Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2020

№ 8, 2020

№ 7, 2020
№ 6, 2020

№ 5, 2020

№ 4, 2020
№ 3, 2020

№ 2, 2020

№  1, 2020
№ 12, 2019

№ 11, 2019

№ 10, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Василий Павлович Нацентов (1998, Каменная Степь, Воронежской области) учится на географическом факультете Воронежского университета. Пресс-секретарь регионального отделения Русского географического общества. Лауреат премии правительства Воронежской области и Международной литературной премии им. В. Аксёнова.  Публиковался в «Октябре», «Сибирских огнях» и др. Участник Международного форума молодых писателей России (2018, семинар поэзии журнала «Знамя»). За книгу стихов «Лето мотылька» Василий Нацентов стал финалистом и обладателем специального приза премии «Лицей-2019» им. А.С. Пушкина. Дебют в «Знамени» с подборкой «александрийский прочерк» в № 3, 2019. Живет в Воронеже.




Василий Нацентов

гулкое и пудовое


* * *

Влажно и тихо. Воскресная ночь тяжела:

в ней затерявшийся не возвращается больше.

Мысль ускользнувшая два переулка жила —

в третьем исчезла. Какое спокойствие, Боже!

Нет даже страха. В объёмной, как шар, темноте

память гудит глубоко и невнятно.

Так проживёшь до весны и захочешь обратно.

Где мой холодный перрон, на какой широте?

Как не взошедшее солнце — у самой земли —

будет тянуться бутон первородного мрака

к несотворённому свету, в котором могли

мы повториться на ножке лапландского мака

и зазвучать. Не померкнет со временем имя:

вправо и влево — два слога, как два маяка.

Если бы знать: эта ночь между ними мелка,

если бы верить: пространство слагается ими.

В пять начинает светать, я не знал, что так рано

в марте светает, и проступает тайком

комната, тополь в окне силуэтом тирана

в свете неоновом, невыносимом таком.



* * *

Нечего и сказать: так хорошо зимой,

зависти даже нет, смотря на дрозда-кочевника.

А ты говоришь со мной, зачем говоришь со мной,

слушай дыханье звёзд и дыханье ельника.

И там хорошо, и там синим горят иголки,

ночь спускается гулкая, девственная, и слух

не напрягая, можно услышать: волки,

как в позапрошлом веке по снегу шурх, шурх.

Можно увидеть — расфокусируй зренье:

ночная в снегу деревня,

другая в снегу страна.

Всё голубое, белое (это луны сиянье?).

Курятся трубы медленно. Холод и тишина.

Только всё время сравнивай и находи различья,

сопоставляя издали, помня обратный путь,

чтобы назад вернуться. Тихая моя, птичья,

мы проживём с тобою как-нибудь, как-нибудь.



* * *

Синего снега к весне тяжела простыня,
на ней, не вставая, весь день пролежали деревья.
Скоро стемнеет, и ты не отыщешь меня,
будто и не было здесь ни любви, ни доверья.
Мимо пройдёшь. И ледовым молчаньем реки
воздух наполнится — он тяжелее и слаще
 ночью весенней от взмаха прозрачной руки,
от невозможности жить (в) настоящем.

Я ухожу с головой, обращённой назад —
топкой тропинкой вдоль поймы. Ольшаник. Осинник.
В детстве мечтал я в рассыпанный солнечный сад
переродиться, но разве мальчишка осилит
святость и кротость, пожизненный долг естества,
нежность запретную? На одуванчик похожий
я сохранил только шёпот, которым листва
утром прощалась. Другое — грубее и строже.

Или яснее? Какая разлука кругом!
Капли, как пятки босые, от лунного блеска
переливаются, в тёплый пока ещё дом
катятся к счастью, которое, кажется, близко
 и неизбежно, как солнце.
                                   О если бы мне повториться
здесь, на земле, на притихшем весеннем Дону
страшно спугнуть одинокую взрослую птицу
и остаться совсем одному.



* * *

Между снегом и листьями — дни весёлого голяка.

На пролёте птица тундровая говорлива:

всхлипы, всклики лужёной глотки, заморского языка.

Дрогнувший глаз залива.

Память чужая. Связь золотых времён.

Воздух, стёршийся по краям дороги.

Наблюдаешь бессовестно, к созерцанью приговорён,

как грибы и ягоды, подбираешь слоги.

На заброшенной даче боишься злого ежа —

в детстве с тайным каким-то смыслом лазил по старым дачам —

хотя ёж давно подобрел и убежал

полон земли и плача.

Он бежит, и помнит его ветла,

как косынка жены светла.



* * *

Парусинило поле, и время тянулось к закату,
не пылила дорога — ещё сыровато в апреле,
но мошка уже липла к лучам языкатым,
и лучи тяжелели.

Проходи же скорее.
                   В покинутом мире
                                  спокойнее, проще.
 Загадай возвратиться в дегтярную горечь,
                                                          в запах бабьего пота.
 Пусть молчит одинокая голая роща:
речь твоя перелётными птицами стёрта.

Что ты вспомнишь: поля лиловатые,
стайка сонных, мигающих в небе скворцов,
и набухшие почки,
                        как бы виноватые —
тычутся в сумерки, словно в лицо.



* * *

                                Песня дрозда легко и довольно точно передаётся

                                 буквами и даже целыми фразами человеческой речи...
                                                                                 орнитолог А. Н. Промптов


На холодном закате дроздиная песня чище,
свободней, разнообразней иволги, соловья,
когда они прилетят, дрозд достроит жилище
и перестанет петь: теперь у него семья.

Да и зачем, если вокруг такое:
 от щёлканья воздух лопается, и из прорех
 стекает золото царственного покоя.
Насвистывать свою песню в эти мгновенья — грех.

Сидит дроздиха на яйцах, клюв приоткрывши,
терпеливо ждёт листовёртку, бронзовку, червяка,
и течение жизни становится шире, тише,
и слышно, как в глубине гнезда ворочаются века.

О ещё будет время! в июле, может быть, в первых числах
или к середине месяца. Все затихнут. И дрозд споёт:
столько в песне его надежды, нот светлых, чистых,
что птенцы навсегда запомнят, в собственный отправляясь полёт, —

«Фи-липп, фи-липп, при-ди, при-ди, чай-пить, чай-пить...»*
И дроздиха подумает: счастье такого дрозда любить.


*   По утверждению любителя певчих птиц И.К. Шамова (1876 год), некоторые крики дрозда можно передать словами: «Деньги есть! выпьём! Василий! кто велит!»



* * *

Пахнет дождём:
 не водой, а вином домашним,
веткой, отцветающим мхом апрельским.
Тёмное время — с пятницы на субботу,
                                              с субботы на воскресенье.
 Страшно.
 И разделить это время не с кем, конечно, не с кем.

гулкое и пудовое
 раздави меня как жука
 что мне делать здесь
если исчерпаны возможно языка

Вот она тяжесть последнего в мире сюжета.

Зацвели абрикосы. Небо низкое. Холодно. И ни одной пчелы.

Но мы, оказывается, переживём и это.





Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru