Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2020

№ 8, 2020

№ 7, 2020
№ 6, 2020

№ 5, 2020

№ 4, 2020
№ 3, 2020

№ 2, 2020

№  1, 2020
№ 12, 2019

№ 11, 2019

№ 10, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Геннадий Александрович Русаков (15.08.1938), окончил (1958) суворовское военное училище, учился в Литинституте, ушёл со второго курса, окончил 1-й Московский педагогический институт иностранных языков (1966). Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке (1967–1973; 1977–1982), в Москве в Комитете за европейскую безопасность (1973–1975), МИД СССР (1975–1977), Секретариате ООН в Женеве (1985–1989).   Премия Аполлона Григорьева, «Венец», национальная премия «Поэт» (2014). Предыдущая публикация в «Знамени» № 12, 2018. Живёт в Нью-Йорке.




Геннадий Русаков

Рабочие лошади МИДа…



1.

Опять дожди с двенадцати до двух,

а дальше ветер, хлопанье полотен,

косое зренье, ненадёжный слух …

И воздух, словно гуттаперча, плотен.

Едва сквозит на пойме краснотал.

Опять готовит свадьбы осень-сводня.
А то, что раньше ангел нашептал,

уже почти не помнится сегодня.

Над ближним полем кружит вороньё.

Видны деревьев сдержанные лица.

Ну, приходи, прощание моё,

раз ничего уже не повторится:

ни вереница  второсортных дней,

ни карканье над падалью в распадке…

Ни жизнь моя и этот ветер в ней,

с размаха бьющий прямо по сопатке.


2.

Голова работает неплохо —

куча завирательных идей.

Только память стала, как у лоха,

а не как бывает у людей:

тут и там провалы и прорехи,

и сплошное сито-решето,

будто кто-то явно для потехи

мне подсунул явное не то:

быт не тот, не те года и люди.

Я не то и помню, и пишу.

И уже не так в словесном блуде

завершать начатое спешу.

Боже мой, как быстро поменялось

всё, что было некогда, тогда!

А как звонко женщина смеялась

в те, уже тогдашние, года!


3.

Творенье снова встало на места:

и дождь прошёл, и время подобрело.

И я вполне могу дожить до ста,

поскольку в этом жизнь поднаторела.

Но мне не надо: долго, ни к чему —

потратишься на харч и медицину.

К тому ж, по разуменью моему,

я всех и вся уже вот-вот покину…

Оборван хлястик бестолковых дней.

Расхристаны намокшие дороги.

И мне издалека ещё видней

моих лесов застуженные ноги.

Есть только время, больше ничего.

Всё прочее — для ориентировки:

названья, цифры, кто, кому, кого…

И времени приподнятые бровки.


4.

Кто я вам, вершители судеб?

Вы меня, похоже, проглядели,

хоть я рядом с вами ел свой хлеб,

состоял при очень важном деле:

жил в мои лихие времена

и считал, что я за них в ответе…

Там всего кишело до хрена:

жили недолюбленные дети,

помирали матери-отцы,

сотворение неслось по кругу.

И едва рождённые птенцы

сообщали новости друг другу…

Кто я вам и кто вы нынче мне

накануне позднего ухода

в этой обезумевшей весне

этого неправедного года?


5.

Плотный дождь не стихал до полудня

и растратил трёхдневный запас.

Но в его заурядные будни

по ошибке вписали и нас.

Мы побудем, а после забудем —

дождь почти что совсем отгудел.

Нас другие совместные люди

пригласят для хозяйственных дел.

И лягушка, душа из болота —

несравненная Марья-краса,

прокричит нам невнятное что-то,

по плечам рассыпая власа.

Непременное нынче случится:

катаклизм или солнцеворот.

Чёрный ангел по небу промчится,

поднимая народ на народ.


6.

Осточертевшие прогнозы —

дожди с простудой или без.

И дней бессмысленные позы

на фоне стираных небес.

Но я привык: я тут прописан

на весь кубический метраж.

Я тут тесал, писал и писал,

иерархически не ваш.

И были годы мне просторны,

но врастопыр — как буква «ща».

И пели девушки-валторны,

гортанью нежно трепеща.

Привет вам, будущие жёны,

у ваших жизненных начал!

…И ветер длинно-протяжённый

мои столетья размечал.


7.

Всё будет, граждане, как надо:

всё в самый смак и прейскурант.

Кому положено — награда.

Кому покуда красный бант.

Ей-богу, тут не до разборок:

дают  — бери, а то сопрут.

Прошёл автобус в девять сорок.

В селе внизу спустили пруд.

Сосед базарит с продавщицей:

в чекушке обнаружен скол.

Как тут от жизни не тащиться,

поставив ей законный кол

за неуменье и незнанье,

за не отсюда и не так...

За неуместность вспоминанья

всего, что прожито не в такт.


8.

Окошки вымыты до блеска.

Светило вверх вознесено.

И сам я, старая железка,

сегодня с миром заодно.

В нём всё продумано и ладно

(как намечалось в чертежах):

и этот запах шоколадный,

и плеск на верхних этажах.

Уж так положено в природе:

всё, что растёт — созреет в срок.

В природе словно в огороде:

от каждой лунки будет прок.

И счастье самоочевидно,

и день без повода хорош.

А сбоев сердца просто стыдно…

И пальцев старческая дрожь.


9.

Когда сойдёт вода, останется земля.

И я опять на ней, на самой кромке, слева.

А дальше Божий мир, ракитник, тополя.

И родичи глядят без ропота и гнева.

Когда сойдёт вода, останусь только я.

А родичи не в счёт, у них другие планы

на нижних этажах иного бытия,

где птицы-воробьи, менты, аэропланы.

Там коммунальный быт и скудные харчи,

тамбовский недород, воронежская зона.

Там на расчёсках марш гундосят щипачи —

наверное, опять Феликса Мендельсона.

…Подростковая дурь — не помню ничего.

Забыл, и затоптал, и не пометил места.

Я помню только день рожденья своего.

Ещё расстрельный ров на полпути до Бреста.


10.

За ветром туча пролетела,

не разбирая, что и где.

И моря медленное тело

слегка сместилось на воде.

А день уже дождём подмочен.

И громко пахнет Божий мир

травой не сохнущих обочин,

к дорогам жмущихся впритир.

Прибой, рапаны, запах йода…

Едва маячат корабли —

пейзаж немыслимого года,

уже в немыслимой дали,

где счастье, молодость, удача,

высокий день в чужом окне:

всё то, что так или иначе

предназначалось только мне:

неслось навстречу в птичьем плеске —

в один замах оборвалось.

И на Господней хлеборезке

мне пайки больше не нашлось.


11.

Ночью встать часа в четыре

(волчье время, самый сон).

Сквозняки живут в квартире

на правах живых персон:

дуют в окна, лезут в щели,

в тишине скрипят дверьми.

И чуть слышно, еле-еле,

долго тянут ноту «ми».

Встать, увидеть вполприщура

(зреньем, смятым ото сна):

на бугре соседка-дура —

мёрзнет тощая сосна.

Волчье время, стынь и стужа.

Нищей старости приход.

Завтра будет только хуже:

завтра будет Новый год.


12.

Пусть ни мычит ни телится погода —

раз ветер есть, мы в мире не одни:

он сходит по ступеням с небосвода,

гася над нами шаткие огни.

Кто научает сердце восхищенью

и утешает запахом травы?

Кто пролетает воробьиной тенью,

обдав плесканьем с ног до головы?

Мой ветер там, за памятью утраты,

на самом дальнем выступе земли,

где проступают жилистые страты

и брошенных столетий горбыли.

Где женщина в предчувствии разлуки,

моей судьбе уже не по плечу,

навстречу ветру вскидывает руки

и говорит: — Я нынче улечу. —

И улетает с четырьмя ветрами,

уходит ввысь, утрачивает след —

над памятью, над счастьем, над дворами…

Над всем, что было. И над всем, что нет.


13.

Голодный мир стоит вокруг меня.

Уйди, отстань, я добираю крошки!

Уже давно схоронена родня.

А, может, перемёрла понарошке.

У Бога нет покинутых детей.

Он всем Отец и я Господний отпрыск —

детдомовский синюшный грамотей,

вчера отпущенный в бессрочный отпуск.

Недобрый мир стучит в моё окно.

Не подаём, самим едва хватает!

Но это всё прошло давным-давно…

Вон тень на стенке понемногу тает.

Хозяин, укрепи и накорми!

Я принесу с собой свою посуду.

Лишь дай ещё пожить между людьми!

А помирать я в одиночку буду.


14.

Я в этом мире братьев и сестёр

был мало кем по младости замечен,

поскольку не сектант, не бузотёр,

а так себе — кого и вспомнить нечем.
Не шумный, в целом. Или глуповат.

Читал помногу, но без результата.

И очень долго, слыша слово «ватт»,

считал его супругом слова «вата».

Короче, тоже был не без проблем

и при своём малоформатном весе,

жил где-то там, где не живут совсем —

в каком-то непонятном Мелекессе.

И ничего: терпел и даже рос.

Но рано помер: вроде б, от поноса…

А вот теперь, естественно, вопрос:

Зачем я жил? Для счастья, без вопроса.


15.

Всё, как надо, с июлем решилось:

полной мерой дождей и тепла.

Он закончил проверку на вшивость

и теперь закругляет дела:

завтра август, мой месяц-гулёна —

Спас, малина и вишня в окно,

крупнорожие листья у клёна

и закатов немое кино.

Здравствуй,  месяц распаренной плоти,

тучных чресел и пьяной воды,

паутины в свободном полёте,

пять удач на четыре беды!

Как, однако, нас жизнь обломала

похоронкой и драной сумой…

Здравствуй всё, что и поздно, и мало!

Всё, что Господи боже ты мой…


16.

Задумчивые птицы в осенних городах.

Задумчивые птицы сидят на проводах.

Сидят в дождях и хмури, и днём и в темноте,

как ноты в партитуре на разной высоте.

Их бьют ветра и стужи, сечёт нещадный град.

Им плохо или хуже, а всё равно сидят.

Им лучше б разместиться в обобранных садах…

Задумчивые птицы сидят на проводах.


17.

Опять сорочьим скорострелом

трещат провислые кусты.

Я жизнь живу, и между делом

черкаю белые листы.

А в них – как было или надо:

слепые выкладки судьбы,

гвалт мелекесского горсада,

послевоенные жлобы,

сиротство, нищенство, Самара,

сквалыжный запах пристаней…

Эх, жизнь, залапанная шмара,

со всею бестолочью в ней!

Но ты неси меня, удача,

мой птичий лёт-закрой глаза:

чтоб выше счастья, выше плача —

туда, куда глядеть нельзя.

Где так натоптана дорога,

куда ушли отец и мать…

Но ради бога, ради бога,

не надо больше вспоминать!


18.

Тихий дождь почти что шепотком.

Хмурый день, любимая погода.

Сесть за стол, подумать ни  о ком,

позабыть число и время года.

И вздохнуть, как будто после слёз —

словно кем-то понят и утешен.

Но ведь всё взаправду и всерьёз —

стар и глуп, к тому же не безгрешен:

жил, как мог (под шустрых не кося),

допускал посильные излишки,

чтобы жизнь, пока ещё не вся,

исправляла их без передышки.

Как любил я, всё же, эти дни!

Стынь и ветер, слякоть по дорогам…

Никого, а будто не одни:

будто разговариваем  с Богом.


19.

В те годы я был заурядной длины,

довольно потёртого вида,

какими по должности быть и должны

рабочие лошади МИДа,

где я начинал как второй секретарь

в компании языковедов.

(Увы, без особого блеска, как встарь —

не Тютчев и не Грибоедов).

Простые работники сферы услуг,

притом не из самых ретивых,

мы жили, как жили другие вокруг,

но всё же в кооперативах.

Работа была не деньгою мила,

а вечным шатаньем по свету:

конечно, по службе, конечно, дела…

У многих и этого нету.

Как следствие, ранний скептический склад,

неверие всяческой прессе,

прилеты-отлёты с часами не в лад…

И всё  при порядочном стрессе.


20.

В Никосии живут неказистые,

как и прочий убогий народ:

шелупонь и язычники чистые...

Поглядишь — на уроде урод.

Во Флоренции — флора без фауны

по причине известных причин.

А датчане — не дачные дауны.

Загреб — город, а вовсе не чин.

Финны вечно не ладят с Афинами.

На Бермудах не все мудаки.

Дельфы не воевали с дельфинами.

Висла просто названье реки.

А в Италии тонкие талии.

И не Кура, а всё же Кура.

В Вене — веники. Ну, и так далее…

В Бухаресте бухают с утра.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru