Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2020

№ 8, 2020

№ 7, 2020
№ 6, 2020

№ 5, 2020

№ 4, 2020
№ 3, 2020

№ 2, 2020

№  1, 2020
№ 12, 2019

№ 11, 2019

№ 10, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Ирина Александровна Евса (15 октября 1956 года), окончила Литинститут, автор двенадцати поэтических книг. Член Национального союза писателей Украины (с 1993 года), ПЕН-центра. Премия  Международного фонда памяти Бориса Чичибабина (Киев, 2000),  Международная литературная премия имени Великого князя Юрия Долгорукого за книгу стихотворений «Трофейный пейзаж» (Харьков, «ОКО», 2006); премия журнала «Звезда» (СПб., 2008); «Русская премия» (Москва, 2016) и Волошинская премия за книгу «Юго-Восток» (Москва, «Арт Хаус медиа», 2015). Предыдущие публикации в «Знамени» — № 11, 2016; № 9, 2017; № 11, 2018. Живет в Харькове.




Ирина Евса

Хор несогласных


Восьмидесятые


И нервный, тонкокожий Авербах,

и песня про лихого уркагана,

и мальчики, в задраенных гробах

плывущие из душного Афгана,

и дружб неразведённые мосты,

и происки писательских шарашек,

и первый самиздат, которым ты

не столько счастлив был, сколь ошарашен;

и неуменье мыслить на заказ,

и строчек разудалая незрячесть,

и шпик, что целый год беспечных нас

отслеживал, за спинами не прячась;

дробленье судеб и мельчанье зла,

зато деталь очистилась от плевел:

вот гусеница грузно проползла,

вот под углом пчела ввинтилась в клевер;

и мы, как рыбы тусклые текли

в полуистлевшем золоте распада,

и наспех нерестились на мели,

не помня с кем, не ведая, как надо,

в недвижный воздух тычась, как в стекло,

не чуя дна, не веря тем, кто сзади;

и, Боже правый, сорок лет прошло,

а трещина всё та же на фасаде,

и городская блёклая сирень

колеблется, своей стесняясь тени,

и снова на растяжке, как Сорель

стендалевский, душа в нестойком теле,

и гласные в затверженных азах

бессильны без наличия согласных,

и мальчики кровавые в глазах

пожизненно коней купают красных.



* * *

Путь, обескровленный, как «forever», из магазина «Дигма»

к дому, где каждый теперь — фонема, Немо или энигма.

По Чернышевской, по Маяковской — спринтерскими рывками,

спевшись одёжкой своей неброской с прочими ходоками,

сбившись на роль рядовой литоты, немолодой хористки, —

лишь бы тебя не заметил тот, кто хор подвергает чистке.

Вправду ли были азарт, застолья, читки, гулянья Невским,

если, у самого края стоя, за руки взяться не с кем?

Если, взбираясь к себе на пятый, слышишь не перебранку

там, где привычно сосед поддатый стряхивал пепел в банку,

не перекличку пилы и дрели, не дрожжевого теста

вздох предпасхальный, не дрожь апреля в мокрой листве, но вместо

лепета, клёкота птиц небесных — этих господних бомжей —

хор несогласных из братской бездны, что не боится больше.



* * *

Старики обживают улицу, как траншею,

осторожным шажком: налево, направо — зырк.

И у каждого колокольчик на тонкой шее

обездвижен и безъязык.

Им понятно, что бой неравен, а ров неровен.

Всё труднее дышать под маской беззубым ртом.

Срок просчитан, а колокольчик пронумерован,

вписан в ведомость, и его заберут потом.

Старики семенят, сбивая в ходьбе набойки,

так прозрачны в апрельских сумерках, что дитя

пробегает сквозь них, тинейджер летит на байке,

оперяются клёны, гривами шелестя.

Безнадзорные, сокращающие до мига

путь извилистый от собеса к небытию,

слышат музыку: это вслед им поёт Доминго

на балконе, как на переднем своём краю.

И покуда ты, в добровольной томясь тюряге,

в сотый раз подсчитав, как список смертей подрос,

кипятишь молоко, отхлёбываешь из фляги,

очевидное, словно мантру, бубня под нос:

что не Юлиус Фучик ты и не Януш Корчак,

твой сосед внизу

всё звонит, звонит в беззвучный свой колокольчик,

сглатывая слезу.



Последний снег


Паденьем прерывая гнёт,

собою прикрывая срам

щербатого асфальта, льнёт

к периметру оконных рам.


Сперва — бесшумно, по прямой,

потом — кося, сбиваясь вдруг

на шустрый шорох — как немой

фильм, на лету одетый в звук.


Летучей ратью альф, омег

он шерудит, смущая сны,

как будто мышь пустой орех

катает в полости стены.


Смотри: заезжий одессит,

с ветвями хлёсткими борясь,

в подвижном воздухе висит

и ножкой дрыгает, боясь.

А мимо — сухи и легки —

от вертикальности устав,

плывут в исподнем старики

с коронавирусом в устах.



* * *

Эстетика не в тренде у историка.

Бирнамский лес — пиши, архивный крот —

пошёл на Дунсинан. Силлабо-тоника,

умрёт. Верлибр умрёт.


Загнётся рэп, сменив на погребальное

косуху, мрак фингалом осветив.

Останется сплошное невербальное:

подвижные картинки и мотив.


Но перед тем уйдёт типаж авральщика,

прогульщика, глотателя поэм.

И тот, сын поварихи и лекальщика,

усилиями Клио ставший всем,


падёт в борьбе айфонов с ноутбуками,

покуда ты, рассудку вопреки,

сбежавшие нанизываешь буковки

на ось несуществующей строки.



* * *

Бронзовки, осы, пыльные плодожорки,

ящерки, головастики, голавли,

яхты, фрегаты, шлюпки, фелуки, джонки —

где они? Утекли

в плоской полоске света, в летучей влаге

ворохом охры в мелком лесном овраге,

щепками, головёшками на плаву,

струпьями лета, лопнувшего по шву.


Врунгели, уленшпигели, оцеолы,

дервиши, беспризорники, короли,

дерзкие чародеи бродячей школы —

где они? Утекли,

сгрудившись на корме одряхлевшей барки,

где посылает «SOS» головастик в банке

азбукой Морзе всем старикам земли,

прячась под курткой у китайчонка Ли.


В тёмных запрудах, в заводях неопрятных,

переливая «некогда» в «никогда»,

лица листвы в прожилках, в пигментных пятнах

перед концом разглаживает вода.

И проступают вдруг, как на общем фото,

скулы, носы, веснушки. Вполоборота

кто там свистит беззвучно щербатым ртом —

Гек или Том? Да ладно! Конечно, Том.



* * *

Она сама ещё не решила: стара или молода,

подножье это или вершина, оттуда или туда.

Не знает: вiдповiдь или запит, цветенье или жнивьё.

Ещё ей мнится: Восток и Запад сражаются за неё.


Восток назойлив и неопрятен: обидчивый, острый, злой.

На кой ему этих впадин, вмятин, отметин культурный слой?

Грозит: в объятьях слегка придавим, намнём невзначай бока.

А Запад хочет её с приданым, которого нет пока.


Кося под розовую овечку, тугим завитком тряся,

она стоит, колупая печку, вздыхая, такая вся.

И вместо вдумчивого ответа играющим в поддавки

нестройно в ней дребезжат от ветра пугливые позвонки.


Несушка квохчет, ромашка вянет, вьюнок залепил окно.

Один залюбит, другой обманет, а третьего не дано.

То страшно ей, то смешно до колик. То людно, то пусто вдруг.

Где Север — въедливый трудоголик? И где прощелыга Юг?


С носка на пятку, с носка на пятку покачиваясь, дрожа,

она уже представляет схватку, сверкнувший рывок ножа,

победный стяг боевого братства, ликующее лицо.

Но видит жёлтые пятна рапса, невзрачное озерцо,


машину, облаком серой пыли сползающую с холма.

Слиняли все, а её забыли: мол, дальше сама-сама —

батрачкой, выскочкой, одиночкой, сквозь высохшую листву

белея выгоревшей сорочкой с барвинком по рукаву.


                                                                                                   Харьков




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru