного сценического “прочтения”. Некоторые парижские театралы постепенно покидали партер, не выдержав трех с половиной часов без антракта. Но кто сказал, что правы были они, а не художник?

“Взрослая дочь молодого человека”, “Васса” — эти страницы васильевской режиссуры остались в памяти целиком, не фрагментарно, как в волшебной булгаковской коробочке из “Театрального романа”. (Запись 1992 года).

* * *

На прощание с Александром Исаевичем Солженицыным писателей набралось едва ли десятка три, не больше. И в Академии наук, и на кладбище Донского монастыря, и на поминальной трапезе помню только некоторых: В. Распутина, Л. Сараскину, С. Бочарова, В. Глоцера, А. Варламова, Э. Лимонова, Аллу и Леню Латыниных, Н. Кондакову, А. Курчаткина, Ренэ Герра, Никиту Струве, В. Непомнящего, Е. Попова, Б. Ахмадулину, Р. Гальцеву, И. Роднянскую, Е. Чуковскую. Мелькнул желтой кожаной курткой В. Бондаренко. Простите, кого не узрел, не заметил.

Конечно, нет пророка в своем Отечестве. Но хотя бы чувство исторического масштаба и личности, и события должно присутствовать в литературной среде? Куда там!

Зато шли бывшие зеки, в дождь, крестясь, некоторые, прощаясь, произносили слова краткой молитвы.

* * *

Пишем некрологи, уходят друзья, один за одним скрываются в темноте, оставляя нас на последнем свету. Отар Чиладзе — поэт и прозаик мощной силы — похоронен в Тбилисском пантеоне неподалеку от нашего Грибоедова.

Сейчас можно сказать: ушел классик грузинской литературы ХХ века.

Я люблю его книги и писал о них. Они составили гряду, протянувшуюся от берегов древней Колхиды до нынешней израненной земли. “Шел по дороге человек” — уже в названии первой вещи этого цикла дышали вечность и современность, история народа и судьба личности. Отар Чиладзе шел по дороге постижения судьбы Грузии, следуя урокам не столько истории (но и истории тоже), сколько человека, впаянного в ее смысл и движение. Ветвистая фраза его романов стремилась завладеть глубиной сознания персонажа, заставить его раскрыться до конца в слове и мысли.

Вижу его сдержанный облик, достоинство, немногословие и врожденную элегантность. Вижу его глаза, вмещающие многое из того, чего сегодня не хотелось бы видеть.

* * *

Мир до тебя, в тебе, после тебя — вот о чем стоит задумываться.

Твое физическое существование есть маленький случайный взрыв солнца посреди вечного ночного безмолвия. Поэтому жизнь не сама по себе, а частный случай смерти, распростертой до и после твоего сознания.

Совершенно неисповедимо, не под силу уму, только вере.

* * *

Удачная идея — учредить, вслед за “знаменской” премией, институтский кружок и альманах, назвав их именем Белкина. Белкин как бы есть, и как бы его нет и не бывало вовсе. Это суть русского. Мерцающее, не побежденное рассудком, странно любимое.

Но все-таки Иван Петрович Белкин был всегда, задолго до Пушкина. Пушкин нашел Белкина в траве, нагнувшись, гуляя. Так же, как Пастернак в той же траве вдруг обнаружил свои якобы простые стихи позднего периода.

Лучший литинститутский сборник, изящно оформленный, — славное детище Алексея Константиновича Антонова. Он читает хорошие лекции и пишет хорошие стихи, не похожие на свои лекции.

Думаю, что он учит свободе, как основе творческого поведения. Но эта свобода только тогда имеет смысл, когда в ее основе не поведение, а творчество. Антонов — поэт без эпитетов, по сути — включая, наверное, и стиль жизни, а не только стихи.

Иван Петрович Белкин никогда не видел Черного моря. Он поручил увидеть море севастопольцу по рождению Антонову и не прогадал.

Рад, что в число белкинской компании затесались и мои воспитанники с Высших литературных курсов. Да и студентам моим путь туда не заказан.

* * *

Мои безответные письма двум президентам России

 

Президенту Российской Федерации

Б.Н. Ельцину

 

Глубокоуважаемый Борис Николаевич!

Пройдет совсем немного времени, и человечество вступит в третье тысячелетие. Такие вехи в истории культуры и цивилизации неизменно обостряют раздумья и обсуждения фундаментальных проблем человеческого бытия, заставляют с новой силой размышлять о будущем, о смысле существования мира и Отечества.

Для новой демократической России эти годы могут — и должны стать временем обсуждения коренных вопросов исторического предназначения нашей страны, формирования обновленной системы ценностей, опирающейся на все лучшее, что существует в российской традиции, мировой культуре, и одновременно устремленной в будущее. То есть становление общенациональной российской идеологии, о необходимости создания которой Вы неоднократно говорили, может стать поистине общероссийским процессом, сопряженным с подготовкой к встрече третьего тысячелетия.

Этот процесс должен охватывать различные сферы политической и социальной жизни, науки, культуры, образования, средств массовой информации. Какое общество мы строим? С каким гимном мы войдем в третье тысячелетие? Каково место новой России в мировой истории? Каковы взаимоотношения религиозного и светского в нашей государственной жизни? Каковы пути строительства гражданского общества в нашей стране?

Главное, что несет Россия в третье тысячелетие, — это трагический опыт борьбы с фашизмом и тоталитарным режимом. Это гуманитарные ценности культуры, искусства и науки, безусловно обогатившие уходящий век.

Было бы целесообразным по примеру некоторых других держав создать российский комитет, который координировал бы все мероприятия, связанные с этим историческим событием у нас в стране и за ее пределами, — во главе с Вами, уважаемый Борис Николаевич, или — по Вашему поручению — во главе с Председателем Правительства РФ.

Как мне представляется, это нужно сделать без промедлений, — подготовка к празднованию всемирно-исторического события помогла бы консолидировать под флагом государственной власти все лучшие силы России, которые объединились бы во имя процветания нашего Отечества.

 

14 мая 1997 года

Евгений Сидоров,

член Президентского Совета по культуре

* * *

Президенту Российской Федерации

В.В. Путину

 

Глубокоуважаемый Владимир Владимирович!

Некоторый опыт, полученный мною в качестве Министра культуры России (1992—1997), депутата Госдумы (1993—1995), Посла при ЮНЕСКО (1998—2002), а также ректора Литературного института им. А.М. Горького (1987—1992), склоняет меня к написанию этой записки в надежде, что она достигнет Вашего внимания.

Полагая, что работа с соотечественниками за рубежом, всемерная охрана и продвижение русского языка за порогом России есть важные внешнеполитические задачи, о чем неоднократно говорилось в Ваших программных выступлениям, рискну предложить на президентское рассмотрение два крупных проекта.

Первый касается защиты культурной идентичности русской диаспоры, ее научного, архивного, художественного достояния. Признаем, что в настоящее время довольно редко удается возвратить на Родину произведения искусства или документы отечественной истории.

Причины — как в юридических правилах, так и в пожеланиях владельцев. К глубочайшему сожалению, этот культурный материк с естественной сменой поколений все дальше удаляется от России. Последние красноречивые примеры только во Франции: архив Добужинских, художественное наследие Серебряковой, дом Тургенева в Буживале, выставленный муниципалитетом на торги.

А надо ли всякий раз добиваться возвращения культурных ценностей в Россию? Может быть, стоит попытаться сделать их предметом собирания, охраны и научной обработки в месте пребывания? И конечно, доступными для российской и зарубежной публики. (Сказанное, разумеется, не означает, что процесс возращения культурного наследия на Родину тем самым приостанавливается).

Делу может помощь Фонд (Центр) российского культурно-исторического наследия за рубежом, который мог бы заниматься исследовательской, собирательской, музейной, выставочной и просветительской деятельностью.

Такой центр (фонд) под патронатом Президента России и Президента Франции (г-н Ширак, как известно, изучал русский язык и даже пытался переводить Пушкина) можно основать в Париже или его окрестностях.

Именно Франция, где сконцентрированы большие духовные и материальные российские ценности, где диаспора продолжает в меру своих сил хранить и язык, и традиции, больше всего подходит для осуществления подобного проекта. В Париже, кроме того, расположена штаб-квартира ЮНЕСКО, руководство которой в последние годы, как Вам известно, явно демонстрирует понимание и поддержку российских инициатив. Не случайно 31-я Генеральная конференция этой международной организации (в октябре 2001 года) единодушно одобрила впервые созданную русскоговорящую группу государств — членов ЮНЕСКО (21 страна) и принятие Декларации о культурном разнообразии, соавторами которой стали Россия и Франция, где нашли свое отражение некоторые идеи и формулировки Д.С. Лихачева.

Мне известно, что наш Национальный Резервный Банк (А. Лебедев) намерен купить здание и парк близ Ле Бурже для создания делового российского центра (с весьма туманной, покамест, программой). Так что возможности приобретения собственности во Франции для благих российских целей имеются. Важно политическое решение, и тогда можно начать серьезную проработку всего плана. Несомненно, подобная программа должна работать на упрочение позитивного облика нашего государства.

Вторым весьма важным и перспективным проектом является создание большой Русской европейской газеты. Конечно, здесь тоже требуется серьезная подготовка, мониторинг, бизнес-разведка и т.п. Но дело явно стоящее и вполне реальное. Ю.М. Лужков и АФК “Система” под руководством В.П. Евтушенкова недаром делают попытки в этом направлении, но попытки эти достаточно локальны, лишены размаха и глобальной стратегии. (К примеру, выпуск в Лондоне небольшой русскоязычной газетки, идея покупки гибнущей парижской “Русской мысли” — ко мне от В. Евтушенкова прилетал во Францию советоваться по этому поводу его заместитель В. Копьев). Между тем, большую газету для соотечественников надо создавать не на развалинах эмигрантского антисоветизма (в пользу московского бизнеса), а на совершенно новой основе, например, в Германии, во Франкфурте-на-Майне или в Берлине, где меньше издательские издержки. Причем это должно быть свободное, нелицеприятное и очень профессиональное издание, не несущее на себе печать явно пропрезидентского или какого-либо иного партийного влияния. Русскоязычная читательская аудитория при умелом и талантливом подходе к делу будет достаточно репрезентативной, как качественно, так и количественно. Пока еще есть русскоговорящая Восточная Европа, Балтия, эмиграция в Германии и Франции, осуществление этого проекта может иметь успех. Да и в СНГ Русская европейская газета, если ее правильно поставить, найдет своих читателей, а стало быть, будет объединять и готовить друзей русского слова и государства.

Откуда взять средства? Да все оттуда же. Наши Ходорковские, Фридманы, Потанины, тот же Евтушенков. Как утверждают квалифицированные эксперты, “если г-н Ходорковский вложит примерно 100 млн. долларов в рекламу положительного образа России, то капитализация его детища может возрасти на миллиард” (И. Писарский, руководитель агентства “Рим”). Есть и западные инвесторы, не только традиционные: Сорос или Тернер, а другие, свежие силы.

Прошу рассмотреть, Владимир Владимирович. Это черновой набросок, но он рожден реальностью, а не миражами.

 

С уважением,

Е.Ю. Сидоров

Записка была передана через канцелярию Президента осенью 2002 года. Спустя почти три года я частично опубликовал ее как “открытое письмо” Путину в “МК” (22 июля 2005 года). Надо ли говорить, что эффект нулевой. Ни ответа, ни привета.

* * *

Не так давно директор популярной радиостанции на мое, может быть, и неуместное литературное замечание по поводу одной панихидной речи вдруг грубо, почти в крик, заявил, что у гроба Гайдара неуместно заниматься филологией. Перед этим у того же гроба он уместно и вслух, зорко следя за правительственными лицами, решал свои вопросы, — есть ли И. Шувалов, где А. Жуков и пр., и я его вполне понимаю, работает человек. У каждого своя работа. Лет пятнадцать тому назад он был интеллигентен и почтителен, а теперь путает окружающих с подчиненными и кричит. Мы, конечно, не поссорились. Из-за чего ссориться? Тем более что он признался, что “сорвался”. Но он не сейчас сорвался. Он давно сорвался, ибо на своей станции привык лавировать и нервничать по любому кремлевскому поводу. А вы на его месте разве не нервничали бы?

* * *

Егор Гайдар был преждевременный человек, каких в истории России можно пересчитать по пальцам. Не пришло время и полно понять, и оценить его личность. Отвлекаясь от всякого рода деталей, можно сказать, что он все же был не столько прагматической (как Чубайс), сколько романтической фигурой. Его увлекал азарт нового, он поневоле уважал риск, и югославские отроческие годы сыграли здесь не последнюю роль. Я знал его отца, Тимура Аркадьевича, спецкора “Правды” в Белграде, дух “ревизионизма” исподволь накапливался в этой семье, а храбрость и авантюризм внука генетически исходили от писателя-деда. Сюда добавлялся идейно-философский и литературный шарм Стругацких: Аркадий был тестем Егора.

Егор Гайдар был отлично образован, он был экономическим мыслителем гораздо больше, нежели политическим деятелем. В тяжелейшие, роковые годы он попытался резко применить к российским просторам и ухабам передовые ученые схемы Запада. И там-то не все ладно, а у нас и подавно. Опыт провалился. Россия попыталась встать на дыбы, но затем резко сбросила седока и стала медленно увязать в трясине путинизма. Скорректировать ситуацию Гайдару и его сподвижникам не дали. Но первый шаг был сделан, и имя Гайдара навсегда будет связано с началом экономических преобразований России. Не будет забыто и его мужество в дни кризисов и политических противостояний.

* * *

Моя жена рвалась на баррикады к Гайдару. Мы находились в пансионате под Майкопом. Стоял душный вечер 3 октября 1993 года. Долететь от телевизора до Егора у Моссовета можно было только на крыльях. Вера явно осуждала мою нерешительность, сама уже встав на крыло. Мы смогли вылететь из Краснодара в Москву только на следующий день. Явившись вечером к В.Ф. Шумейко, тогда первому вице-премьеру, я спросил, что делать. Он усмехнулся и сказал в своей директорско-заводской манере (так “по-свойски” разговаривают с доверенными бригадирами, мастерами и профсоюзными активистами). “Ну вот, опять ты! Культуры нет, а министр культуры есть”. И сменил короткий смешок на более энергичный, будто рассказал хороший анекдот.

“— Возвращайся в отпуск. Здесь уже все нормально. Вот только Белый дом надо отремонтировать”.

* * *

В.Ф. Шумейко отвечал за социальную сферу, в том числе и за культуру. Но ни он, ни другие вице-премьеры, которых сменилось на моем министерском веку шестеро, в наши дела не вмешивались, разве что иногда помогали нищенскими бюджетными вливаниями. Однажды, явно по неопытности, в начале своей работы, Шумейко задумал придать певице Надежде Бабкиной статус “национального достояния”. Но тут уж воспротивился я, и идея благополучно заглохла, к вящему удовольствию Людмилы Георгиевны Зыкиной.

* * *

Такие дела, все нормально, немного постреляли, немножко поубивали. А. Собчак вместе с О. Румянцевым садятся за проект новой российской конституции, где вся полнота власти передается президенту и учреждается Государственная дума.

Вот только Белый дом надо отремонтировать.

* * *

Что это было — рассудит история. Я утверждаю только то, чему сам был свидетель. В начале октября правительство отправило меня во главе небольшой делегации на празднование 200-летия Краснодара. Думаю, что ранг федерального участия был демонстративно снижен Ельциным. На юге действительно назрел мятеж, и уже делились правительственные портфели. Когда я зачитывал приветствие президента, из зала кричали: “Вы от кого — от Ельцина или Руцкого?!” Местная власть демонстративно задвигала нашу делегацию на обочину. Имена Р. Хасбулатова и А.В. Руцкого звучали как признанные и легитимные. Белый дом постепенно становился не только центром сопротивления, но и новой властью, к которой чутко прислушивалась прокоммунистическая провинция.

* * *

Отпуск длился недолго. Сначала в Сочи позвонил все тот же Шумейко и сообщил, что совет движения “Выбор России” ставит меня в Рязани первым номером в федеральный список на думские выборы. Я никогда не был в Рязани, кто меня там знает? “Неважно, — весело парировал Шумейко, — культуры нет, а министр культуры есть!”. Я не только возражал, но и был вынужден горько задуматься о своей дальнейшей политической судьбе. Через день звонит Егор Тимурович. “Мы передумали. Конечно, Вам не резон Рязань, хоть там и Есенин, лучше — Ясная Поляна, Толстой, Тула, согласны?”. “Но я и в Туле, к своему стыду, никогда в жизни не был”. — “Надо, — твердо ответил Гайдар. — Помогут наши активисты”.

* * *

С неприличным черноморским загаром я предстал перед небольшой кучкой бледнолицых тульских демократов, которые, разумеется, имели свои виды на думские кресла и встретили наглого варяга довольно мрачно. Но актив Бурбулиса и Гайдара работал на местах действительно на совесть. В течение четырех недель я объездил всю область с выступлениями. Моими доверенными лицами были Михаил Ульянов, Олег Ефремов, Мстислав Ростропович. Их имена и тексты украшали предвыборные листовки. В результате “Выбор России” провел в Думу от Тулы двух депутатов, слегка, впрочем, проиграв только что явившейся на политической арене партии Жириновского.

По думскому залу в причудливых, почти цирковых одеждах изящно двигался депутат ЛДПР Марычев, то ли шут, то ли полуюродивый. Его речёвки создавали атмосферу балагана. Это была несомненная антреприза Жириновского, его низовая народная тема, в отличие от собственного пылкого трибунного бреда. Жалко Марычева, он помер, сыграв свою партию, и театра в нашем бесцветном парламенте стало гораздо меньше.

Баллотируясь в Думу, я не вступал в партию “Демократический выбор России”, да мне, честно говоря, это и не предлагали. Речь тогда шла о демократической парламентской фракции, а не о партийном строительстве.

Так или иначе, но мое депутатство оказалось полезным прежде всего “Ясной Поляне”. Она наконец-то перешла из рук областных чиновников к Толстым, прямым наследникам Льва Николаевича. Молодой журналист Владимир Толстой, пройдя стажировку в музейном департаменте Минкультуры, стал отличным директором великой усадьбы.

Будучи выбран от Тулы и во второй состав Думы, я отказался по просьбе В.С. Черномырдина от депутатства, ибо по Конституции не мог совмещать с ним пост министра. В первом думском сроке такое совмещение разрешалось законом.

* * *

Виталий Третьяков в “Известиях” (03.07.08) решил вступиться за РПЦ, обороняя ее от вольтерьянцев. Вот что он пишет: “Сегодня церковь все чаще выступает как едва ли не единственный (кроме плохо справляющегося с этим образования) влиятельный институт защиты высокой культуры и классического искусства от массового невежества и пандемии масскультуры. Парадоксально то, что многие, а в последние два-три столетия едва ли не большинство произведений классического искусства было либо антирелигиозным либо антиклерикальным”.

Стоит подумать, чего больше в этих словах — невежества или политики? И того, и другого хватает. Вопреки просвещенному автору многие высокие создания классического искусства (берем только русские примеры) в последние два столетия как раз и пронизаны христианским (православным) духом и отнюдь не враждебны церкви — Достоевский, Гоголь, Александр Иванов, Поленов, Лесков, Чайковский, Рахманинов, Свиридов, Пастернак, Ахматова, список можно длить и длить. Что же касается РПЦ, то ее сегодняшняя защита культуры и искусства то и дело выливается в повсеместное стремление вытеснить музейные собрания из храмов и палат, завладеть утраченной ранее собственностью, что было бы и справедливо и уместно, если бы благочестивая власть одновременно предоставляла вытесняемым сносные помещения для переезда. А до той поры по необходимости поощряла бы совместное договорное использование вышеупомянутых объектов церковного зодчества. К несчастью, этого почти не происходит. Собственность в России (как и квартирный вопрос) могут испортить и обратить в свою противоположность самые благие намерения.

К сказанному стоит добавить, что “пандемия масскультуры”, по изящному выражению Третьякова, распространяется во многом благодаря отечественным средствам массовой информации, где не последняя роль принадлежит все тому же известному автору, воспитателю юной журналистской смены. И никакая церковь не в состоянии будет противостоять лавине распространения “массового невежества”, если господин Третьяков-со-товарищи эту благородную миссию не разделят с ней.

* * *

Троекратное православное лобзание матерых безбожников.

* * *

У нас в обществе нет ни оформленного либерального сознания, ни либеральной партии. Да и националисты какие-то ненастоящие, без народа, с наклоном к нацизму.

Что же касается литературной критики, называющей себя либеральной, то в ней не слышен шелест новостей и истин. Она поет однообразную корпоративную песню, хорошо если лебединую.

* * *

Не выбирать, не примыкать, а следовать своей дорогой и “пусть люди говорят что угодно”.

* * *

Итальянский город Пенне давно стал частью моей жизни.

Четверть века тому назад в ноябре шел мокрый снег. Оливковые деревья уже стряхнули свой урожай, и только плоды безлиственной хурмы пронзали тьму оранжевым светом, соперничая с туманным золотом редких фонарей. Так поздним вечером вы въехали в дивный маленький город, где итальянское средневековье представительствовало от имени романской истории, а новые кварталы и современные жители, особенно дети и молодежь, олицетворяли настоящее и будущее Италии.

Утром я вышел из гостиничного номера на террасу. Передо мной открылись тронутые охрой холмы Абруццо, раннее солнце озарило окрестности, справа Гран-Сассо обнажил снежную вершину, впереди виднелась церковь Санта Мария дель Кармине. Этот прозрачный пейзаж навсегда врезался в память, как и поразительно свежий воздух, который, казалось, можно было разливать страждущим в бутылки, подобно знаменитому красному вину Монтепульчано.

С тех пор каждый год приезжаю сюда. Литературная премия Пенне, а затем и “Москва—Пенне”, президентом которой я являюсь, международные конгрессы, посвященные нобелиатам и другим крупнейшим писателям прошлого и современности, сделали этот город важным местом на культурной карте Италии. Здесь я познакомился с Марио Луцци, Умберто Эко, Клаудио Магрисом, другими выдающимися итальянскими литераторами. Здесь выступали перед читателями Валентин Распутин, Юрий Карякин, Евгений Солонович, Фазиль Искандер, Борис Екимов, Людмила Петрушевская, Сергей Есин, Людмила Улицкая, Юрий Поляков, Анатолий Ким, Анатолий Королев, Алексей Слаповский, Михаил Семерников. Душой премии был и остается профессор Иджино Креати, поэт и блестящий организатор местной литературной жизни.

* * *

Державно-милитаристический пафос с проклятиями Запада — есть инфантильное и отчасти опасное занятие. Россия погружалась в этот речевой политический поток неоднократно и всегда выходила не с прибытком, а с очередным поражением — даже от своих, казалось бы, уже поверженных врагов. Непереваренный Данилевский до сих пор тревожит сознание некоторых наших доморощенных политологов и писателей. Столь же непродуктивен евразийский проект. Несравненный Константин Леонтьев грустно усмехнулся бы, глядя на нашу полуобразованную консервативную мысль о России: нет, не таких учеников и последователей мечталось ему увидеть в будущем! К тому же вовсе не либерально-демократическая идея губит Россию, как мнилось Леонтьеву, а как раз тот вожделенный византизм и спайка православия с властью светской, которые представлялись замечательному мыслителю пусть слабой, но гарантией сохранения страны в ряду великих мировых держав. Леонтьев ошибся, но эта страстная и великая ошибка достойна быть выше любых плоских правильных суждений и прогнозов, отдающих пошлостью середины, всего того, что составляет сегодня и западный и российский общественный фон.

Как бы то ни было, бесспорно одно: русский путь при всех (естественных) восточноазиатских вкраплениях был и остается частью европейской истории, частью европейской мысли и культуры.

* * *

Ничего, кроме демократического развития, история России предложить не в состоянии. Стало быть, политической элите, образованию, науке и бизнесу надо делать решительные шаги навстречу друг другу. Необходима идеология развития, принятая обществом, артикулируемая публично, во всенародных дискуссиях, в свободных СМИ, а не рожденная келейно за зубчатыми итальяно-русскими стенами багрового кирпича.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru